20

– Вам не кажется, что это какие-то другие «Районы-кварталы»?

– Кошкина, тебя уже взяло, что ли?

Вой из общего зала караоке они слышали на улице, выдыхая колкий белый дым над застолбленной урной. Курилка в подвале отпугнула невыносимой духотой и толпой офисных работников на той стадии опьянения, когда хочется заводить новые знакомства в тесных помещениях.

– Вы разве не слышите? Это какая-то другая версия.

– Может, минусовка самодельная. В детстве меня водили на вокальный кружок, там чего только не наслушаешься. – Дина улыбается примирительно-нервно. Как кот Леопольд, увидев, что мыши за закрытой дверью вполоборота от камер переливают купленный в супермаркете виски в казенный графин. – Вы не замерзли?

Стрекозьими глазами Краснова сканирует компании курильщиков, изрыгаемых подвалом. Виновница торжества за час явилась в общагу с букетом красных роз, которому пришлось в спешке искать подходящее ведро. Загадочный вид продержался недолго. Уже в попутке она восхищалась тем, как Ричи «заморочился и без подсказок заказал, без намеков нашел новый адрес».

– Ты не пьешь, поэтому мерзнешь. Зачем вышла-то?

Краснова пригласила Дину мимоходом, минут за пятнадцать до выхода из общаги, уминая домашние кексы, подаренные без всякой цели напроситься. Младшенькая второй комнаты долго отнекивалась, ссылаясь на гору домашки (сделанной еще вчера) и срочные дела. Но Краснова не принимала отказов, а Дина с полубезумными глазами дышала через раз, пока остальные клялись охраннику на входе, что ей есть двадцать один.

В итоге в кабинке, арендованной на четыре часа по купону, обнимался расширенный тусовочный состав.

С Ясей именинница сдружилась в прошлом году, прогуливая встречи с делегатами ректората в кофейне. Одурманенная красными розами, Краснова дважды порывалась позвать кого-нибудь с работы.

– Маша дежурит сегодня. – В такси Кошкина прощупывала почву, предчувствуя роковой обрыв. – А кого еще звать? Теток из бухгалтерии?

Самый надежный, беспроигрышный способ испортить поход в караоке – позвать с собой парней. Кошкина не верила этой житейской мудрости до третьего курса, пока впервые на материке не разняла пьяную драку и не услышала унылейшее завывание под шансон. То же, что разбавлять пиво водой или двадцатилетний виски – колой. Потом весь вечер сидеть и отсчитывать минуты до дома.

До МУДНО у нее никогда не было подруг. Теперь ее раздражают их парни и даже одногруппники, заглянувшие на огонек.

– Я бы послушала пение Захарушки, но изначально думала про Стаса, честно говоря. Хотя, если здесь нет твоей Совушкиной, он явно из дома никуда не сунется.

Краснова выбиралась с ними по пятницам настолько редко, что ее приглашение сначала приняли за очередную шутку. Широта души в ней чудом уживается с клинической прижимистостью (следующая станция уже открытая форма скупости). По-настоящему «разгуляться» она позволяет себе лишь в зоомагазине, ничего не жалея для своего Павлуши.

Внезапную пятничную вылазку девочки объясняли щедрым подарком Ричи, и первое время держались рамок оплаченного депозита. Но ближе к ночи в каждой приподнимает голову волчий голод, выгрызая приличия и ложную скромность.

Хотя Ясю худо-бедно кормят на работе, а в странном режиме питания Алисы чередуются суточные голодания и спонтанные ночные обжорства. Во второй общаге сыто живут только комендантша и вахтерша – продуктовыми взятками за несанкционированных гостей и нарушения распорядка.

Одна Мика почему-то всегда ужинает перед вылазками в город. Словно на Чистых тех, кто выходит из дома с пустым желудком, по возвращению могут отходить ремнем.

– Мне как-то не по себе там одной. Сверху какие-то странные звуки.

Девочки переглядываются. Все, кроме Дины, знают, что в трехэтажном развлекательном комплексе не так давно открыли «VIP-кинозалы», где на застеленных диванах парочки «смотрят кино» с весьма посредственной звукоизоляцией.

– Кстати, телки, мне официант сказал, у них именинникам на выбор дарят либо литр «Абсолюта», либо бутылку вина.

