Часть первая и единственная.

Меня зовут Малик аль-Саиф. Хреновое имя для американца, но, скажем честно – быть арабом хреново везде. Если б это было не так, я б не сидел сейчас, привязанный к стулу в комнате, где стены толщиной с мою руку.А этот парень с заплывшим глазом – Кадар. Он мой младший брат, и это значит, что я должен вытаскивать его из всяких передряг. Он всем рассказывает, что его имя значит «судьба» по-арабски, и не просто «судьба», а то, что случается по желанию Аллаха. Я не знаю, зачем Аллаху хотеть, чтоб мы сидели тут и сплёвывали кровавую юшку, пока тот лысый французский хер в углу ждёт, когда паяльник нагреется, но одно я знаю точно: чувство юмора у небесного старика то ещё.Что я знаю о яблоках? Ещё недавно я был простым ассасином, убивал всяких мудаков, когда Старик прикажет, делал всякие другие добрые дела, а теперь…Что я знаю о яблоках? Ну, всё началось с Адама и Евы…

***- …и инопланетяне создали людей по своему образу и подобию, как рабочую силу, только Адаму и Еве это нихуяшеньки не понравилось и они подняли восстание. Так появились первые ассасины, а Эдемское яблоко, на самом деле, было крутым артефактом…Проблема Кадара в том, что он, когда нервничает, не затыкается. Но ему следовало бы это сделать, потому что когда ты пытаешься смешаться с делегацией иранских суннитов, лучше вообще не открывать рот на тему религии и всего такого.Иначе, второе правило кредо сразу отправляется на хер.«Скрывайся и не привлекай внимания», - вот что это за правило.- А что в это время делала Лилит? – спрашивает Альтаир. Умный он, блядь. И любит задавать людям неудобные вопросы. Это ещё больше бесит, потому что он молчаливый. Никогда не знаешь, чего от него ждать.Я не знаю, как мы прошли первый пост охраны, с этим зоопарком.- Какая ещё Лилит? – Кадар чешет накладную бороду так, что она отвалится сейчас, но мне уже как-то всё равно. Второй пост охраны позади. Дальше только конференц-зал.- Первая жена Адама. Мать всех демонов.Кадар затыкается. Я говорю:- Её придумали, чтоб показать, что в раю тоже было многожёнство. - Но если нас создали инопланетяне, то Рая нет, - говорит Альтаир.Мне жарко, из-под чалмы струится пот, а борода, сука синтетическая, колет, как не знаю что, поэтому мне не очень хочется разговаривать на богословские темы.- Слушай, вот что ты доёбываешься, а? Люди верят в то, что им нравится. Ему нравится верить в инопланетян, может, он после смерти правда попадёт в рай. В рай для тех, кто в них верит. - Угу, - говорит Альтаир. – Попадёт. Когда фашисты высадятся. Остряк, мать его.Мы спрашиваем охранников, где здесь туалет, и сваливаем от суннитов в указанном направлении. Сортир нам, конечно, нахрен не нужен, мы вырубаем часовых в конце коридора и идём к повороту, который Старик отметил нам на карте. Нужная дверь сегодня почти не охраняется, а это значит, что «Абстерго» сейчас кое-что проебёт.Я думал, что когда Альтаир вышибет дверь, местная охрана обоссытся со страху.Только обоссываться-то было некому, и тревогу включать тоже – охрана лежала уже готовая.У Альтаира есть одна хорошая черта – он сразу оценивает ситуацию. Что он потом делает, это другой вопрос уже, но в этот раз его не перемкнуло.Пока я обшариваю сейф, а Кадар стоит на стрёме, он будит охранника и начинает его допрашивать. Методы у него проверенные веками. Классика.Он говорит:- Где реликвия?Охранник молчит, и я слышу такой особый звук, который возникает, когда чей-то кулак на приличной скорости въезжает кому-нибудь в дыню.- Где реликвия, твою мать?Снова удар. Надо бы ему посоветовать делать передышки побольше, а то бедняга, кажется, даже рот открыть не успевает, но учить Альтаира - всё равно что орать на Статую Свободы. Она тоже стоит и нихера тебя не слушает.- Говори, сукин сын, или я тебя пристрелю к хуям!Охранник булькает, роняет выбитые зубы. - Итальянцы… - хрипит он.Он не знает, что Альтаир его, на самом деле, не пристрелит, а я знаю, потому что пустить засранцу пулю в лоб, значит нарушить первое правило Кредо.«Не убивай невиновных».Впрочем, Альтаир не без выебонов. Может на Кредо и положить.- Считай, что тебе повезло, - говорит Альтаир, и мы уходим, для верности обработав охрану скотчем.Уходим тихо и молча, стараясь прикрыть друг друга, если что, всё в тех же суннитских шмотках, потому что надеть серые куртки с капюшоном - значит подставить Братство под удар.Это – третье правило.Не подставлять своих. Никогда.

