Часть 3. Голубые страницы

https://t.me/ficbookyagodnaytart/183 — ссылка на коллаж

«Я пью чёрный кофе, он сливается со мнойСливается с душой, с этой чёрной дыройЯ грубый и пустой, я ничего не стоюКогда ты не со мной, когда ты не со мнойЯ плохо себя вёл, я тебя не заслужуДа, видимо для отношений я не подхожуНо когда я нахожу, что ты всего важнейСтановится ещё страшнейЯ без тебя уже три сотни днейЭто оказалось намного больнейТы знаешь, я уже с ума схожуПохожих на тебя не нахожу»

Мимо Вселенной — «Три сотни дней»

Арсений

— И почему я не удивлён?

Я усмехаюсь, когда вижу знакомое лицо в толпе. Сегодня Антон Андреевич одет не в привычные толстовку и спортивные штаны, а на нём чёрные джинсы и белая рубашка, верхняя пуговица которой расстёгнута. Шастун сидит за столиком в одиночестве, перед ним стоят тарелка с круассаном, напичканным листами салата, индейкой и какими-то соусами, и большой стаканчик кофе. Заметив меня, Антон Андреевич приветливо улыбается и предлагает присоединиться:

— О, доброе утро! Арсений, Вы снова здесь? Садитесь.

— Нет, спасибо, я постою. У меня уроки. Забежал на минутку за кофе.

— Опять пьёте свою горькую бурду?

— Даже не пытайтесь испортить мне настроение, — отвечаю я. Оно у меня с утра на удивление отличное, и такое бывает совсем редко. Не знаю, может, звёзды так сошлись, или Меркурий перестал быть ретроградным, это нужно узнать у моей сестры Олеси. Она у нас верит во все эти магические штучки. Я же отношу себя к скептикам. Пока наукой не доказано — не ебёт, что сказано.

— Ладно, видеть Вас в хорошем настроении — уже счастье, Арсений.

— Вы же хотели говорить со мной на «ты»?

— Видите ли, когда человек отказывается идти на сближение, достаточно сделать пять шагов, чтобы понять, нужно ли продолжать свой путь.

— И что же? — усмехаюсь я. — Вы сделали уже целых пять шагов, Антон?

— Пока лишь один, Арсений. И я уже вижу, как Вы тоже его делаете. Честно, я рад.

— Зачем Вам это? — резко обрываю я.

— Что именно? — морщится Антон, склонив голову на бок. Его зелёные глаза впиваются в меня, а кажется, что смотрят в душу, пытаясь разглядеть самые темные её уголки. Мотаю головой, пытаясь скрыть наваждение. Что за мысли в последнее время лезут в мою голову? Видимо, спать нужно больше пяти часов.

— Зачем Вы пытаетесь набиться ко мне в «друзья»? Чего хотите добиться? Я не понимаю. Оценки Вашего сына от этого не улучшатся, моё отношение к нему — тоже. Я отношусь ко всем своим ученикам одинаково. Поэтому я спрашиваю ещё раз, Антон Андреевич, что Вы от меня хотите?

Долгая пауза затягивается. Шастун смотрит прямо мне в глаза, его лицо выражает удивительное спокойствие. Спустя эти бесконечные секунды молчания он наконец-то пожимает плечами и говорит:

— Не знаю. Честно. Просто я, наверное, общительный человек. А Вы мне нравитесь, — у Арсения в секунду из лёгких вышибает весь воздух, будто его ударили под дых. Замешательство, очевидно, отразилось и на его лице, потому что Антон Андреевич тут же добавляет: — Как человек, конечно же. Вы ничего не думайте. Мне кажется, Вы интересный собеседник. У меня нет никаких корыстных мыслей, поймите.

Я недоверчиво разглядываю лицо мужчины. Вроде бы в нём нет ничего необычного: стандартная внешность, довольно крупные и грубые черты лица, родинка на носу, но эти глаза, которые излучают свет и тепло, почему-то заставляют замереть, задуматься, начать сомневаться. Я правда не верю, что можно вот так просто общаться, не имея корыстных целей и не ища выгоды. Но глаза Антона Андреевича выражают такую искренность и честность, что, глядя в них, нельзя не верить его словам.

— Ладно, — выдыхаю я. — Но учтите, в школьное время мы не общаемся. Мы просто родитель и учитель. Ясно?

Антон Андреевич кивает и улыбается, растягивая губы в широкой улыбке.