Алиса отрывается от своей электронной сигареты, из которой вытрясла всю душу, пытаясь прочистить засор. Пружинистые карамельные кудри запрыгивают на плечи и лезут в экран Микиного смартфона. На максимальной яркости та подсвечивает операцию высокой нейрохирургической точности.

– Ты, конечно же, выбрала первое.

– Вино это не серьезно, – резонно замечает староста. Под осенним пальто голый живот, одни замки и тесемки, словно на улице май, – на шестерых это даже не по бокалу получится.

Кошкина поджимает губы, пряча улыбку. Она всегда старается ловить эти минуты трезвой бравады. Будто никто не побежит в туалет после третьей рюмки и не заснет в такси.

– Эксперт говорит. Кстати, как зайдем внутрь – сдайте мне свои телефоны, чтобы никаких пьяных звонков.

Толмачева кладет сигарету в карман и ободряюще сжимает смартфон после пятиминутной разлуки. Ее личный рекорд расхода экранного времени за день – двадцать часов и четыре минуты.

– Не, как в прошлый раз точно не будет. Я тогда почти ничего не ела, вот в голову быстро ударило.

– Мне разве что замдеканше звонить.

– Ричи больше предпочитает эпистолярный жанр. Голосовые мне пару раз всего отправил.

– Это только ему на пользу.

– Знаете, что недавно выдал? Он у меня технофил, постоянно фразочки эдакие бросает, хоть записывай. Утром написал мне, типа у тебя нестандартные волны. Правда, я не совсем поняла – это он про сиськи или про...

– Ира!

Крикнули они втроем почти одновременно и с одной интонацией. Кошкина прикрыла соседке уши.

– Ладно-ладно. Стопудово это он про сиськи. – Краснова двумя пальцами, элегантно оттопырив мизинец со свежим маникюром, выбрасывает бычок в урну и берет торжественную паузу. – Прежде чем мы спустимся, обещайте, что не будет тухляка. Оторвемся по-взрослому.

– А сколько тебе исполнилось?

– Дин, помнишь третий закон Совушкиной?

«Не спрашивать про возраст». Закон такой же непреложный, как у Ньютона.

– Так вот, чтобы никто не залипал в свои телефоны и не пропускал.

– И никаких соплей! – Алиса не упоминает Совушкина-младшего, а остальные помалкивают, боясь спровоцировать новые «лампочки». – Орем и танцуем. Чтоб без медляков.

Но первый же тост за здоровье именинницы обнулил все трезвые обещания. Первый час толмачевская цензура не пропускала ничего минорнее ранней Алсу. Сама она пела на английском и даже читала рэп, правда, оценить ее способности по достоинству никто не мог в силу запущенности языкового обучения в средней школе.

В ответ Мика и Яся затянули всех в зачарованный круг уйгурских танцев под песню о чудной долине. Неожиданно для всех блеснула Дина. Длинные тонкие руки, выхолощенные сотней свадеб и юбилеев, где танцевать приходилось до упаду, взлетали к потолку, выписывая изящные линии. Алиса, как обычно, снимала все на видео для своей коллекции компромата. Краснова занюхала очередную стопку головой коллеги и шутила так, что круг подергивался рябью. Впрочем, как и от танцев Кошкиной, которая в свете стробоскопов походила на вороватого пришельца в соседском винограднике.

Когда Красновой и ее родне до седьмого колена желали счастья-здоровья, наступил кризис луковых колец и хрустящих гарликов. Алиса больше для виду возмущалась, что кто-то выбрал «Моя попытка номер пять», понемногу настраивая всех на лирический лад, но громче остальных подпевала с уютного замшевого дивана.

В конце концов, звезды их детства и отрочества не для того посвящали дискографию томным девичьим печалям, чтобы новое поколение забыло, какого это – играть в любимых или идти вдоль ночных дорог, не жалея ног.

– Дорогая Ира, – Кошкина сама не замечает, что ходит по краю и вот-вот сорвется в сентиментальный аналог бесконечно глубокой потенциальной ямы, – знаешь, ты такая одна. С твоим котом и твоими шуточками. Спасибо, что нашла мне работу. Спасибо, что собрала нас. Девочки, я вас так люблю. Не уходите никуда, пожалуйста. Давайте учиться вместе еще сто тысяч лет. Закончим в этом проклятом МУДНО магистратуру, аспирантуру, еще какую-нибудь идионтуру. Лишь бы вместе.

