Глава 11

КлайдУтро, моя квартира. 08:03

Она двигалась по квартире, будто здесь жила годами — тихо, ловко, не спрашивая. Взяла чашку, вчерашнюю, с засохшим чаем. Помыла, вытерла, поставила обратно в шкаф. В этом было что-то... почти демонстративное.

Я сидел на подоконнике, с сигаретой, за спиной — свет утреннего Лос-Анджелеса. Он был блеклый, серый, как пыль на старых открытках. Всё было выцветшее этим утром. Даже она.

— Мне нужно в квартиру, — сказала она, не поворачиваясь. — Забрать вещи. Пока не вынесли на помойку.

Я затянулся. Медленно. В комнате пахло табаком и чем-то тёплым, женским. Что-то, чего тут раньше не было.

— Я не прошу, — продолжила она, уже громче. — Я пойду сама.

— Нет, — сказал я. Просто. Ровно.

Она повернулась. В рубашке до колен, босиком, волосы спутаны. Никакой сцены. Но глаза — дерзкие. Чёрт бы их побрал.

— Это приказ? — язвительно.

— Это решение.

— А если я против?

— Тогда я поеду за тобой.

Молчание. Она скрестила руки на груди, посмотрела в сторону. Потом выдохнула — как будто уступила не мне, а головной боли.

— Чёрт с тобой. Только не суйся в мою комнату. Там... тесно.

Я кивнул. Как будто мы заключили сделку.

⸻

Южный Лос-Анджелес. 09:11

Двор был облезлый. Пожелтевшая трава, ржавые почтовые ящики. Город, уставший прятать свои беды. Она вышла первой — в коротком пальто, босоножках на ремешке и с лицом, которое просило только одного: «не трогай меня».

Я шёл за ней. Спокойно. Курил.

Лестница скрипела под нашими шагами, будто злилась на нас. Дверь её квартиры была с перекошенным глазком. Она открыла замок, вошла, я остался в проёме. Стал, как тень. Я знал такие квартиры. Здесь спят с ножом под подушкой и никогда не закрывают окна — потому что душно.

Она собирала вещи быстро. Балетные туфли. Ленты. Флакон духов с отколотой крышкой. Старую пачку — мятая, но целая. Всё шло в чемодан. Без эмоций. Как будто выкидывала.

Я затянулся, не двигаясь с места. Курил, глядя, как она сворачивает гетры.

— Не думала, что ты из тех, кто сопровождает до двери, — бросила она, не оборачиваясь.

— Я не из тех.

— А из каких?

— Из тех, кто остаётся у двери.

Она усмехнулась — горько. И вдруг... за дверью послышался голос.

— Нора? Это ты?

Женщина. Голос сиплый, как будто выкурила всю жизнь через папиросу. Хлопнула дверь сверху, спустилась на ступеньку. Появилась в проёме. Соседка. Волосы на бигуди, халат в пятнах. Её взгляд на мне задержался. Она знала, что я не отсюда.

— Нора Кроу, — сказала она. — Всё в порядке, дорогая?

Я посмотрел на Лулу. Нет — на Нору.

Она застыла. В спине — жёсткость. Но не испуг. Скорее... раздражение.

Я сделал шаг внутрь.

— Нора? — переспросил я. Тихо, как будто пробую имя на вес.

Она медленно обернулась.

— Да, — выдохнула. — Нора Кроу. Это моё имя.

— Лулу — сценическое, — вставила соседка, будто ей был важен вклад.

Нора посмотрела на неё, как на привидение, которое пришло не вовремя.

— Всё в порядке, миссис Хант, — сказала она. — Мы уже уходим.

Женщина пожала плечами и исчезла. Мы остались вдвоём.

Я смотрел на неё. На лицо, которое теперь называлось иначе.

— Почему Лулу?

— Потому что звучит глупо. Легко. Никто не ждёт ума от девочки по имени Лулу. А от Норы — ждут.

— Кто?

— Все, кто когда-либо думал, что я стану чем-то большим, чем просто пара ног на сцене.

Я медленно затушил сигарету об подоконник. Оставил след.

— А ты хочешь быть больше?

Она посмотрела мне в глаза. Прямо. Почти вызывающе.

— Я хочу быть настоящей.

Я кивнул.

Подошёл. Взял у неё чемодан, вытащил из рук, как будто она была ничем не нагружена. Развернулся.

— Пошли, Нора.

Она шла за мной молча. На улице снова начинался дождь.

⸻

Моя квартира. 10:24

Она вошла первой. Я закрыл дверь.

— Надолго?

— Не знаю, — ответила она. — Зависит от того, когда ты снова начнёшь молчать, как камень.

— Я всегда молчу.

— Вот именно.

Она уселась за стол. Смотрела в окно. Пальцы дрожали едва заметно.

— Теперь ты знаешь, кто я, — сказала она, не глядя. — И что теперь?

— Теперь я знаю, как тебя зовут.

— А разве это что-то меняет?

Я налил ей чаю. Без сахара. Без молока.

Поставил перед ней чашку. Сел напротив.