***- Вы уёбки, - говорит Старик. Мы его бесим, и он этого даже не скрывает. – Я вас за чем посылал?Мы стоим в его саду, а Старик, в своём чёрном костюме, ходит возле здоровой, многоэтажной жёрдочки и кормит ручных орлов сырым мясом из ведёрка.Говорят, что этот суповой набор – всё, что остаётся от тех, кто часто проваливает миссии. И я что-то нихуя не хочу проверять, правда это или нет.- Ещё один орёл прибавился? – спрашивает Альтаир. Наверное, хочет обстановку разрядить.- А с тобой кто, блядь, разговаривает, мальчик? О, да, Альтаир. Старик любит Альтаира.Я говорю:- Мы всё исправим, господин. Реликвия у итальянцев.Вот тут, наверное, лучше рассказать про итальянцев. И про американцев с китайцами.После того, как Ментор всех ассасинов приказал долго жить, все как с цепи посрывались. Каждому суслику надо заделаться агрономом, и я голову даю на отсечение, что Старик всех натянет и будет новым Ментором. Но для этого ему нужны мы. И, мать её, реликвия.- Могу поспорить на ваши яйца, что исправите, - говорит Старик и снова достаёт кусок мяса. – Но вы, друзья мои хашишины, ходите по охуенно тонкому льду, и когда он треснет, под ним вас буду ждать я.Кадар от такого снова начинает нервничать. Я уже говорил, что он не затыкается?- А какая она, реликвия? – спрашивает он. Энтузиазм из него так и прёт, когда не надо. – Для чего она нам?Старик поворачивается к нему кривым глазом – он знает, что так страшнее.- Когда дослужишься до даи, тогда будешь вопросы задавать. А теперь, орлы, звездуйте к итальянцам и говорите с ними. Нежно говорите. Что мы делаем одно дело. Что мы – один орден, и так далее.- А если они не захотят отдавать? – Альтаир зрит в корень, как всегда. И Старик на него даже не орёт.- А вот это, - ласково говорит он. – Ваши проблемы. Мира вам. И покоя.

***В машине, по дороге к итальянцам, мы молчим. Недолго, до первого светофора. Жара в салоне такая, что, как минимум, куртку снять хочется, но, вроде как, нельзя. Форменная одежда.Радует, что, хотя бы, правоверного суннита из себя корчить больше не надо.Альтаир говорит:- Включи кондиционер.Кондёр сломался ещё неделю назад. Но я говорю:- Какой ты нежный мальчик. Как наши предки, по-твоему, в пустыне жили? У них не было кондёров. Где ты поставишь в пустыне кондёр? На верблюда?Кадар скучает на заднем сидении. Ему вообще всё равно, о чём болтать, поэтому он вставляет свои десять центов:- Кондиционеры, вообще-то, усугубляют парниковый эффект.Альтаир начинает злиться.- Какая, в жопу, разница, сейчас сдохнуть от жары или чуть позже?Я говорю:- Ну так открой окно.Окна в этом жестяном гробу, кстати, тоже не открываются, но Альтаир всё равно пробует, потому что надежда, как известно, умирает последней.- Ну вообще охуеть теперь, - безнадёжно говорит он и затыкается наконец.И правильно. Нечего умножать энтропию вселенной, парниковый эффект и прочую хуйню. Я устал от болтовни. И меня всё бесит. Меня бесит Альтаир, меня бесит, что пришлось тащить с собой Кадара… я ничего не имею против Кадара, он, всё-таки, мой младший брат, но когда едешь в такое место, откуда тебя, скорее всего, выкинут пинком под зад, как-то не хочется, чтобы твой младший брат при этом присутствовал.Конечно, может, нам и удастся договориться с итальянцами, и, может, Старик тогда раскошелится нам на новую тачку, которая не будет выглядеть так, будто неделю пролежала в Гудзоне, но кого я обманываю? Если эта реликвия такая важная штука, чтобы Братство из-за неё передралось, то семейка Аудиторе просто предложит нам, вместо чашечки кофе, соснуть горячих, крепких хуйцов.Аудиторе – мутные итальяшки, понаехали сюда в середине восьмидесятых, открыли пару борделей и казино, задружились с местной коза нострой, или как их там – в общем, хрен поймёшь, где у них кончаются ассасины и начинаются обычные бандюги.Папа Джованни, их крёстный отец, настрогал четырёх детей и останавливаться, вроде, не собирается, так что, когда он помрёт, итальянцев ждут весёлые времена. Поэтому, Абстерго хотят убить Папу Джованни так же сильно, как нашего Старика или Мистера Майлза – ментора американцев.Свалят их – нас перебьют по одному.И не надо даже ждать, пока фашисты высадятся.