– Все, еще одна поплыла.

Обнимая именинницу в непроветриваемой кабинке, они вшестером собираются в трансформера из булькающего смеха, подмоченной туши и запаха сигарет, что намертво впитался в волосы. На экране проплывают кадры из нафталиновых клипов, кумиры юности открывают и закрывают рты, как аквариумные рыбки.

Круг коллективной медитации разрывает резкий визг колонок. Кто-то ударился подбородком о микрофон (разумеется, Алиса) и посадил пятно на юбке – опять не удержали рюмку.

Подчищая тарелки с острыми крыльями и сырными шариками, жаренными на третьем или четвертом масле, они танцуют под «Блестящих» и тринадцатый или четырнадцатый состав «ВИА Гры», вопят под Лободу, как футбольные фанаты. На той стадии опьянения, когда староста клятвенно заверяет всех, что ни в одном глазу, они с Ясей так отплясывают под русские народные, что второй литр «Абсолюта» им приносят в подарок.

Перед дальним странствием в дамскую комнату Кошкина оставляет телефон Мике, памятуя, как на прошлой неделе всем вторым общежитием реанимировали утонувший в унитазе смартфон соседки по этажу.

– Ты нормально? С тобой сходить?

– За меня не волнуйся.

Гигантские листья папоротника плавно танцуют на фотообоях. В очереди одна Кошкина завороженно внимает этому зрелищу на расстоянии, не припадая к ним плечом или щекой. Офис-менеджеры, бухгалтера, такие же студентки и жертвы корпоративов маятникообразно покачиваются на каблуках. Тишина здесь, как на палубе корабля в шторм, но нельзя перегнуться за борт.

Когда подходит ее очередь, вперед пробивается кудрявая ровесница Дины с невыразимой мольбой на лице. Кошкина придерживает дверь и вовремя отворачивается. Девочка изливает душу прямо в раковину – всех ждущих и страждущих эхом перекручивает в спазме.

Укротить мочевой пузырь проще, чем переполненный до краев желудок. Кошкина отрывает несчастной бумажных салфеток у жадного салфеточного диспенсера и быстрым шагом выходит подышать на улицу. Вверх из подвала, воздух становится чуть менее разряженным, словно спуск с Эвереста, туда, где не так душно и накурено.

О том, что на улице январь, она вспоминает во вторую очередь. У каждой урны по три-четыре человека, но никому из них не хочется остаться должной. И Кошкина просто дышит. Городские высотки, рекламные баннеры, что горят и днем, и ночью, одним видом вызывают у нее легкое головокружение.

Жилось проще, когда на свете не было ничего выше южнинских пятиэтажек.

На острове никто бы и не подумал растянуть над дорогой рекламу безалкогольного пива со слоганом «Вкус родного дома». Кошкина набирает в легкие побольше воздуха и разворачивается к подвалу, разминая одной рукой оледеневшее плечо. И замирает.

Показалось.

Обманываться она перестала спустя два года. Перестала до икоты пугать незнакомцев. Оборачивалась лишь из спортивного интереса – узнать, кому в этот раз вздумалось ее надуть. Разложение этилового спирта или незамысловатая игра уличной светотени, но в спину высокой блондинки с каре и тлеющей сигаретой меж длинных пальцев, она смотрит не мигая, пока кто-то не втюхивает ей охапку самодельных брошюр.

– Проснись, сестра. Грядет эра Огненного Козодоя.

Кошкина рассеянно перебирает стопку черно-белых листов, наспех скрепленных степлером, а где-то ниткой. Паренек с сумкой через плечо, видно, нечасто проповедует на улице, оттого подглядывает в шпаргалку.

«В связи с наступление эры Огненного Козодоя Временное правительство Гипербореи запрещает гражданам собираться группами с четным количеством человек».

«Потерялся кот. Вернуть Эрвину Рудольфовичу».

«Внимание!!! В ближайшие дни служба безопасности Диксона-11 закроет границы на неопределенный срок!! Туристическое агентство «73-я параллель» скрывает реальное положение дел!!! Передайте другим!! Не дай им контролировать свою судьбу!!!».