— Ты можешь уйти, когда захочешь, Нора, — сказал я.

Она смотрела на чашку. Долго. Потом — на меня.

— Тебе не интересно, кто я была? Что именно со мной делал Корниль?

Я молчал.

— Конечно, не интересно, — сказала она сама себе. — Ты же просто... убиваешь.

— Я не интересуюсь прошлым. Оно уже случилось.

Она выдохнула. Медленно. Почти сорвано.

— Иногда ты звучишь так, будто у тебя осталась душа. Но только на две минуты.

— Этого достаточно, — сказал я.

Квартира. 11:02 утра

Она металась по комнате, будто в ней внезапно вспыхнул пожар. Тонкие плечи, обнажённые вырезом сорочки, дрожали от возбуждения — не страха, нет, — от паники, накатившей в одно мгновение. Она остановилась в центре, будто её ударило током.

— Чёрт, — выдохнула она, и голос её был острым, как скол на хрустальном бокале. — Лебединое.

Я перевернул страницу газеты. Уголком глаза видел, как она прижимает ладони к вискам. Пальцы дрожали, словно не от холода, а от бессильной злости.

— Лебединое чёртово озеро! Через два дня! — Она развернулась, и пол сорочки взлетел, как дым. — У меня нет костюма, понимаешь?

Я не ответил.

Она зашла вглубь комнаты, на ходу заглядывая под кресло, в углы, в ящик тумбы, будто костюм мог чудом оказаться здесь, среди моих патронов и полупустых бутылок. Вся её грация — расплавленная, истеричная, театральная — сейчас была не игрой. Это была агония артистки, лишённой последнего инструмента — сцены.

— Ничего. Ни пачки, ни перьев, ни денег. Ничего! — Голос её был почти срывистым. — Я рассчитывала на Уоррена, у него был вкус... — Она усмехнулась, так, будто только что вспомнила, что у этого вкуса были руки. — Отвратительный, конечно, но деньги были. А теперь...

Она осеклась. Комната замерла.

Я слышал, как стрелка часов на стене щёлкнула вглубь следующей минуты.

Она снова заговорила, чуть тише:

— Ты меня вообще слышишь?

Я перевернул страницу, медленно, почти демонстративно. Пальцы оставили смятый след на дешёвой бумаге.

— Слышу, — сказал я спокойно.

Она подошла ближе, наклонилась через спинку кресла, встала так, чтобы попасть в поле зрения.

— И что? Убийце плевать, да? Танцуй хоть в ночной рубашке — главное, не мешай, верно?

Я отложил газету, сложил, будто это было нечто важное — некролог, возможно. Поднялся с кресла, чувствуя, как в груди нарастает раздражение — тихое, привычное, густое, как дым от сигары.

— Собирайся, — сказал я.

— Куда?

— Вниз, — бросил через плечо и пошёл к двери.

— Прекрасно, — крикнула она в спину. — Даже лучше, чем «заткнись». Очень по-джентльменски.

Я захлопнул за собой дверь. Голос её ещё звенел в ушах, как рояльный аккорд — нестройный, но сильный.

⸻

Бутик на Уилшир. 11:57

Там всё было выкрашено в цвета косметичек и перламутровых грёз. Салон пах пудрой, лавандой, утренним лоском, которого нет в настоящем мире. Пространство создавалось не для жизни, а для отражения в витринах.

Она скользила между вешалками, легко, будто снова была на сцене. Пальцы касались ткани, как струны — легко, но точно. Даже в злости — она оставалась танцовщицей.

Я стоял у стены, сжав зубы. Сигареты не было. Виски не было. Только мягкие тона и глупые разговоры продавщиц. Мне хотелось обратно — в бетон, в дождь, в запах гари и крови. Здесь всё было слишком чистым. Фальшивым.

— Эта слишком тяжёлая, — сказала она, сжимая пачку цвета светлого металла. — Буду в ней как консервная банка.

Я не ответил.

— А эта — как бельё покойницы. Хочешь, чтобы меня вынесли под вальс?

Я молчал.

— Ты, может, скажешь хоть слово?

Я посмотрел на неё. Лицо её — светлое, бледное от усталости, губы покусаны изнутри. Но взгляд — твёрдый, вызывающий.

— Ты же уже выбрала, — тихо сказал я.

Она закатила глаза, резко выдохнула.

— Чёрт, да. Эта. С тюлем. Как будто плакала всю ночь, но всё равно вышла на сцену. Прекрасно.

Продавщица подошла, изогнутая и вежливая, и забрала выбранное. Девушка посмотрела на меня, нахмурившись.

— Не надо. Я... Я найду способ расплатиться. У меня есть украшения. Ну, были.

Я уже доставал бумажник.

— Это не про деньги, ясно? — прошипела она, будто я плюнул ей в душу.

Я расплатился. Тихо, спокойно. Без демонстраций.

Она схватила пакет, будто это был трофей войны. Пальцы побелели.

— Ты купил, потому что думаешь, что теперь имеешь право командовать? — спросила она едва слышно.