Хотя итальянцев хрен перебьёшь, у них главное – семья. Держатся друг за друга. У нас по-другому, Старик нас держит в строгости, чтобы нюх не теряли, хотя и говорит, что мы ему как дети.И что все мы, вроде как, братья.- Вот почему все самые красивые женщины у итальянцев, а? – жалуется Кадар. С девчонками ему не везёт, хотя он любит строить из себя опасного парня, чуть ли не террориста.Я торможу. Машину сразу же облепляют размалёванные, чуть ли не под хохлому, шлюхи всех мастей.Альтаир говорит:- Это потому что порок всегда сладкий. На самом деле они страшные, как моя жизнь, просто ты этого не видишь, потому что смотришь не глазами, а другим местом.Я говорю:- Слушай, далай-лама, это мой брат, и я буду его жизни учить, понял? Кадар, хватит пялиться на шлюх, тут от одного взгляда герпес можно подцепить.Кадар тащится от Альтаира. Он думает, что Альтаир крутой, потому что тот плюёт на правила и делает что хочет. А я иногда думаю, что мой брат – малолетний долбоёб. Но лучше малолетний долбоёб, чем взрослый, вы уж мне поверьте. Правда, мне не повезло – у меня в команде их оба вида.Я выхожу из машины и спрашиваю у девок:- Где мистер Аудиторе?Они начинают хихикать, как дуры, и болтают что-то про деньги и развлекуху. Альтаир брезгливо оглядывается вокруг и говорит:- Надо развести Старика на новую машину.Сказал бы я, что ему нужно сделать, чтоб его развести, но Альтаир от таких намёков сразу звереет.Кадар говорит:- А с этой что не так?Я захлопываю дверцу, и шлюхи начинают ржать, потому что у тачки подскакивает крышка багажника. - С этой всё в порядке, Кадар, - говорю я и налегаю на чёртову крышку всем весом. Альтаир помогает мне одной рукой, типа он тут не при чём. – Всё тип-топ. Я только не совсем уверен в выборе цвета.Кто-то хлопает меня по плечу, и вот это, блядь, неожиданно, потому что я ассасин, а значит, подкрадываться ко мне смысла нет. А этот пацан подкрался. Патлатый, смуглый, в джинсах, майке – обычный пацан со жвачкой в зубах. Сука, ненавижу, когда эти малолетки постоянно жуют!Он говорит:- О, террористыприехали. Чёнадо?С итальяшками одна проблема. Невозможно понять, что они говорят. Они говорят и не по-итальянски, и не по-английски.Кадар говорит:- Мистер Аудиторе?Будто он не видит, что этот пиздюк малолетний никакой не «мистер».Пацан лыбится.- Анунахуй. Зовитеменя Эцио.Он ведёт нас в бордель, и я в который раз удивляюсь, как они живут вообще в таком задрипанном районе. Тут же промзона сплошная и грязищи по колено! Но, с другой стороны, не все могут себе позволить пентхаус, как наш Старик. Не в смысле денег - у Аудиторе, говорят, пара казино в Лас-Вегасе. Просто некоторые считают, что лучше сидеть в какой-нибудь жопе и не привлекать внимания тамплиеров, чем быть всё время на виду.Внутри у них, впрочем, чистенько. Уютно даже. Ну, насколько в борделе может быть уютно.Миловидная девчонка, ненамазанная – сестра, наверное, - даже чай нам приносит в отдельный кабинет. Эцио плюхается на диван, хорошо хоть не с ногами. Мебель тут винтажная, красная, и мы, такие современные, смотримся на ней как-то стрёмно.- Батясбратомуехали. Язаглавного. Иль Менторе. Надочёперетереть – всё со мной.Я говорю:- Ого, ты, стало быть, серьёзный крендель. Сам операции планируешь, да?Он настораживается.- Ннупланирую. - И удачно так. Филиал «Абстерго» обнёс, молодец какой.- Аааа, реликвиюнадо! – Он хлопает себя по коленке. – Так у нас её нет.Я сижу вплотную к Альтаиру, и мне кажется, что он сейчас край чашки откусит. Прямо слышу хруст. И следующее, чем он будет хрустеть – шея этого Эцио. Вот тут я его могу понять, только Старик правильно сказал – надо помнить, что мы все братья.Поэтому, я просто, с чувством говорю:- Нихуя не верю.Пацан смотрит серьёзно, видимо понимает, что с братьями шутки плохи. Даже заговорил нормально, ишь ты.- А я тебя нихуя и не убеждаю. Это факт.Альтаир, наконец, отлипает от чашки.- Ты ещё скажи, что в «Абстерго» вы не ходили.Эцио шмыгает носом.- Ходили. Только туда кто-то сходил до нас.Мы переглядываемся. У меня возникает ощущение, что я могу мысли читать, потому что у Альтаира по глазам читается та же самая фраза, которая сейчас крутится у меня в голове.