– Да с чего вы это взяли. – Кошкина заглядывает под капюшон, пытаясь запомнить одного из тех, чьими стараниями ей пришлось купить себе вторую зубную щетку для офиса. – Никто ничего не скрывает. Границы как были закрытыми, такими и остались.

Ответив, она всколыхнула канализационные воды. Как море волнами выносит на берег окурки и крышечки пластиковых бутылок, так к ней сбежались хранители тайных знаний. Отвергаемые обывателями, они привычно брели к шумным улицам, точно лесные звери на свет дальних фар, но вдруг кто-то впервые внял их учениям, а не сразу скормил брошюры урне.

За мельтешением ночных пророков, сектантов и эзотериков-любителей Кошкина замечает странную парочку на автобусной остановке. В этот раз вместо охотничьего камуфляжа на них гавайские рубашки, штаны-бермуды и зеленые панамки поверх бритых голов.

В кабинку, где поредевший хор нестройно поет про белые обои и черную посуду, она заваливается с полными руками.

– Ты что, обнесла ларек в подземке? – Краснова лежит, обмахиваясь веточкой укропа. – Прям как мой Павлуша, мусор какой-то вечно приносит.

Кошкина сама впервые видит дары уличных волхвов. Штук двадцать брошюр, свежий выпуск «Сторожевой башни», пробник воды из освященного источника в давно заброшенной областной здравнице, рыжий камень «под агат» в полиэтилене, десяток визиток, расписанная натальная карта и респиратор третьего класса защиты.

– Понятия не имею откуда это, накинулись на меня.... Подождите, мне нужно позвонить.

Одна Дина берется разбирать мусорные артефакты. Трезвая как стеклышко, что запотевает от приближения остальных девочек, она, похоже, мысленно отсчитывает минуты до возвращения в общагу.

Выскользнув в коридор, Кошкина обещает себе подбодрить соседку, как вернется, но ее отвлекает знакомый силуэт, склеенный с другим, знакомым чуть хуже. Она присматривается и тут же отворачивается в сторону, будто заглянула в занятую примерочную.

Толмачева, не изменяя традициям целоваться с кем-нибудь на предпоследней стадии опьянения (последние два года эта роль по умолчанию закреплена за старостой), повисла на официанте. Тот слышал их душераздирающий рев под Лободу, и на всякий случай решил не сопротивляться.

В женском туалете уборщица смеряет ее взглядом-алкотестом. Но выпитое уже на всех порах несется кровью в мозг. Восхищенная обманчивой складностью собственных мыслей, Кошкина не с первой попытки попадает указательным пальцем в нужный номер из списка контактов.

Ждать приходится недолго.

– Кира Платоновна? Что-то случилось?

Услышав этот голос вживую, она трезвеет на сотую долю промилле, но упрямо продолжает задуманное. Мозг фильтрует грузные, неповоротливые мысли на черепашьих скоростях, будто в замедленной съемке.

– Ничего. У меня вопрос.

– Сейчас три часа ночи.

– Вы не работаете, то есть не на работе?

– У меня перерыв. – Короткая пауза. – Какой вопрос?

– Я быстро. Честное слово. Вы помните ту надпись на стене на Южном?

– «Бог не играет в кости»?

– Да. Как вы думаете, вы же все знаете, должны знать. Она могла сама измениться? Я помню тот текст, в детстве, давно, а когда мы с вами там были, он стал совершенно другим.

– Возможно, ваша память вас подводит.

– Точно нет. Точно. Нет.

– Кира Платоновна, вы что, пьяны?

Она бросает трубку. Страшная догадка подожгла набитую ватой голову.

Ведь только что именно она – между прочим, ответственная за предупреждение пьяных звонков бывшим и нынешним – действительно, взаправду позвонила Михаилу Александровичу.

В кабинку Кошкина возвращается с твердым намерением уволиться завтра же, а лучше сейчас. Заявление она передаст через Иру или отправит голубиной почтой. Даже если придется расщепить бумажную версию на атомы и телепортировать по одному электрону в лучшие времена, когда человечество соберет первый квантовый мессенджер.

Первейшей его функцией должно стать ограничение списка контактов после первой же рюмки.

Тем временем Дина пытается наскрести по кошелькам сумму, которой они не уложились в депозит. Краснова сквозь часовые пояса вызванивает своего Ричи. Яся спит, вытянув длинные ноги на диване, как Джульетта в склепе, но в руках вместо кинжала – трубка кальяна.

