Глава 6

Линфред оказался придурковато-отстраненного вида молодым пареньком, не так давно закончившим Хогвартс. Насколько помнил Игнотус, тот, вроде, учился на Гриффиндоре, был весьма хорош в зельях и не мог похвастаться родословной. Впрочем, младшему Певереллу было на это абсолютно наплевать, если этот чудак мог спасти Хари.      Прибыв в Стинчкомб, он быстро расплатился с извозчиком и, крепко держа любимого брата на подрагивающих от паники руках, принялся ломиться в дом лекаря ногой. Игнотус понимал, что это невежливо, что его не так воспитывали, и, возможно, следовало бы проявить чуть больше уважения к жилищу человека, у которого собирался просить помощи, но все его мысли затмил всепоглощающий страх за жизнь кузена. Открывший дверь с самым недовольным лицом, какое только возможно, Линфред, быстро оценив ситуацию, моментально переменился в лице и шагнул в сторону, пропуская нежданных гостей.Во время осмотра Харальда молодой целитель то хмурился, то бормотал что-то под нос, то замирал, отстраненно глядя куда-то вдаль и что-то высчитывая в лохматой, немытой голове. Он выглядел странно-блаженным и производил впечатление человека, пребывающего не совсем в своем уме. Наблюдая за его передвижениями и действиями, Игнотус еле сдерживался, чтобы не придушить парня за задержку, порывался встряхнуть его за плечи и поторопить, но боялся отвлекать и мешать затянувшейся диагностике. Когда, вконец взбесившись, он открыл рот для того, чтобы выплеснуть на задерживающего лечение придурка все свое негодование, тот, наконец, отмер и живо, вместе с тем неразборчиво протараторил:— Голову я вылечу, но у него позвонки сильно сместились, сломаны три позвонка. — Задумчиво потерев подбородок, Линфред будто бы невзначай кинул, — Поздно привезли.      Это стало последней каплей для Игнотуса, переполнившей чашу его терпения:— Ты, идиот проклятый! Я привез его двадцать три минуты назад, а ты просто ходишь туда-сюда и бубнишь себе под нос! Лечи его, немедленно!— О, ты еще и считал? — ехидно спросил чудак, весело скалясь, но тут же посерьезнел и продолжил, не дожидаясь, пока Игнотус кинется на него, — Правда, поздно. Я не шутил и не пытался издеваться. Он еще ребенок — его магия попыталась сама справиться с повреждениями, но лишь неправильно срастила трещины и осколки. Некоторые повреждения уже не исправить, но можно попытаться сломать неправильно сросшиеся позвонки и дать ему выпить одно зелье. Предупреждаю сразу — оно экспериментальное, у меня не вышло его доработать. Хорошо сращивает обычные переломы рук или ног, если они не очень серьезны. Но закрытый полный перелом руки — лучевая и локтевая кости были сломаны четко посередине, отсоединились друг от друга, чтобы тебе было понятнее — мое зелье не срастило. И с переломом позвоночника оно тоже может не справиться… — заметив отчаяние и страх, исказившие лицо Игнотуса, Линфред почувствовал острую жалость и к нему, и к покалеченному ребенку, так что, попытался успокаивающе, но, все же, немного неуверенно добавить, — Решать тебе. Если скажешь ломать и рискнуть — так и сделаем. Со своей стороны я могу лишь обещать, что сделаю все, от меня зависящее… Но этот ребенок не умрет. Может остаться калекой, но не умрет. Клянусь.      Прикрыв глаза, Игнотус попытался обдумать все, что услышал от того, кого прозвали чудо-целителем. Мысли не хотели собираться в кучу, в голове звенело от оглушающей внутренней пустоты. Оставалось только кивнуть и верить в силы Линфреда, а также в малыша Хари. Он сильный, он обязательно справится. Никаких гарантий нет. Но Хари, его родной Хари будет жить. Это — самое главное… большего ему не надо.