«Ложь, пиздёж и провокация».Альтаир снова открывает рот. Хорошо у него получается угрожающий тон, всё-таки. Для такого прямо музыкальный слух надо иметь.- Что значит «кто-то сходил до нас»? Это база тамплиеров или общественный сортир? Может, туда ещё и очередь была, а? Или день открытых дверей какой-нибудь там? Ты рассказывай. Не стесняйся.Пацан хмуро смотрит в ответ. Он говорит:- А я инестесняюсь, - встаёт, открывает какую-то шкатулку на каминной полке и кладёт на середину кофейного столика какой-то шарик с бороздками. Где-то я такие уже видел.Кадар, наконец, подаёт голос. Ему тоже хочется быть крутым и сильным.- Это что за херня? – спрашивает он.- Шарикдляигры в петанк. – Эцио хочет было сплюнуть, но передумывает. – В сейфе нашёл. Это значит, нас не простонаебали, а согоньком.Альтаир хмурит лоб.- Что-то я не понял юмора, - говорит он.Пацан смотрит на нас, как на больных.- Вычё? Пришли зареликвией, а сами её вглазаневидели?Мы снова переглядываемся. Старик нам никогда не говорил, что это. Просто сказал «ковчежец в сейфе». Со всеми дальнейшими вопросами он нас радостно слал на хер под разными предлогами. Наверное, мне тогда стоило задуматься, но я, мать его, привык доверять Старику.Я говорю:- Ну, валяй, умник. Что это такое и нахер оно всем так отчаянно сдалось?Кадар спрашивает:- А что такое петанк?Я больно наступаю ему на ногу. Альтаир рассматривает чайную чашку и говорит:- Это игра для богатых европейцев. Для тех, кому нехрен делать.Вот в кого он такой умный, а?Я говорю:- Ебать-колотить, держите меня крепче. Да тебе надо на «Кто хочет стать миллионером» идти! Можешь валить прямо сейчас, если не умеешь сидеть молча.Эцио опять скалится.- Райскоеяблоко. Создаётиллюзии.Ну, приехали. Я встаю и толкаю Кадара, чтоб тоже встал. Он, правда, что-то не торопится.Альтаир говорит:- Когда придумаешь что-нибудь получше, позвони.Он подрывается:- Мужикивычего! Я братьевнеобманываю!Глаза у него, при этом, щенячьи. Большие такие, карие.Я всегда думал, что реликвия, это такая древняя штука, которая стоит большие бабки, ну и, может быть, что-то символизирует. В то, что она чего-то там умеет делать, я нихуя не верю. Но пацан не дурак, зачем ему врать?А ещё вопрос: зачем ему нам рассказывать?Кадар говорит:- Ты ещё про инопланетян расскажи.Вот соплестон наглый, а!- Да погодитевы! Кударванули? – пацан чуть ли не умоляет. – Я вам делопредлагаю. Вашстарик в маразме уже. Батяджованни сукахитрый. А укогояблоко, тотвсёрешает. Заберёмсебе. Будетсвойорден без этихтёрок. Лады?Я на него смотрю, какнабольного, то есть, тьфу, как на больного. Альтаир говорит:- Не трожь Старика, он ещё тебя переживёт.Я говорю:- То есть, ты свой ассасинский орден хочешь, с блэкджеком и шлюхами?- Можно без блэкджека, - заканчивает Кадар. Лучше б тренировался больше, чем мультики смотрел.Эцио радостно кивает:- Си! Какговорят Ореловы – молодым везде у нас дорога.Альтаир настораживается:- Так, а Ореловы тут при чём?Николай Орелов, это, сука, как русская мафия, только ещё хуже. Резкий, как удар серпом по яйцам, жёсткий, как удар молотом – живой советский герб. Сам он сидит у себя в Москве, но и тут его ребята шныряют. Если нужна хорошая пушка или ещё какая-нибудь вундервафля, то это к Ореловым.Пацан говорит:- Да так. Я с парочкой Ореловых уже договорился. Они согласны, в общем-то, я их и на дело уже брал.Альтаир делает сложное такое лицо, на котором ясно читается слово «ебанариум»:- Только казаков нам, блядь, тут и не хватало. Да что ж такое, я с ним согласен уже два раза подряд! Заболел, наверное.Я говорю:- Ага. А ты не боишься, что мы сейчас к Старику пойдём и расскажем ему про твой отличный план?Эцио пожимает плечами и говорит:- Ну, попробуйте.И я вдруг понимаю, что если мы это сделаем, он-то отмажется – нет Яблока, нет дела, а вот нас найдут где-нибудь в море, в бетонных сапогах.Или, если этот Аудиторе правда хороший ассасин, вообще не найдут.На тамплиеров всё спихнуть сейчас легче лёгкого.Я говорю:- Надо обдумать. Мы ручкаемся с мистером Аудиторе и уходим молча. А хуле тут сказать, собственно?Уже в машине Альтаир говорит:- С Ореловыми я справиться смогу.