– А где Алиса с Микой?

– В туалете. Наверное, волосы друг дружке по очереди держат.

Учитывая, что желудок старосты слабеет только от домашнего вина, то остается одна Толмачева. Должно быть, не впечатлил официант.

Кое-как расплатившись, они вываливаются на улицу. Мика с Ясей под руки усаживают Алису в такси и едут переночевать к ней, рассудив, что из троих кто-нибудь точно подставит дружеское плечо или ополоснет тазик. Съемная квартира Красновой неподалеку, она неторопливо курит, пугая Дину рассказами про то, чем для хороших девочек заканчиваются походы в караоке в ее родном городе.

А Кошкина не сводит глаз с автобусной остановки, где неподвижно стоит та же странная пара.

Будто заметив ее взгляд, они синхронно поднимают левые руки и машут ей.

– Так о каком желании речь?

По дороге из школы они шли молча, не считая двух или трех неудачных попыток Лиса начать разговор.

Кира двигалась осторожно, даже чересчур. Не вышагивала на бордюре, вытянув руки, словно под куполом цирка. Не ускоряла шаг для спонтанного бега наперегонки. Она прислушивалась к собственному телу, к мыслям, затихшим перед бурей. В опасливом ожидании, что же дальше выкинет клюквенная настойка.

Не помогли жареные пирожки из столовой НИИ. Все три как-то ухнули к скорому завтраку в квартире Бердяевых-старших, будто их не было вовсе.

– В редакции у Карлуши есть какие-нибудь запасы?

У нее не болела голова, а на репетициях вальса звенела так, словно ее крутил не бог весть какой танцор Слава, а центрифуга в центре подготовки космонавтов.

Сигнал бедствия подавал один мочевой пузырь. Они подходили к гаражам, оттуда до дома рукой подать, но до пятого этажа – целая вечность мучительными перебежками. Укромных мест на острове было по пальцам пересчитать, а в разгар полярного дня каждый час был на вес золота. Потому Кира с особым вниманием высматривала вокруг соседей и знакомых. Но, к счастью, белые вечера южнинцы традиционно (за неимением иных развлечений) проводили в порту или в ДК.

– Надеюсь, ты не о сигаретах. Их он прячет, как Мишка – кости. – Найденыш почесал голову. – Наверное, коньяк или горилка. Тебе не хватит уже?

– Все нормально. Я нормально. Отвернись-ка, дай знак, если кто будет идти.

– Не дотерпишь до редакции?

– Не оборачивайся.

Оставались считанные минуты передумать. Ей страшно не хотелось потратить заслуженное желание на какую-нибудь ерунду, вроде внеочередного мытья посуды или забега в магазин. Но идея, нашептанная клюквенной настойкой, никак не давала покоя.

Кира точно бы не решилась на такое, будучи трезвой. Конечно, временами (гораздо чаще) ей приходили дикие и в чем-то сумасбродные идеи, но так далеко не заходило даже разыгравшееся воображение. А что скажут на это Лянку и Слава, не хотелось и думать.

– Думал, ты захочешь пойти на дискотеку.

– Пойдем после. – Натягивая треники, Кира почувствовала, как кровь хлынула к щекам. Она понятия не имела, успеют они на дискотеку или нет. – Тебе же не нравятся «массовые скопления людей».

– Ну, последняя дискотека как-никак. Постой, ты так и не сказала после чего.

Но она уже вприпрыжку неслась к пятиэтажкам, как всегда, не объявив о начале забега. Найденыш быстро нагнал ее у подъезда Бердяевых-старших. На его спине нелепо подскакивал Юлькин рюкзак в наклейках и значках, а причесанная к мероприятию солома вновь распушилась. Но мысли под всколоченным желтым беспорядком были где-то в НИИ, в километровых расчетах, выведенных на коленке в столовой.

– Не надоело убегать?

Спрашивал Лис, а в голубых глазах уже кружили электроны со своими спинами и неопределенностями.

– Когда обгонишь, тогда и поговорим. – Мгновение Кира раздумывала, не занести ли рюкзак домой, но ее подмену вычислили бы еще на лестничной клетке. Потому замедлила шаг и, взяв найденыша за руку, пошла в своем обычном темпе, к которому сходу приноровиться мог один Мишка. – Колись, чего вы там с дедушкой придумали.

