Глава 3

Нора23 октября 1948 года, Лос-АнджелесУлица между студией и клубом "Solitaire", 18:45

Пальцы обжигает тепло бумажного стаканчика. Кофе дешёвый, но горчит приятно — как упрёк, к которому давно привык. Улица подсвечена вывесками и сигаретами: всё мерцает, мигает, исчезает. Асфальт мокрый после дневного дождя. Воздух пахнет пылью, гарию и выдохшимся бензином. Город делает глубокий вдох перед ночью.

Я иду между Кэсси и Шугар — одна справа, другая слева. Каждая в своём пальто, в своих мыслях, но шаг держим общий.Кэсси что-то жует и ругается на свои чулки — мол, новая стрелка. Шугар хохочет и рассказывает, как кто-то оставил ей на сцене букет из сигарет и записку с номером. Она говорит это с гордостью, но в голосе слышен привкус усталости. Мы все устаём по-разному.

— А ты что, Лулу, — говорит Кэсси, хмурясь. — Сегодня без драгоценного спонсора?

— Сегодня без драгоценностей, — отвечаю я, отпивая кофе. — Надоело играть за чаевые. Хочу танцевать как человек, а не как вывеска.

Шугар хмыкает:

— Люди не платят за «как человек». Люди платят за «как вывеска».

Она права. Но всё равно я иду. Всё равно переобуваюсь в блестящие туфли и мажу губы. Потому что в этом городе, если ты не мигаешь — тебя не замечают. А если мигаешь слишком долго — сгораешь.

Клуб «Solitaire», гримёрка. 19:12

Гримёрка пахнет духами, потом и пудрой. Вентилятор гудит, как больное сердце. Кто-то перебирает ноты старого проигрывателя, но музыка не звучит — только царапает воздух.

Я сижу перед зеркалом. Прислоняю кофе к щеке — холодный. Снимаю пальто, поправляю лиф, разминаю стопу. Тело болит привычно, как старая обида: ни крика, ни жалобы — только отголосок.

— Ты видела его? — спрашивает Шугар, нанося тушь.— Кого?— Того, что свернул шею Кларку. Сказали, он снова в зале.

Я не отвечаю. Потому что — да. Я видела. Он тогда стоял так спокойно, как будто шёл дождь, и он просто открыл зонт. А потом ушёл. Без слов. Без взгляда. Оставил Кларка на полу, как разбитую бутылку.

Я помню его руки. Не лицо — руки. Такие не забываются.

Клуб «Solitaire», сцена. 19:45

Когда выходишь на сцену — ты не ты. Ты свет, музыка, пластика. Ты миф. Ты Лулу.

Я выхожу на каблуках, плавно, с поворотом бедра. Спина прямая, плечи раскрыты, взгляд вниз, как у акулы. Музыка начинается с глухого бита — почти пульс. Двигаюсь медленно. Под ритм. Под взгляд.

В зале темно, но я знаю — он здесь. Там, в углу, где не отражается свет. Где сидят те, кто смотрит не ради удовольствия — ради понимания.

Я замечаю его на третьем восьмом счёте.

Он сидит, как будто вырос из тени. Пальцы на стакане, глаза — холодные. Не смотрит, а оценивает. Как будто решает: живое ли перед ним существо — или уже нет.

И я танцую. Не для публики. Не для Шугар. Не для того, чтобы заплатить за электричество.

Я танцую, чтобы он понял: я ещё дышу.

Клуб «Solitaire», закулисье. 20:00

После танца не возвращаюсь в гримёрку — выхожу за кулисы, где пахнет потом и горячими лампами. В руках — сигарета. Внутри — дрожь. Не от страха. От адреналина.

Он не подошёл. Не сказал ни слова. И я не хочу, чтобы сказал. Не сейчас.

Он просто сидел. Как гвоздь в стене. Как пуля в теле.

Шугар хлопает меня по плечу:

— Вау. Он не отрывал от тебя глаз.

— Я не видела.

— Врёшь.

Я действительно видела.

Но говорить — не хочу.

Потому что есть взгляд, от которого хочется спрятаться. А есть — от которого некуда.

И в этом городе, полном зеркал, я вдруг почувствовала, что кто-то смотрит — и не моргает.

Клуб «Solitaire», закулисье, 20:18

Ветер влетает в распахнутую дверь со стороны служебного выхода. Он пахнет асфальтом, дешёвым бурбоном и грозой, которой не будет. Я стою в коридоре между кухней и подсобкой — здесь свет тусклый, лампа мигает, будто у неё нервный тик.

Я курю. Дым застревает в горле, как слова, которые не нужно говорить.

Он ушёл. Я знала это по странной тишине, которая осталась после. Как будто кто-то снял с комнаты вес. Как будто он действительно был не человек, а нечто большее — что-то, что затеняет свет, просто находясь рядом.

Я выдыхаю. Сигарета дрожит в пальцах. Не от страха. От того, что всё слишком странно — и слишком знакомо.Кларк был мразью, да. Но его убили. Насмерть. Рядом со мной.

И я не закричала.

Почему?

— Лулу? — голос за спиной, высокий, звенящий, как дешёвый бокал. — Тебя мистер Саймон вызывает. Говорит, «к себе». Прямо сейчас.