На самом деле, он нихуя в этом не уверен, иначе бы вообще рот не открывал, но мне нравится, когда он в чём-то не уверен. Я от этого как-то добрею сразу.И я говорю:- Поехали, пожрём чего-нибудь. Моя беда в том, что я слишком много думаю. Если б я тогда не думал о всяких казаках и итальянцах, я бы, может, увидел чёрную тачилу, которая за нами тащилась всю дорогу. Но я её прощёлкал, поэтому, когда мы зашли в какую-то жральню с хотдогами и заняли столик, оказалось, что нас и тут хотят.Картина маслом: мы сидим у окна, как хорошие мальчики, никого не трогаем, и тут к нам подсаживаются двое парниш. Какой-то бледный дёрганый блондинчик в модной куртке и индеец с квадратной рожей. Я смотрю на Кадара и понимаю, что у него сейчас хотдог пойдёт носом.Блондинчик улыбается, как уебан, и говорит:- Бонжур.

***Хоть у Мистера Майлза погоняло «Фермер», он, скорее, похож на седого такого профессора или школьного учителя. Рубашка, галстук, жилетка, костюмчик – чтоб мне быть таким фермером.Когда он подсел к нам со своим эспрессо, я его мигом узнал, хотя видел только один раз. Ну да, конечно, на кого ещё такой вождь краснокожих, который меня с одного бока подпирает, будет работать? Только на ментора американцев.Он садится, снимает крышечку со стакана. Мы молчим.Я придвигаю ему пакетик с сахаром.- Сахар будете?Мистер Майлз смотрит на меня. Тяжело так смотрит, нехорошо.Он говорит:- Спасибо, аль-Саиф, я и так сладкий.Ох, блядь, что-то вот я в этом сомневаюсь.Мистер Майлз прихлёбывает свой эспрессо. Мы ждём.Он говорит:- Вы молодые, неопытные парни. Молодёжь в наше время совсем не умеет работать с трупами. В средневековье можно было спрятать покойников в сено, подсунуть кому-нибудь в телегу, но сейчас, если вы будете таскать труп одним куском, у вас всегда будут проблемы. Лучшее, что можно с ним сделать, это расчленить его на шесть кусков и сложить их горкой. А когда вы расчлените его на шесть кусков, вот тогда можно от него избавляться. Только не надо прятать куски в холодильник, чтобы маму не напугать. А вообще я слышал, что лучший способ - это скормить труп свиньям. Свиней надо несколько дней не кормить, и после этого они сожрут расчлененный труп за милую душу. Но для того, чтобы мясо хорошо переварилось, надо сперва побрить трупу голову и вырвать все зубы. Конечно, этим можно заняться и потом, но кому охота выковыривать зубы жертвы из свинячьего говна? А кости они сожрут без проблем. Для того, чтобы за раз избавиться от одного трупа, надо как минимум 16 свиней, поэтому остерегайтесь владельцев свиноферм. Тело весом в 200 фунтов свиньи сожрут примерно минут за 8. Это значит, что одна свинья сжирает 2 фунта сырого мяса в минуту. Именно отсюда происходит присловье «жадный, как свинья».

А, ну да. Вот ещё причина, по которой Мистера Майлза зовут Фермером. Он на своём ранчо не разводит коров, только всякую птицу и свиней. Ранчо, говорят, образцово-показательное, лучшее в штате, но гостей туда возят только в багажнике.И знаете, что? По-моему, он нас этим монологом только что в гости пригласил.Альтаир хмурится. Он не любит, когда его, такого крутого, начинают учить жизни и запугивать.Он говорит:- И при чём тут мы?Фермер не улыбается. Взгляд у него чёрный, как ёбаный эспрессо.- При том, что если вы связались с сопляком Аудиторе, у вас теперь два выхода: или вы притаскиваете мне в зубах яблоко, или я приглашаю вас на Ферму, и вы рассказываете мне, Старику и Папе Джованни, почему вы его припрятали. Ясно вам, девочки?Я молчу. Мне всё предельно ясно, не ясно только, как выбираться из этой жопы. А вот Альтаир молчать не может, его прямо так и подбрасывает.Он шипит:- Папаша, никакого Яблока у нас нет, и Старик нам поверит. Не знаю, с какого хера ты это всё взял, но мы чистые – проверяй сколько хочешь.Индеец открывает, наконец, рот, и говорит:- Слышь, ёбаное рыло, тебя кто спрашивает?Я не люблю, когда обижают тех, кого обычно обижаю я, поэтому я наступаю Альтаиру на ногу и отвечаю:- «Ёбаное рыло»? Неплохо сказано, Покахонтас. Я вспомню это в следующий раз, когда буду слезать с твоей мамаши.Блондинчик заходится истеричным смехом, индеец встаёт, но Мистер Майлс даёт отмашку.Он говорит:- Даю вам сутки на раздумия.И уходит, вместе со своей шоблой.