– Пока ничего определенного. Я еще не говорил об этом с Вангором Петровичем.

– Да ладно. Вижу, тебе так и охота мне все рассказать.

– Нужно еще столько перепроверить, это могут быть поспешные выводы. Я точно намудрил со степенями, не может все так гладко сойтись.

На детской площадке, укрытой тенью пятиэтажки постарше, новое поколение южнинцев гуляло в колясках и люльках, пока их мамы обмусоливали новости на скамейках. Пятиклассники того года все лето просиживали за компьютерами в ДК, на что одиннадцатиклассники лишь по-стариковски брюзжали. Мол, да мы, да в ваши годы вовсю гоняли на велосипедах по пустошам, а зачинщиков всяческого безобразия привозил в школу полицейский вездеход, чтобы не сбежали по пути.

Кира с трудом удержалась, чтоб не забраться на турник – повисеть на брусьях, вспомнить парочку трюков. Еще неосязаемая печать взрослости (ведь она окончила школу, что может быть сложней; над ней прозвенел последний звонок, а мысли пылали от клюквенной настойки) мешала доказать двору, чего она по-прежнему стоит.

– Значит, что-то очень крутое. Боишься, я украду у тебя идею? Тогда не надо будет поступать в этот МУДНО.

– Никто не возьмет тебя в НИИ без диплома.

– Тебя ж взяли.

– Второй раз такое провернуть не получится даже у Вангора Петровича. У меня и паспорта настоящего нет.

– А я свой съем. Или сожгу. – Она угрожающе крепко сжала его ладонь. – Будем оба без документов и без диплома. Я могу вам с дедушкой матрицы считать. Или к папе на завод пойду. Рыбу чистить.

От обрисованных могильным шепотом перспектив Лис не то, что не испугался – и бровью не повел.

– Вероятность того, что ты не поступишь, ничтожно мала. На уровне статистической погрешности.

– Мне не десять лет. Я знаю, как это считается. Тебе нужны все исходы в знаменателе, чтобы делать свои предсказания.

Больницу они прошли в молчании, напряженном Лисовом поиске путей отступления, дабы не угодить в капкан непреклонной кошкинской логики. Он охотно делился всеми вычислениями и математическими находками, но свои самоисполняющиеся пророчества чаще подкреплял одним лишь тягостным мычанием.

– Там не так уж много исходов.

– Это и без тебя понятно, Нострадамус. Либо я остаюсь на острове, либо буду учиться на материке. – У первого и единственного в поселке универсама Кира полезла в карманы, но нашла лишь невесть когда забытую фишку с Пикачу. – У тебя есть деньги? Я еще верю, что Карлуша мог припасти вина, но еды у него точно нет. А этот шведский стол в ДК в два счета обчистят, так что надо перекусить.

– Ты только три пирожка съела.

– Давай на камень, ножницы, бумага?

На крыльце у дверей, заклеенных объявлениями о прошлогодних скидках, навострил уши пятнистый барачный пес. Поводком ему служил обглоданный говяжий хрящ и спокойный нрав, редкий у островной полудикой живности, которую натравливали на белоглазых менее радушные хозяева.

Неясно, что встревожило найденыша сильнее – беспризорный пес или толпа южнинцев за полустертыми плакатами на окнах. Свободная рука вслепую считала мелочь в кармане пиджака. Так тихо, будто звон монет вытряхивал на улицы все больше островитян, их домашних животных, бесконечную суету и шум.

Кира страдальчески вздохнула и выгребла из кармана все накопленное мужской линией Бердяевых добро. Набралось немного, но достаточно, чтобы перебить аппетит до вечера.

– Ладно, сама пойду. И выберу, что хочу. На сдачу, так и быть, возьму тебе чего-нибудь.

– Давай быстрее.

Больше полувека со дня открытия в редакцию «Южного вестника» во внерабочее время вламывались по поводу и без бесчисленное множество раз. Когда замучались менять замки, ключи стали прятать в цветочном горшке с высохшим гибискусом. Поживиться совершенно абстрактный на острове вор мог разве что свежим изданием «Южного вестника» и самодельной жестяной пепельницей.

Но никогда прежде на порог редакции не заявлялись с банкой сгущенки, пачкой сухариков и лентой выпускника через плечо.