Мы прощаемся, и я спешу к своей машине. Завожу двигатель, включаю радио, стараюсь отвлечься, но внутри всё равно остаётся странное ощущение смятения и неловкости. Я никогда прежде не встречал таких людей: прямых, открытых, откровенных. Искренних. Кажется, будто он врёт. Но я понимаю, что слова, сказанные Шастуном, — правда. И это пугает меня ещё сильнее.

Кьяра

— Тебе нравится Журавлёва? — в лоб спрашиваю я Артёма. Нет, ну а что? Он весь день сидит и не скрывая пялит на неё. Мне, конечно, не жалко, но я придерживаюсь мнения, что если тебе кто-то нравится, то нужно что-то делать: комплименты, цветы, да даже просто подойти и познакомиться для начала. На самом деле, было бы странно, если бы Артём не влюбился в Алину: она красивая, с золотистыми волосами, небесно-голубыми глазами, среднего роста, у неё аккуратный нос и пухлые губы. И одевается всегда с иголочки. Как бы мы с ней ни враждовали, не признавать её внешнего очарования было невозможно, а если бы я так сделала, то доказала бы самой себе, что завидую ей. Не то что бы я была какой-то серой мышкой. Папа всегда говорил мне, что я самая красивая девушка и вообще его принцесса. Но внимания от мужского пола я получала меньше, чем Журавлёва. Не знаю, хорошо это было или плохо, но в основном ко мне обращались за помощью на работе или с домашкой, иногда — по каким-то вопросам, связанным с учителями. Да что уж там, на восьмое марта я один раз оказалась единственной девочкой в классе, которой не подарили ни одного подарка, кроме поникшего бледно-жёлтого тюльпана на хрупкой ножке, который я оставила на школьном подоконнике и поклялась, что во время моей учёбы ни один мальчик не посмеет залезть в моё сердце.

— В смысле? — спросил Артём, переводя пару зелёных, словно у кота, глаз на меня. В его чёрных зрачках я увидела своё отражение.

— Ну... — почему-то замялась я. Вдох-выдох. Попова, ты чего? — Ты на неё весь день смотришь. Мне показалось, что она тебе нравится.

— А что, так заметно? — Шастун запускает пальцы в свои русые чуть вьющиеся волосы и проводит ладонью по затылку. Я утвердительно киваю, из-за чего парень отводит взгляд. — Есть такое. Она симпатичная.

— Ты не подумай. Я не против, — машу я руками, видя его замешательство и стеснение. — Наоборот. Я могу тебе помочь.

— Серьёзно? — надежда загорается в его глазах. Я усмехаюсь. М-да, личную жизнь Журавлёвой я ещё не устраивала. Но всё когда-то случается в первый раз, не так ли?

— Нет, Шастун, я тебе вру. Сейчас пойду и скажу ей, что ты ковыряешь в носу и лепишь козявки на парту.

Артём морщится:

— Фу. Как тебе такое в голову пришло?

— Мой мозг генерирует и не такое, — пожимаю я плечами и улыбаюсь. — Так что, примешь мою помощь?

— Конечно, Кьяра Арсеньевна, — Артём протягивает мне руку, за которую я немедленно хватаюсь.

— Не говори так, — чуть ли не рычу я, сжимая пальцами его ладонь — сухую, крупную, с длинными пальцами.

— Ладно-ладно, твоя взяла! — Шастун пытается вырвать руку из моей крепкой хватки. Я отпускаю его ладонь и с видом победителя смотрю на алеющие следы от ногтей на его бледной коже. — Больно. Убийца. Я на тебя в суд подам, поняла?

Я смеюсь, прикрыв рот ладонью. Давняя и очень глупая привычка. Краем глаза замечаю, как Артём смотрит на меня: внимательно, пристально, будто следит за каждым движением. Мне становится неловко, кровь вмиг приливает к щекам, но я списываю это на эйфорию из-за смеха. Нет, я не могу смутиться из-за того, что Артём Шастун смотрит на меня. Да что со мной сегодня не так?

После уроков мы с Артёмом идём в кафе недалеко от школы. Садимся у окна и заказываем лимонад, который нам приносят через несколько минут. Напиток приятно охлаждает, а от аромата мяты буквально сносит крышу. Пару минут мы молчим, наслаждаясь вкусом цитруса и ягод, но Артём всё-таки решает нарушить повисшую тишину.

— Может, начнём? Прости, мне просто немного неловко. Я ещё никогда ни с кем не обсуждал такое.

Я мягко улыбнулась, всем своим видом пытаясь показать, что настроена максимально серьезно: без шуток, насмешек; что я не представляю опасности для него, что бы это ни значило.

— Не извиняйся. Знаешь, Журавлёва неплохая, просто... немного стерва, но куда без этого.

— А ты?

— Что я? — переспрашиваю и с непониманием смотрю на Артёма.