***Иногда мне хочется свалить из этого города и этой страны подальше, в какое-нибудь гордое, но бедное арабское государство, где ассасины занимаются тем, чем должны заниматься, а не страдают хернёй.Хочется, но я не могу, потому что тут Кадар, а Кадар любит Америку. Он – настоящий нью-йоркский парень и плевать хотел на родину, джихад и прочую еботу, которая творится с арабами.Но если вы спросите меня, где я хотел бы быть, то я скажу, что даже вся эта ебота лучше, чем переплёт, в который мы попали.Кстати, из-за него мы сидим под деревом в центральном парке, как какие-нибудь черномазые гопники. Возвращаться на базу нас что-то не тянет, да и разделяться не хочется. Поэтому мы сидим и молчим. Ждём чего-то. Наверное, когда наши жопы позеленеют от травы.Говорят, что беда сплачивает или что-то вроде того. Я бы никогда не подумал, что меня что-то может сплотить с Альтаиром, но когда я вижу, что ему тоже от всего этого несладко, я начинаю его жалеть. Потому что, хоть он и любимчик Старика, дед держит его в том же кулаке, что и нас, и если Мистер Майлз убедит его, что мы стакнулись с Аудиторе, Альтаира пустят в расход со всеми нами.Он это знает. Не знаю, умеет ли он бояться, но то, что ему до чёртиков грустно, это факт. Грустный Альтаир – терпимый Альтаир.Кадару тоже грустно, но больше – страшно. Только он почему-то молчит. Не знает, наверное, что сказать.А я? А что я?Не знаю, страшно мне или нет. Я просто хочу жить. А если умирать, то не собачьей смертью за какой-то шарик для, мать его, петанка.Альтаир смотрит на меня из-под капюшона и говорит:- Гастингс.Я качаю головой. У меня была мысль про Гастингса, но он не из тех, кто стал бы тырить реликвию. Этот пидарас языкастый даже пачку чипсов из магазина вынести не смог бы, не то что грёбаное Яблоко из Абстерго.Шон Гастингс – историк. Типичный такой очкарик, считающий себя самым умным. Он - наши глаза и уши у тамплиеров. «Наши», это не арабов, а всего ордена, что немного осложняет положение. Никогда не поймёшь, на кого этот хитровыебаный британский джентльмен работает на самом деле.Альтаир говорит:- Надо с ним перетереть.Тон у него такой, будто он Гастингса самого перетереть хочет. Я бы и против этого не возражал. Честно говоря, я слишком устал, чтобы возражать. Правда, напинать по мягкой жопе одной абстерговской крысе я ещё смогу.Альтаир говорит:- Только стекло отрегулируй. Не буду я ради этого пидора из машины вылезать.Кадар, наконец, подаёт голос. Он спрашивает:- А он что, правда пидор?Тупые вопросы, это хорошо – значит, его немного отпустило.Я спрашиваю в ответ:- А тебе что? Заразиться боишься?Кадар морщит лоб.- А если, например, ты напился и проснулся в постели с мужиком, это значит, что ты заразился?Я смотрю на него подозрительно, но морда у этого заморыша ангельская. На Альтаира наоборот стараюсь не смотреть. Потому что… ну, в общем, херь это всё. Ничего не было. И не считается. Забыли. Он, вон, уже забыл.Я говорю:- Ты дебил? Это тебе не грипп. Если проснулся с мужиком в постели, значит текилы жрать надо меньше.Альтаир говорит:- Ислам не зря предостерегает от пьянства.Я всё ещё на него не смотрю, но уверен, что рожа у него в этот момент блядская-блядская.Стекло я ему починил. Всего-то надо было вмазать от души по грёбаной двери и рассчитать силу так, чтобы она к хуям не отвалилась.Странно, что я смог – мне как раз наоборот хотелось всю тачку раздолбать.Такой вот я стеснительный.Единственное утешение, что Гастингса мы подкараулили как раз вовремя. Выходил из здания с какими-то хмырями, видимо, знакомыми. И вот, когда я увидел, как он нервно озирается, будто ждёт чего-то – или, точнее, кого-то, я понял, что чувствует Мистер Майлз или Старик, когда знает, что кому-то пиздец.Может, для кого-то ты и мелкая сошка, пусть и дослужившаяся до ранга, но таким как Шон Гастингс ты – пиздец.