Сердце «Южного вестника» переживало не лучшие времена. В захламленной прокуренной комнате на списанных школьных партах лежал пыльный понедельничный тираж. Из-за догадливых школьников работники перед уходом закрывали шнуры от компьютеров в большом сейфе, а Карлуша по неосмотрительности забыл перепрятать когда-то купленное на материке крепленое вино.

Пока Кира по-хозяйски устраивалась на старом потертом диване, найденыш выдвигал одну полку за другой в поисках бокалов.

– Раньше тут была посуда.

– Раньше тут была Лира. – В затхлом воздухе это имя повисло особой тишиной. Кира пристыженно опустила ноги на пол, а руки на колени. – Если не брезгуешь, можем просто из горла пить. Что стоишь, падай.

Банку сгущенки, которую Карл Вангорыч держал на всякий случай, как все Бердяевы-Кошкины, Лис продырявил найденным в столе канцелярским ножом. Необъяснимая, звенящая нервозность победила в нем брезгливость. Он сел на диван, словно в раскаленные угли.

– Так ты не расскажешь, ради чего пропустила шведский стол и дискотеку?

Она честно хотела рассказать, но, пока окончательно не договорились клюква с виноградом, решила тянуть время. И поцеловала Лиса. В этот раз без подсказок бабушкиной настойки.

В этот раз он не удивился. Только тихо выдохнул и закрыл глаза.

Когда за окном в вечернюю серость взмыл первый залп фейерверков с пристани, пружины дивана протяжно заскрипели. Кира, не встретив сопротивления, причесала всколоченную солому и потянулась за бутылкой на полу.

– Хорошо, рассказываю. Но помни, ты уже обещал. – Его руку она держала отчасти для страховки. – Не то чтобы я так этого ждала, но мне кажется, пришло время.

– Тебе кто-нибудь рассказывал, что градус понижать нельзя?

– Дослушай. Я же скоро уеду. А вернусь, может быть, через полгода, а вдруг через год? Сам подумай, это же логично. С кем еще мне это сделать, если не с тобой.

В других обстоятельствах, увидев выражение лица найденыша, она бы уже сложилась пополам от хохота.

– Давай я сделаю вид, будто ничего не слышал, хотя это будет непросто.

– Как будто это преступление.

– Вообще-то так оно и есть.

– Нашел о чем думать. Так можно до пенсии прождать. Тебе разве самому не интересно?

Голубые глаза помутнели, как вытравленное стекло.

– Знаешь, это сейчас не играет совершенно...

– Можно было бы и напрямую спросить. Но он точно не разрешит. Зуб даю.

Тишину в редакции «Южного вестника» впору было собирать половником.

– Разрешит? Кто?

– Карлуша. Это же его книга. Он где-то здесь рукопись прячет, да?

– Ага. – Лис с шумом перевел дыхание. – Рукопись. В сейфе. Код – день рождение Лиры. Одиннадцатое июня, три по часовой, один против.

Кира соскочила с дивана и бросилась к сейфу.

– Круто, прям как у Фейнмана. Жаль все так просто. Никаких загадок, подбора чисел.

Четыре поворота шифратора и заветный щелчок. То, что Карлуша не упоминал вслух, только в пылу спора с дедушкой, когда речь заходила о побеге на материк и будущих писательских лаврах, она обнимала в распечатанном виде, любовно прошитом толстой белой ниткой.

Глотнув сгущенки, она вернулась на диван и улеглась в любимом положении хаски с двуцветными глазами – голова на коленях найденыша, ноги на башне из старых выпусков «Южного вестника».

– Давай по главе читать. Лишь бы не наследить, смотри какие страницы чистые. Он же нас прибьет, если узнает. – Вдруг Кира оторвалась от первого листа и посмотрела на его перевернутое вверх тормашками лицо, сощурившись. – А ты о чем подумал?

Взгляд найденыша же бродил по пыльным полкам, трещинам на потолке и связкам газет. Врать он не умел всем цветам глаз и чаще отмалчивался, словно надеясь, что молчанием обнулит все подозрения.

– Чью фишку ты нашла в кармане? Русалка или желтая белка?

Сначала Кира закатила глаза, а когда услышала издевательства над любимыми покемонами (впрочем, она их видела лишь на цветном картоне) угрожающе захрипела, как сломанная электродрель.

