Глава 8

НораКвартира на втором этаже. 8:12 утра. Лос-Анджелес.

Свет с утра серый, будто кто-то развёл краску на палитре и передумал. Шторы полураспахнуты, улица жужжит приглушённо — так жужжит только Лос-Анджелес: как старая пластинка с шипением. Я лежу на боку, закутавшись в тонкое одеяло, и курю. Табак распадается в лёгких медленно, как прах.

На прикроватной тумбочке — пачка «Chesterfield», обломанный карандаш и визитка. Белая, с выдавленными буквами. Уоррен Корниль. Бархатный шрифт, ровные углы. Уверенность в четырёх сантиметрах картона.

Фрэнк сунул мне её после концерта. Не спрашивая. Просто сказал: «Он любит девушек, которые не дерутся за крошки». И добавил: «Зайди. Или сиди в своей дыре дальше, если удобно».

Я не сразу взяла.

Но потом... взяла.

Потому что, чёрт возьми, Фрэнк прав. Никто не хочет видеть на сцене девчонку в поношенном трико и стёртых пуантах. Даже если у неё ноги, как у Фонтейн. Даже если она делает пируэт так, будто родилась в нём.

Я стряхиваю пепел прямо на пол. Мне всё равно. Эта комната — не я. Я — не она. Я — та, что сегодня снова будет стоять у станка, будто всё ещё можно что-то доказать.

И всё же я смотрю на визитку. Смотрю долго. Потом поднимаюсь, грею воду на плите и умываюсь в раковине, как дешёвая актриса в гримёрке перед последним дублем.

Надеваю чёрное платье — сдержанное, узкое. Без рюшей, без сердца. Шляпу — ту, что чуть перекрывает левый глаз. Красную помаду. Два кольца. Одно — мне не принадлежит, второе — не знаю, откуда.

Такси пахнет бензином и потом водителя. Он курит без остановки, и мне нравится, что не задаёт вопросов. Город за окном — как выцветшее кино. Люди двигаются, но не дышат. Светофоры моргают бессмысленно.

— Вам сюда? — спрашивает шофёр, тормозя у дома на Хайленде.

Я киваю. Плачу — с мелочью, с презрением.

Дом — дорогой. Из тех, где окна не открываются, а ковры — мягче, чем совесть у бульдога. Лифт зеркальный, в нём я вижу себя и кого-то ещё. Кого — не знаю. Может, ту, что танцевала на пуантах, пока ноги не начали кровоточить.

Кабинет Уоррена Корниль. 10:42 утра.

Он ждёт меня, сидя в кресле. Стул обит кожей. Он — в костюме из мягкой шерсти, туфли сверкают, пальцы играют кольцом на мизинце. Волосы зализаны назад, но на висках седина. И улыбка — та, что никогда не доходит до глаз.

— Мисс Кроу, — произносит он с вкрадчивой ленцой. — Я ждал Вас.

— Я опоздала?

— На шесть лет, если честно. Но ничего. Ещё можно всё исправить.

Я не улыбаюсь. Я никогда не улыбаюсь таким. Только сжимаю сумочку сильнее.

Он подаёт мне стакан — не спрашивая. Виски, лёд, капля чего-то фруктового. Я пью, чтобы руки не дрожали.

— Знаете, — продолжает он, подходя ближе, — я видел Вас на сцене. Ваши линии... они вызывают эстетическое восхищение. И ещё пару менее благородных реакций, но об этом позже.

— Лучше сразу, — говорю я. — Я не люблю сюрпризов.

Он улыбается шире. Берёт меня за подбородок — кончиками пальцев.

— Прямолинейная. Как я люблю.

Я скидываю его руку.

— Вы хотели покровительствовать. Так вот: я не шлюха. И если хотите, чтобы я выгуливала Вашу руку на балетных премьерах — значит, платите. Но без щупанья, без поцелуев и без ложа. Пока.

— А если мне захочется большего?

— Тогда Вы меня не получите вообще.

Он смотрит на меня. Долго. Словно проверяет, не моргну ли. А я не моргаю. Я знаю, с кем говорю.

— Сколько?

— Сначала — квартира. С ремонтом. Потом — костюмы. Репетиционный зал, если возможно. Дальше — посмотрим.

Он берёт телефон и что-то диктует секретарю. Механично, без лишних слов.

— Вы — бесстыдная, — говорит он, оборачиваясь.

— Я — выжившая.

— Тогда выпьем за выживание.

Он подаёт второй стакан. Мы чокаемся.

Я пью, не отводя взгляда.

Потому что если уж продавать себя, то хотя бы дорого. Хотя бы красиво.

Хотя бы стоя на каблуках, с помадой цвета крови и с прямой спиной.

Гостинная особняка на Хайленде. 12:43

— ...Так значит, мы договорились, мисс Кроу?— Похоже на то.

Голос у меня ровный, но пальцы напряжены. Уоррен Корниль откидывается на спинку кресла, потягивая бурбон из тяжёлого, толстого бокала. Он сидит небрежно — как человек, который привык получать всё. Пиджак расстёгнут, галстук чуть ослаблен, и в каждом движении — прямая угроза, завёрнутая в вежливость.

— Вы поразительно... сообразительны, — произносит он, задерживая взгляд на моих коленях. — Далеко не каждая девушка умеет слушать.

Я поджимаю губы, не отвечаю. На мне серое пальто, немного великоватое, но подчёркивающее талию. Под ним — чёрное платье до колен, из старого, но добротного крепдешина. Волосы собраны в высокий пучок, губы выкрашены в вишнёвый. Всё подчёркнуто намеренно: ни намёка на легкомыслие. Только холод и контроль.

— Вам стоит улыбаться почаще, — продолжает он. — Улыбка на женщине — как шёлк на стали.

— Сталь гнётся не от шёлка, мистер Корниль.

Он смеётся, чуть хрипло, медленно. Его пальцы — с тонкими золотыми кольцами — касаются мизинцем края бокала.

— И всё же. Я надеюсь, мы будем... полезны друг другу.

— У Вас странное представление о пользе.

— Зато очень точное.

Он встаёт, подходит к столу, открывает шкатулку — из тех, что предназначены для сигар. Достаёт один из белоснежных, тонких конвертов, с перевитой золотой печатью.

— Ваш первый «аванс», — говорит он, протягивая. — Платья. Обувь. Репетиции. И, возможно, немного шампанского.

Я беру конверт. Пальцы дрожат — не от страха, от ярости. Но я улыбаюсь. Так же, как улыбалась на приёмах — тем, кто щипал меня за бедро и шептал в волосы.

— Спасибо, — говорю.

— Это слово вам придётся говорить часто, — отвечает он. — Но, если будете умной девочкой, говорить его вы научитесь красиво.

Я поднимаю голову. Смотрю в глаза. Без улыбки.

— Я уже умею быть красивой. А умной — я родилась.

— Тем интереснее будет вас сломать.

Молчание. Он делает шаг, ещё один — и вдруг оказывается рядом, слишком близко, его духи пахнут кожей и холодным чаем. Он берёт мою руку — и мягко подносит к губам.

— До скорого, Нора.

Он целует воздух над моей кожей, но мне хочется вытереть ладонь о подол пальто.

Я разворачиваюсь и ухожу — с прямой спиной, сдержанным дыханием и звоном каблуков по мрамору.