— Ты стерва? — он смотрит прямо в глаза, и это почему-то завораживает. Обычно я избегаю зрительных контактов, но сейчас понимаю: я не могу отвести взгляд.

— Не знаю. Кто-то говорит, что да, кто-то считает меня ангелом.

— Последнее говорит папа?

— Нет, — усмехаюсь я. — Для него я смесь истерички, демона, любимой дочери и кровопийцы. А ещё он считает, что я в совершенстве овладела игрой на его нервах.

Артём хмыкает.

— А как же потребитель и транжира семейного бюджета?

— Куда же без этого. Он жалуется, что я спускаю всю его зарплату на книги. Ой, я один раз купила книгу Сорокина*...

— Подожди, ту самую? — спрашивает Артём, сдерживая смех.

— Ну да. «Голубое сало». Я её купила больше ради тех самых моментов.

— Понимаю.

— А теперь представь, что папа берёт эту книгу и открывает ровно на той сцене.

— Ну нет, — выдыхает Артём, ошарашенно глядя на меня. — Тебя не выгнали из дома?

— Его глаза надо было видеть. Но он ничего не сказал.

— Мне кажется, Арсений Сергеевич просто пережил инфаркт и инсульт одновременно.

— Это я пережила. Мне так страшно стало в тот момент, ты бы знал.

Мы оба заливисто смеёмся. Я наблюдаю за ямочками на его щеках, за солнечным лучом, который лежит на его лице, за движением губ и за тем, как ресницы прикрывают глаза. Сейчас мне кажется, что всё происходит в замедленной съёмке, будто это какой-то фильм и монтажёр решил, что этот приём будет самым лучшим. Не знаю, кто распоряжается нашим сценарием, но мне он нравится с каждой секундой всё больше и больше.

Мы сидим и общаемся, наплевав на ход времени. Кажется, будто оно озеро, спокойное и тихое, отражающее солнечные лучи. Умиротворение и спокойствие. Нетронутая гладь воды, идеально ровная и чистая. Мы обсуждаем книги и фильмы, переходим к любимой музыке и как-то доходим до семьи. У нас слишком много общего, и я не знаю, радует меня это или больше пугает.

— Получается, мы оба живём с папами, — задумчиво тянет Артём. — Такое довольно редко бывает.

— Да. Вот это совпадение. А что случилось с твоей мамой?

— Она просто не хотела себе такую жизнь.

— Что значит «такую»? — переспрашиваю я.

— «Такую» — жизнь матери. Без карьеры, без успеха, но с ребёнком на руках, — в голосе Артёма грусть, но глаза остаются непроницаемо стеклянными.

— Ох... Извини меня, что я задела такую тему. Я правда не знала.

— Ничего страшного, — отмахивается он. — Лучше иметь любящего отца, который искренне заботится о тебе, чем мать, которая будет всё время упрекать тебя, что ты испортил ей жизнь. Ты так не считаешь?

— Я с тобой согласна.

— А что случилось с твоей мамой? — спрашивает он. Я замираю. Эта тема всегда была для меня очень болезненной. Каким бы классным Артём ни казался, мы ещё не так близки, чтобы я рассказывала ему о том, что творится в моей душе.

— Её нет. Произошла очень плохая история, но... Я не хочу о ней говорить, прости.

Я обнимаю саму себя за плечи и смотрю в пустой стакан, в котором раньше был лимонад, а сейчас на дне лежит лишь пара листьев мяты.

— Ничего, я понимаю. Прости, что спросил.

— Ты не мог знать. Так что не извиняйся.

Я не успеваю сказать ни слова, как Артём оказывается рядом со мной. Он обхватывает меня двумя руками и прижимает к своей груди. Я утыкаюсь носом в его шею, ощущая исходящий от него аромат мяты и цитруса, чувствую биение его сердца под одеждой. От него исходит тепло, которое обволакивает меня целиком и полностью, пробуждает бабочек в животе.

— Что бы там ни случилось, ты не виновата, Кьяра.

Его слова попадают точно в цель, словно стрела. Я всхлипываю из-за волны воспоминаний, которая вновь накатывает, но уже с новой силой. Чувствую, как по щеке течёт горячая слеза, но не хочу, чтобы Артём видел это. Я сильнее прижимаюсь к нему и чувствую тепло рук на своей спине.

Что со мной не так?

Примечание: «Голубое сало» — постмодернистский роман Владимира Сорокина. Более подробную информацию я выложу в нашем телеграм-канале, а также вырезки из книги, о которых идёт речь. Подписывайтесь! Целую ❤️Ягодная тарталетка