– Ты хуже дедушки. Это Вапореон и Пикачу. Пикачу там был, а что? Стрелки вздумал перевести?

– Ничего, просто интересно. – Лис словно весь приободрился, взял рукопись, шурша над ней сокровенными белыми листами. – Давай я начну. Сразу по две?

Чтение по главам не задалось с первой же страницы. Быстро выяснилось, что Карлушино дело всей жизни – не монументальный роман, не семейная сага о тяготах жизни за полярным кругом, как фантазировали они последние семь лет, а сборник рассказов про ненавистный автору остров. Про людей, кого все эти годы в подавляющем большинстве называл не иначе, как «отмороженные варвары». Про местную природу и живность, которой избегал как огня, от которой скрывался в четырех стенах квартиры Бердяевых-старших, редакции и гримерке ДК.

Первые четыре или пять рассказов Лис прочел взахлеб, а Кира не сомкнула глаз, хотя едва комфортно устроившись на костлявых коленях, планировала проспать свою очередь. В какой-то момент от любопытства она подтянулась повыше, закрыв найденышу обзор на нижнюю половину страницы.

– Почему он не печатал их в газете?

– Боялся, что некоторые узнают себя?

– Кого реально стоит бояться, даже объявления на подъездах не читают.

– Кажется, уже твоя очередь.

– Нет, ты читай. У тебя лучше получается. Не зря же все время за книжками сидишь.

Через полтора часа Лис прочел сборник до последней точки. В редакции на несколько минут повисла странная тишина. Будто потихоньку рассеивался дым курящихся ритуальных костров, а в спертом воздухе, пока не открыли окна и двери, еще носились древние духи острова. Как утром первого января, волшебство закончилось, отзвенело, но гирлянда на елке еще поблескивала как-то по-особенному.

– Хочется танцевать. На дискотеку мы все равно уже опоздали. Будешь на ударных.

Отбивать ритм на пустой банке из-под сгущенки у Лиса получалось мимо и совсем не в такт, но оправдаться лишь врожденным отсутствием чувства ритма он не мог.

Как найденыш совершенно не говорил на языке лжи во благо, так Кира не умела учиться чужому примеру. Ей всегда нужно было изобретать решение с самого начала, делать с нуля, пока не получится, как надо. Даже списывая, у нее выходил ответ абсолютно противоположный.

Так и танцевать она не училась.

Если бы не оторванность от внешнего мира, если бы на Южном хотя бы раз в пятилетку устраивали «день открытых дверей», какой-нибудь турист после увиденного на дискотеке, вернувшись на материк, мог снискать славу арктического этнографа. Обрядовые пляски коренных островитян бы пополнили монографии о культуре и истории малых народов, а, возможно, и учебники по физиологии.

Лис же смотрел на нее, как в тот день, когда его впервые отправили на наблюдательный пост перед ДК. Обманутый чутьем, он зашел внутрь в самый разгар дискотеки, под разящие огни стробоскопов. Найти объект наблюдения не составило труда, а отвести взгляд – почти невозможно.

Последние силы Кира потратила на то, чтобы вытащить его на импровизированный танцпол между партами и диваном. Она неумело напевала прилипчивый хит времен их с Юлькой домашних концертов. Они топтались на одном месте, как двое безумцев, что вышли на весенний лед без коньков.

– Так о чем ты там подумал? Знаешь, ведь еще полно времени...

– Ты совершенно бестолковая, без какого-либо понимания...

Остановившись, она вдруг обняла его так крепко, словно в редакцию вот-вот ворвутся браконьеры с ружьями и лисьими капканами.

– Я не хочу уезжать.

– В этот раз все будет по-другому. Обещаю.

Они еще долго стояли не шелохнувшись. Потом Лис вдруг собрался выйти покурить, хотя в редакции не оставляли сигарет, а своих у него никогда не было.

Поцеловал ее в лоб и ушел.

Кира заснула на диване, а когда проснулась, на часах был вечер, вопреки полуденному солнцу за окном. По дороге домой она планировала изощренную месть, бытовое рабство и злоупотребление властью, но Лис не пришел к ним ни через час, ни к вечерним новостям. Ни утром, ни к праздничному застолью на следующий день.

В тот день она видела его в последний раз.

Он исчез так же внезапно, как появился. Семь с половиной лет назад.