***

      Следующие несколько часов Игнотус не мог вспоминать, без содроганий. Линфреду понадобилась его помощь, и он сделал все, от него зависящее, чтобы помочь спасти кузена. Тот так и не пришел в сознание, но это было нормальным, вроде… Целитель дал ребенку сильное обезболивающее, кроветворное и снотворное, кажется… Проводить лечение без этих зелий было бы невозможно.      Спустя бесконечное количество часов сидя за кухонным столом с хозяином дома, насильно оттащившим его от Хари и заставившим хоть немного поесть уставшего, вымотанного гостя, Игнотус вяло перекатывал в руке кружку с горячим чаем, мечтая о том, чтобы завалиться спать, одновременно с этим не мог представить, как лечь и заснуть, пока Хари не пришел в сознание. Его вырвал из вялых, ленивых дум такой же вялый, ленивый голос Линфреда:— А меня здесь, в деревне, Копушей называют. Смешные они, эти магглы. Я для них — чудо-лекарь и безобидный чудик в одном лице, — устало похихикав над своими же словами, парень продолжил, — Я лечу их, а они даже не догадываются, что я маг. Хорошо иметь такую репутацию — выращивай на заднем дворе все, что душе угодно, ставь себе эксперименты, и никто, никто не заподозрит тебя в волшебстве… Шум списывают на разошедшегося дурачка, который пытается придумать очередное чудо-лекарство, которое излечит их от оспы и простуды… или снимет одной мазью неведомую хворь… или поставит кривой нос на место…— Мне плевать на причуды магглов, — перебил его Игнотус, нервно постукивая пальцами по столу, — и на самих магглов тоже плевать.      До этого бывший рассеянным, в него впился острый, холодный взгляд Линфреда. Молодой Певерелл почувствовал себя неуверенно и устыдился своего резкого тона, с которым оборвал оказавшего ему помощь человека, но от своих слов отказываться не собирался. На магглов ему, правда, было наплевать.— Я — магглорожденный, — неожиданно сказал целитель, продолжая сверлить недовольным взглядом своего собеседника. — Грязнокровка, как говорите вы, слизеринцы.      Игнотус тут же вскинулся, возражая:— Я не имею ничего против магглорожденных и не называю вас грязнокровками! — ему было неприятно сравнение себя с заядлыми, помешанными магглоненавистниками вроде его семьи. — Мне плевать на магглов, я к ним безразличен, и все!— Но ты — Певерелл, — заметил Линфред, этим будто ставя клеймо на сидящем перед ним пареньке. — Всем известно, что Певереллы ненавидят магглов и грязнокровок, презирают полукровок.— Я — не моя семья! — гневно зарычал Игнотус, до глубины души оскорбленный словами целителя. Позорная слава его проклятой семейки будет сопровождать его всю жизнь, это, учитывая сложившиеся обстоятельства, приводило в бешенство. Он привык к пренебрежительному презрению нормальной части школы, но не ожидал, что эта слава не будет давать ему житья и за ее пределами. — Тот, кого ты лечил — мой любимый кузен-полукровка! И мне плевать на его статус крови, плевать, что его отец — маггл! Я ненавижу их всех! Мою семью! Они были готовы бросить его умирать! Я никогда им этого не прощу!      Немного удивленный жаркой страстью, с которой была произнесена эта гневная тирада, Линфред подумал о том, что не все Певереллы — высокомерные, зарвавшиеся ублюдки. Этот факт неимоверно сильно порадовал его. Улыбнувшись своим мыслям, он куда радушнее и теплее посмотрел на сидящего перед ним паренька, по сути, еще ребенка всего лишь пятнадцати лет, если он правильно помнил… сильного, уверенного в себе молодого человека, готового пойти против семьи ради того, что считал важным и справедливым. Например, ради любви к полукровному кузену. Он заслуживал уважения, и Линфред решил, что не так уж и плохо занести в свой мысленный список людей, которых он ценит и уважает, одного на редкость неиспорченного, отзывчивого слизеринца с большим, добрым сердцем истинного сына Гриффиндора.