— Я купил, потому что ты ноешь слишком громко.

Она ничего не ответила. Только подняла голову, как на сцене, и пошла первая — прямо, гордо, словно не вырвала себе кусок сердца за эти десять минут.

⸻

Машина. 12:32

Мы ехали по Уилширу. Улицы были пыльными, как старые ленты кинохроник. В салоне — тишина. Почти. Потому что она не могла молчать.

— Знаешь, в третьем акте белый лебедь должна быть почти прозрачной. Как снег на воде. А чёрный — будто кровь под ногтями. Я танцую обеих. Понимаешь? Это не просто... Это разрыв. Это война внутри.

Я смотрел на дорогу. Не потому что она была важна. А потому что её слова были опаснее.

— Раньше я думала, что хочу быть чёрной. Страсть, ярость, огонь. Но сейчас... — она замолчала на секунду. — Сейчас мне ближе белая. Уставшая, умирающая, но не сдающаяся. Тихая.

Машина шуршала по асфальту. Солнце било в лобовое. Она продолжала — про свет, про вуали, про силу, которая приходит не с криком, а с молчанием.

Я не перебивал. Только слушал.

И думал, что, может быть, всё это — не просто шум в её голове.

Может быть, это способ выжить.

Квартира. 18:43

Домой они вернулись без слов. Лос-Анджелес догнивал к вечеру — на стекле скользил багровый свет от вывесок, на улице шуршал тёплый, будто пыльный ветер. Клайд шёл первым, молча отпер дверь, пропуская её внутрь. Пачка была в бумажном пакете, который она держала как ребёнка — неловко, но трепетно.

Он бросил ключи на консоль. Куртка повисла на спинке кресла.— Я в душ, — пробормотал он и скрылся в ванной, а она осталась в тишине — стоя посреди комнаты, оглядываясь, будто примеряла пространство на сцену.

Через полчаса она исчезла за дверью спальни, и снова появилась — уже с пачкой в руках, босиком, в тонком чёрном трико, обтягивающем тело, как кожа. Волосы были заколоты небрежно, одна прядь упрямо спадала на висок.

Клайд сидел в кресле, затягиваясь сигаретой. На коленях лежал пистолет: он разбирал его, протирал ствол. Это был привычный вечер, тихий, как и все — до тех пор, пока её голос не разрезал воздух:— Мне нужна середина комнаты.

Он медленно поднял взгляд. Она уже отодвигала кресло, толкнула его коленом — и, разумеется, журнальный столик дрогнул, пошёл вбок и накренился. С него с глухим звоном посыпались пепельница, зажигалка, полбутылки виски и старый том Библии, который он когда-то подобрал на улице — из суеверия.

— Что ты, чёрт подери, делаешь? — раздражённо бросил он, вставая.

— Ребристая ты башка, — отрезала она, не оборачиваясь. — Сказала же: середина комнаты. Я — балерина, не твоя любовница в халате. Мне нужно пространство.

Он замер, щёлкнул языком, уронил ветошь. На секунду показалось, что он сейчас разразится чем-то резким — но просто выдохнул через нос, снова сел, бросив только:— Мрак.

Она отбросила последнюю табуретку ногой. Пачку надела уже здесь — быстро, уверенно. И вдруг... всё изменилось.

Не её тело — оно и без того было грацией. Не освещение — оно всё ещё было тусклым, ламповым, с рыжим оттенком тени. Нет. Изменилось что-то в её лице.

Глаза.Они загорелись.Словно в ней щёлкнул выключатель, словно сейчас в этой пыльной, мужской комнате с пропахшими порохом стенами она вдруг вошла в свой храм.

Клайд отметил это мимолётно, как что-то второстепенное — не имеющее к нему отношения. Как огонь за стеклом: красиво, но далёко.

Она встала в пятне света от лампы. Сделала шаг, ещё один. Развернулась на носках, вытянула руки. Тонкие пальцы — как крылья. Движения — будто прорезали воздух. Затем пируэт. Невысокий, резкий. Она ошиблась в балансе, засмеялась.

— А сцена бы мне за это врезала, — бросила с улыбкой. — Дека, как кость в горле. А тут ковёр — и я царица.

Клайд хмыкнул. Она подошла ближе, ткнула пальцем в его пистолет.— Это твой инструмент? Ну так вот, вот это — мой.

Она выпрямилась, встала в пятую позицию и снова закружилась, будто издеваясь — над страхом, над бытом, над всем, что могло её разрушить. И, смеясь, соскользнула на ковёр, рассыпав волосы.

Он смотрел, не шевелясь.Она смеялась, как девчонка, а не как женщина, пережившая убийство, прикосновения, страх. В этот вечер она жила.

Он потушил сигарету.— Убери потом обратно.

— Угу, как скажешь, мистер убивака.

Она перевернулась на спину, руки в стороны, глаза в потолок. Пачка переливалась, как лёд. Свет бил в лицо, и он видел — слёзы в уголках её глаз. Не от боли. Не от счастья. Просто оттого, что, возможно, это был единственный вечер за долгое время, когда она снова была собой.