Полный и воплощённый пиздец.Альтаир опускает окно и манит англичанина из полутьмы. Интересно, что другие абстерговские сучки подумают? Наверное, решат, что мы толкаем наркоту. Ну, серьёзно, чем ещё могут заниматься три араба в тачиле, которая стоит дешевле, чем моя рубашка?Гастингс подходит. Неуверенно, но подходит, потому что знает – никуда он от нас не денется.Альтаир говорит:- Привет, Шон.Я где-то слышал, что этот пидорок британский балдеет от суровых восточных мужиков. Или от итальянских. Не знаю, правда это или нет – может он даже вообще не пидор, но когда он наклоняется к открытому окну, у него аж очки запотевают.Может, конечно, это от страха.Он говорит:- Дай подумать… вы, кажется, те арабские господа, которые выставили сегодня корпорацию. Неужели что-то ещё осталось?Я морщусь:- «Выставили»? Шон, говори понятнее, вроде бы, блядь, английский язык придумали у вас, а говорите все так, что нихера понять невозможно.Он смотрит на меня, как на идиота, и объясняет:- Выставили, значит, ограбили.Альтаир говорит:- Кто взял Яблоко?Англичанин делает удивлённую физиономию. Актёр из него хреноватый. Не Аль Пачино, прямо скажем.- О чём вы? Я сделал свою работу, вы сделали свою, а если вы что-то потеряли, то…Он не успевает договорить – Альтаир хватает его за не вовремя выбившийся из жилетки синий галстук и тянет на себя, а я, одновременно, поднимаю стекло, пока бледная шея упирающегося, шипящего Гастингса не оказывается надёжно зафиксированной. Если присмотреться, видно, что на галстуке тонкий мелкий узорчик с какими-то вензелями. Стильная штучка.Альтаир, похоже, тоже так считает. Он говорит:- Тебе удобно, Шон? Какая ирония, тебя погубит твой модный галстук. Ну, а теперь можешь спокойно подумать над моим вопросом.Я завожу тачку и двигаюсь с места. Медленно. Плавно.Гастингс начинает нервничать. Он почти кричит:- Хули ты делаешь, Малик?!Смотри-ка, даже имя моё вспомнил. Ругаться начал. Странно, что очки ещё не потерял.Я говорю:- Еду по улице, зажав твою башку стеклом. А сам как думаешь, что я делаю?- Тормози, Малик! Тормози!- И не подумаю тормозить. Я, пожалуй, наоборот, поддам газку.Я прибавляю скорость. Небольшая пробежка ему не повредит – в конце концов, он и так целый день в офисе сидит.Альтаир говорит:- Послушай пока музычку, - и включает магнитолу. В салоне начинает наигрывать та задорная песенка, под которую Траволта с Турман танцевали в «Криминальном чтиве». Охуеть как весело.Гастингс тоже веселится. Бегать он умеет плохо, особенно – боком. Он хрипит что-то нечленораздельное.Я говорю:- Мы просто хотим знать, у кого Яблоко. Но, кажется, от живого тебя толку мало, Шон.Он кричит:- Люси Стиллманн увезла его в Рим!Альтаир спрашивает, с нажимом:- Ты уверен? Ты точно уверен?Я поддаю газу. Совсем немного, так, для профилактики.Гастингс уверен. - Люси увезла его в Рим! Что вам ещё надо?Альтаир пожимает плечами.- Да ничего, в общем-то. Бывай, Шон.Он опускает стекло и Гастингс, не попрощавшись, исчезает где-то позади. Последнее, что мы от него слышим – вскрик и глухой удар о землю. Спорю, он себе даже не потянул ничего.Что характерно – окно больше не закрывается. Вообще никак.Кадар спрашивает:- Кто такая эта Люси?Люси я видел только пару раз, но знаю, что Мистер Майлз от неё без ума. По-отечески так, потому что эта блондиночка даст сто очков вперёд его родному сыну. Фермер её посылает туда, откуда хочет иметь кристально чистую и проверенную информацию.Я рассказываю об этом Кадару и он озадаченно чешет лохматую башку.- Но тогда что, выходит, Фермер сам себя наебал? Или решил нас подставить? Или что происходит вообще?Я смутно догадываюсь, что происходит. И мне это не нравится.Альтаир спрашивает:- К Старику? Или к Аудиторе?Это правильный вопрос и его точно надо обмозговать, но я чувствую, что без хитрожопого итальяшки нам тут не обойтись. В крайнем случае притащим его за шкирку к Старику, чтобы сам ему всё объяснял.