***

      Закончив переправлять души за Грань, Смерть решила переместиться обратно к своему сыну, и в ужасе застыла рядом с кроватью в незнакомой комнате, на которой лежал ее побледневший, осунувшийся, раненый сын. Его маленькая, черноволосая головка была туго обмотана белоснежными бинтами. Торс также был перемотан. На лбу выступила болезненная испарина, которую некому было стереть. Мягко коснувшись любимого ребенка костлявой рукой, Смерть принялась судорожно оглядываться и, заметив на тумбе таз с водой и тряпку, принялась аккуратно обтирать свое дитя, шепча нежные, добрые слова. До этого тяжело дышащий, Хари моментально успокоился, приглушенно застонал, облизнул пересохшие губы и тихо позвал свою мать.— Я здесь, тише, тише, мое несчастное дитя… — ласково отозвалась Смерть, осторожно сжав ладонь мальчишки, шарящего рукой по одеялу, ищущего ее.      Смерть внимательно осматривала того, кого давно признала своим сыном, выискивая другие повреждения. Она хотела бы излечить свое дитя от всех ранений, хотела бы уменьшить его боль, заставить ее исчезнуть, но, увы, это было не в ее силах. Лечение, спасение жизней было слишком далеко от того, чем она занималась. Согласившись стать матерью маленькому, такому хрупкому человеческому ребенку, Смерть попыталась изучить целительство, чтобы иметь возможность всегда, в любой момент вылечить своего малыша, но с прискорбием была вынуждена признать, что это искусство ей недоступно. Слишком уж различны, противоположны ее силы с теми, что требуются для спасения жизней.Мысли прервала еще одна находка на теле ребенка. Шейка ее маленького Хари выглядела так, будто его пытались задушить. Пелена злости застлала ее полыхающие потусторонним светом глаза. Она была в бешенстве, хотела рвать и метать, уничтожить того, кто покусился на ее дитя, но не знала, кого наказывать, и не имела на это права. Она не могла убить, но… о, нет, безнаказанным это существо не останется! Никто не смеет причинять Харальду вред, а кто осмелился… сильно об этом пожалеет.      Неожиданно вспомнив о том, что до сих пор не знает, где именно находится Хари, Смерть еще раз бегло оглядела комнату и медленно выплыла из нее, найдя уже хорошо знакомого Игнотуса в компании неизвестного человека. Надо признать, появилась она весьма вовремя, выяснив из разговора, что незнакомца зовут Линфредом, он является целителем и именно он спас жизнь ее ребенку. Вместе с Игнотусом, разумеется. Она их за это щедро отблагодарит.      Игнотус сказал, что его паршивая семейка позволила ее Хари умирать, бросила ее малыша. Гнев вновь застлал глаза. Из дальнейшего разговора она вынесла для себя все нужное. Молодой Певерелл с жаром рассказывал целителю о том, как узнал, что Хари пошел к Кадмусу по поручению отца, как решил встретить его и нашел своего кузена в лесу. О том, как Лорд отказал в помощи племяннику и о том, с помощью кого Игнотус смог прибыть вовремя в дом Линфреда. Сказанного оказалось достаточно. Смерть была достаточно умна и жила достаточно давно для того, чтобы моментально суметь безошибочно сопоставить между собой поход к Кадмусу, гибель его супруги, отсутствие кольца — ее Дара, с которым Харальд никогда не расставался, и следов удушения на шее ее бедного ребенка.      Не став медлить ни секунды более, разозленная, она сосредоточилась и начала перемещаться к ублюдку, которому поклялась отомстить. На мгновение Смерть впервые за все время своего существования вдруг почувствовала себя несчастной. Неудавшейся, как мать. Ее Дар, преподнесенный сыну с целью сделать того чуть счастливее, чуть не погубил ее любимое дитя.

Примечания:

Линфред «Копуша» Стинчкомбский (англ. Linfred of Stinchcombe) — средневековый волшебник, лекарь, изобретатель, родоначальник семьи Поттер, живший в XII веке . Вероятно, Линфред был женат, по крайней мере, он был отцом семерых сыновей.Линфред был весьма чудаковатым мужчиной, довольно рассеянным и отстранённым. Среди его соседей было много маглов, которые нередко звали Линфреда, чтобы тот вылечил кого-то из их близких. Никто из них так до конца и не понял, что все эти его замечательные лекарства от оспы и лихорадки имели магическую основу. Маглы по-прежнему считали его безобидным и милым стариканом, постоянно возившимся в своём саду, где росли разные интересные растения. Поэтому местные жители прозвали его «Potterer» — «Копуша», что со временем преобразовалось в фамилию «Поттер». Его сложившаяся репутация благонамеренного чудака сослужила Линфреду хорошую службу — за закрытыми дверями он мог без опасений продолжать ряд экспериментов, которые легли в основу процветания семьи Поттер. Впоследствии историки признали Линфреда создателем целого ряда средств, которые легли в основу тех зелий, что используются по сей день, например, Костерост и Бодроперцовое зелье. Продавая свои изобретённые лекарства ведьмам и волшебникам, он накопил достаточно значительную сумму золота, чтобы обеспечить каждого из сыновей после своей смерти.