Саймон — хозяин клуба. Лысеющий, жирный, с манерами свиньи и костюмом, который пахнет тлением. Он всегда зовёт «к себе», как будто мы у него в гостях, а не в клетке.

Я киваю, тушу сигарету о стену и иду. На ходу подправляю помаду, хотя знаю — это бессмысленно. У него свои предпочтения. И к сцене они не имеют никакого отношения.

Кабинет Саймона. 20:30

Шторы закрыты. Лампа на столе жёлтая, тусклая. На стенах висят чёрно-белые фото девушек, давно ушедших с афиши. Стол в разводах виски и жира. В углу — кожаный диван, такой же липкий, как руки Саймона.

— Садись, Лулу, — говорит он, указывая на стул.

Я сажусь.

— Ты сегодня хорошо работала, — он улыбается, поднимая стакан. — Публика была довольна. Особенно один человек.

Я молчу.

— Он... интересуется тобой. — Голос его становится тягучим. — И, Лулу... Я бы на твоём месте не отказывался от такого интереса. В наше время покровительство — вещь редкая.

Я смотрю на него.

— Какого рода интерес? — спрашиваю.

— Того, который приносит деньги. И защиту. И... ну, ты понимаешь.— Он заплатил тебе, чтобы ты меня «предложил»?

Саймон морщится, как будто я вылила ему на ботинки кофе.

— Ты грубая, Лулу. А могла бы быть умной. Знаешь, скольких девочек я поднял? Скольких вытащил с улицы?

— И сколько из них теперь в психушке? — холодно спрашиваю я.

Он замолкает. Я встаю.

— Если он захочет — пусть говорит со мной. А ты, Саймон, держи свои сделки при себе. Я не товар.

Он хмыкает, не вставая.

— Ты не товар, Лулу. Ты просто слишком гордишься своей ценой.

Гримёрка. 21:05

Я сажусь перед зеркалом и смотрю на своё отражение. Грим слегка размазан, волосы начали распадаться. На шее — след от лямки лифа, чуть темнее кожи. Под глазами — синева, которую не перекроет ни один корректор.

Я снова достаю сигарету. Рядом садится Кэсси и молча подаёт мне спичку. Мы не говорим. Нам и не надо.

Пока я курю, я думаю. Не о Саймоне. Не о работе. Даже не о Кларке, чьё тело, наверное, до сих пор не нашли.

Я думаю о том человеке в углу зала.

Он не аплодировал. Не хлопал. Не свистел. Он просто смотрел — так, как не смотрит никто.

Не из вожделения. Не из зависти. Не из жажды власти.

Он смотрел, как смотрит смерть, когда она проходит мимо и на секунду решает задержаться.

Я видела в его взгляде не угрозу, но выбор.

Он меня выбрал?

Или — просто не прошёл мимо?

Кто он?

Почему он?

И зачем я теперь хожу с этим вопросом в голове, как с занозой?

23 октября 1948 года, 22:10На улице, у служебного выхода клуба

Я выхожу в холодный воздух. Он пахнет выхлопами, мокрым металлом и сигаретами. Где-то на углу кто-то играет на саксофоне — не в ритм, не в лад, но с такой болью, что звук режет воздух, как лезвие. На парковке кто-то ругается, хлопает дверью. Мимо проезжает чёрное купе с пепельной крышей, его колёса шипят по влажному асфальту, как змея, оставляя за собой только отражения фар и тревогу.

Я закуриваю. Отхожу чуть в сторону, туда, где фонарь мигает, и мой силуэт ложится на стену: высокий, искривлённый, как старая киноплёнка, которая вот-вот загорится в проекционном зале.

Стою и курю.

И думаю.

Он мог бы быть кем угодно. Полицейским. Бандитом. Призраком. Его лицо я помню плохо — он был в тени. Но жест — ясный. Чёткий. Такой, от которого у других начинается истерика. У меня — нет. Я просто смотрела. И он тоже смотрел. Как будто в этом — всё.

Я не знаю его имени. Не знаю, откуда он. И не хочу знать — пока. Потому что знание несёт с собой вес. А я и так иду по тонкому льду — и каждый шаг отзывается хрустом.

Я видела многих. Пьяных. Разбитых. Мнимо щедрых. Опасных только на словах. Он не был одним из них. Он не просил. Не флиртовал. Не угрожал. Просто... смотрел. Без желания. Без жалости.

Как будто примерял меня к своей тишине.

Что-то в нём напомнило мне город после грозы — когда небо уже чистое, но земля всё ещё мокрая. И ты идёшь, и не знаешь: дышишь ли ты воздухом — или остатками шторма.

Кларк мёртв. Тот тип из клуба, который предлагал меня Саймону, — жив, но скоро будет забытым. А этот... этот незнакомец остался. В углу моей памяти. В тени. Без имени. Без лица. Только силуэт, только взгляд, только то, что он был. Просто был.

Может, он больше не появится.

А может — стоит в переулке за углом, тихий, как пуля в стволе.

Я снова вдыхаю дым. Он щиплет глаза.

Не потому, что страшно.

Потому что — непривычно. Когда кто-то смотрит так, как будто ты не декорация, не тело, не услуга, а — знак вопроса.

И хуже всего то, что мне хочется ответа.

Но я не стану его искать.

Потому что в этом городе выживают только те, кто умеет танцевать, даже когда на тебя целятся.