Хотя, может быть и такой расклад: Мистер Майлз берёт нас за жабры, мы раскалываемся, сдаём Аудиторе и Ореловых, нас всех, в лучших традициях дружбы народов, отправляют свиньям за предательство, а блондиночка привозит Фермеру реликвию, которую, якобы, нашла в каком-нибудь ореловском загашнике, например.Я говорю:- К Аудиторе.Но на самом деле хочу сказать, что пора валить. И я свалил бы с Кадаром под мышкой, но Братство есть везде, и каким бы охуенным бойцом я ни был, бежать всю жизнь я не смогу. Хватает того, что мы от тамплиеров бегаем.В сумерках мы подъезжаем к борделю. У крыльца припаркована чья-то неброская тачила, но света в окнах нет, поэтому я не спешу вылезать.У меня звонит телефон. Будто подтверждает, что я прав.Я беру трубку.- Молитесь своему Аллаху, пидарасы, - холодно говорит мне Мистер Майлз вместо «алло» и «как поживаешь». – Вы безнадёжно отстали от своего зоопарка. Аудиторе из Рима просил передать вам привет.Я нажимаю отбой и бережно кладу мобильник в карман.Хитрый итальяшка оказался ещё и умным. Слишком, сука, умным для своих лет. Он подставил нас – кинул как кость Мистеру Майлзу, сделал вид, что мы притырили Яблоко и от него тоже, отвлёк его.И теперь, когда Фермер вцепился в нас, он нас разорвёт, потому что Эцио Аудиторе сейчас собирает свой орден и катает в руке Яблоко, которое, каким-то хитровыебанным способом сделает его ментором всех ассасинов, а старичков заставит обосраться от злости. Только прежде чем обосраться они скормят свиньям нас троих, потому что до Эцио им не скоро удастся добраться.Я думаю, что надо съёбывать в Палестину. Или в Ирак. В Сирию. Или… в Рим?Я много чего думаю о том, что мы, может, ещё успеем на какой-нибудь самолёт, о том, что визы у нас, вроде, не кончились ещё, о том, говорить Альтаиру или нет об этом (бля, ну конечно сказать, не выкидывать же его из тачки на ходу), но Альтаир не даёт мне подумать, как следует, вытаскивает пистолет и идёт к борделю, стараясь держаться в тени.Я бегу за ним. Кричать я не могу, только шипеть, и я шёпотом ору:- Ты что делаешь, мать твою?!Он, не поворачиваясь, отвечает:- Там кто-то есть. Может – Ореловы, или кто-нибудь из Аудиторе. Поговорю с ними.Кадар трусит за нами. Ему не очень нравится вести переговоры, но нравится вламываться в чужие дома. И нравится то, как Альтаир это делает.Я говорю:- Нихуя. Мы туда не пойдём. Нам больше ни с кем не надо разговаривать, понимаешь ты это или нет? Мы сегодня наговорились на тридцать лет вперёд, и нам не хватало ещё пристрелить кого-нибудь в темноте.Я ещё много чего хочу сказать. Например, о том, что я сваливаю и беру Кадара с собой, но что-то мне мешает бросить Альтаира одного. Какая-то блядская сентиментальность. Братство-хуятство, единство и прочая сектантская хрень вроде Кредо. И вся эта ебота заставляет меня надеяться, что, может, там, в темноте, правда кто-нибудь из Ореловых или Аудиторе. Что, может, мы правда сможем доказать Старику, что мы чисты.Тогда я достаю пистолет и иду за Альтаиром.И, конечно, внутри оказываются не ассасины.Понимаете, мы забыли, что в этом деле есть ещё одна заинтересованная сторона.

***Лысый хер в модном пиджаке с абстерговским значком на лацкане отключает, наконец, свой раскалившийся паяльник и идёт ко мне.Кадар смотрит на него, как оленёнок Бэмби. Не знаю, о чём он думает. Наверное, просто и тупо боится. А я думаю о том, что я херовый старший брат, что наше братство состоит из уебанов, и что, может, было бы лучше, если б ассасинов была маленькая кучка, всё время прессуемая тамплиерами.Тогда все были бы братьями.Любили бы друг друга как ёбаные хиппи. Им пришлось бы, чтоб не сдохнуть.Лысый приятно картавит. Как самый настоящий француз.Он говорит:- Ещё раз спрашиваю, полуёбки. Где яблоко? А я честно смотрю на него и отвечаю:- Спиздили.