16

Экран смартфона поделен на четырех, а заряда коллективной поддержки перед экзаменом едва хватает на то, чтобы удержать на весу веки, свинцовые от недельного недосыпа. В одном окошке Мика старательно шинкует вареную картошку на оливье, под ней Краснова в огуречной маске рассказывает про своего Ричарда, а в верхнем правом углу Алиса с электронной сигаретой прячется от папиных родственников в чулане.

Полчаса назад, пока последняя искала политического убежища в отчем доме, ее окошко в видеочате занимала Дина. Прямая трансляция с задворок предновогоднего застолья оборвалась на трагической ноте.

Дина, в мыле после генеральной уборки трехэтажного коттеджа, забылась и сама налила чай собравшимся гостям, а это при двух живых невестках. Троих ждала неминуемая расплата. Бледная, без единой кровинки на лице, она пожелала Кошкиной счастливого билета и спешно попрощалась со всеми до следующего года.

– Интересно, кто-нибудь заметит, если я украду из кухни бутылку мартини?

– А еще Ричи мне дал пароль от своего премиум-аккаунта. Валяюсь целыми днями, сериалы смотрю по его подписке.

– Во сколько у тебя самолет?

Голос старосты ненадолго выводит Кошкину из предэкзаменационного анабиоза. Через какие-то два часа ей выдвигаться на казнь, а лихорадочная зубрежка три ночи подряд вместо месяца методичной осмысленной подготовки, наконец, дала о себе знать. Мозг со скрипом выдает что-то вразумительное, скорее, на одной инерции.

В сотый раз она пожалела о том, что предпочла квантовую неопределенность вполне определенной и незамысловатой лепке из глины.

– В семь с чем-то.

– Так ты Новый Год в кукурузнике встретишь? Над льдинами и белыми медведями, а Кошкина?

– Похоже на то, – острые края учебника клеймят лентяев красными отметинами на лице, – если успею в аэропорт.

С девочками она может позволить себе растечься амебой по грязному столу.

К видеозвонку из Южного она готовилась с раннего утра. Отдраила комнату, застелила каждую кровать, впервые за неделю вымыла голову, стащила из кухни тарелку с засохшим печеньем и заварила чай. За тщательно выстроенными декорациями, мама все равно заметила темные круги под тональником Совушкиной, а баб Даша разглядела под горой чужих конспектов красные песчинки специй из пачки рамена.

Кошкиной пришлось поклясться стипендией, что она успеет прилететь на остров до боя курантов. Только высокоскоростного интернета, что не так давно провели в поселковый ДК, не хватило на скрещенные за спиной пальцы.

– Не нагнетай. Михсаныч не будет дольше двух часов держать. Вас на цикле полторы калеки всего.

– Ты шпоры приготовила?

– Ей даже диктовать не кому, – картинка в верхнем правом окошке то мельтешит огнями, то проваливается во тьму, – стой, Саша же в общаге. Сейчас напишу ему.

Краснова тычет камерой в морду голодного и черного как грех кота. Павлуша с достоинством пережил двухдневное испытание поездом и набирал силы, не подозревая о повторной экзекуции через каких-то две недели.

– Манюня моя пришла. Кушать хочешь? Телка, ты уже накатила там, что ли? Совушкин с ней вместе учится. Я бы не рискнула скатывать. У Михсаныча глаза как у ящерицы. Все-все видит.

– Ты хотела сказать, как у орла или ястреба. Ящерицы могут разве что в темноте видеть и все.

– Что хотела сказать, то и сказала. Глаза по бокам башки, как у той зеленой ящерицы из мультика. В смысле, что вертит ими на сто восемьдесят градусов.

– В мультике был хамелеон.

– Че ж ты на ветеринара-то не поступила?

В пустующей второй комнате второго общежития споры Алисы с Красновой ласкают слух. Кошкина тяжело вздыхает.

– А что мне остается. Вчера сбегала, распечатала, утром распихала шпоры по карманам. Но это на крайний случай. Со школы этим методом не пользовалась. На госах даже прокатило.

Три окошка в предновогодние хлопоты с разных концов страны затягивает молчанием.

– Кошкина скатывала на госах? Ты разве не завалила?

За считанные минуты Алиса выныривает из темноты чулана и взлетает по винтовой лестнице на второй этаж под коридорное эхо «Иронии судьбы». В пастельно-розовой спальне она с торжествующим видом достает из-под толстовки украденную бутылку мартини. В родных, чуть менее северных, чем Южный, широтах Толмачева даже в июле носит длинные рукава, дабы родители, едва смирившись с пирсингом, не разглядели татуировки.

– Завалила по меркам моей семьи. – Неторопливые сборы Кошкина начинает с поиска чистых зимних вещей. – Но этого хватило для гранта в МУДНО.

– У тебя все эти годы был какой-то супер способ списывания, а ты молчала?

Упрек в голосе старосты особенно драматично резонирует с шипением масла на сковородке. Как ведущая утренних новостей, Мика каждый видеозвонок проводит на неизменной локации. В многодетной семье уборка и вынос мусора поделены с младшими братьями, кухонную вахту же она несет одна.

– Там все немного сложно. Это больше шифр с несколькими кодовыми словами.

Она нарушила данное себе обещание. Как в детстве, ослушавшись прабабушки, она полезла в один из ее сундуков за сокровищами и прищемила пальцы тяжелой деревянной крышкой.

Покусанная черная ручка ходила ходуном, когда она пыталась записать кодовые слова от руки. Перед глазами пробегали соломенно-желтые всполохи, воспоминания теснились в груди, как надсадный кашель в раздутых щеках южнинских театралов после антракта. Некоторые вещи не стоит доставать с пыльных полок – только расшибешься на стремянке.

– Заплатила бы какому-нибудь первашу, у кого сессия еще не закончилась, надиктовали бы тебе. Ваше здоровье, мои дорогие.

– Микро Михсаныч сразу заметит. Если спалит, точно оставит на лето. У него на этот счет что-то типа принципов.

– Выпьем же за то, чтобы Кошкину не отчислили! – В одиночестве ей салютует кружка с «Чародейками» и мартини. – Хоть ты и сама на это подписалась. Наш горшочный гуру всем четверки поставила, маразматичка старая.

О том, как бесславно закончился электив, девочки не говорят, а молча пьют не чокаясь. Полтора месяца в тесном подвале с обостренной преподавательской паранойей и двухтомными конспектами о свойствах красной глины оставили свой отпечаток в бесконечной галерее психических увечий, нанесенных МУДНО.

Дважды кафедру горшочного дела топили, трижды пускали газ, не рассчитав дозу, но добить молящих о пощаде не хватило духа.

За пять часов стирались границы личности, вседозволенности и без того расшатанных моральных устоев. Полуторачасовые партии в «мафию» превращались в сеансы групповой психотерапии, тошнота подступала от вида любимых книг и лиц одногруппников.

Поговаривали, будто на итоговом экзамене в изуверские четыре этапа, когда за единственным гончарным кругом воззвания к господу сменялись страшными богохульствами, в гробовой тишине одна тихоня-отличница взревела не своим голосом: «почему мне никто не сказал, что мы четвертый год лепим какое-то говно?».

Последнюю неделю эти истории вселяли в Кошкину слабую злорадную уверенность в том, что она не ошиблась, записавшись на курс по квантовой физике.

На этом ее аргументы «за» обычно заканчивались.

– По крайней мере, мне впервые за долгое время нравилось ходить на пары.

Скептичное молчание, единодушный коллективный хмык. В этом вопросе две из них – убежденные нигилистки, а одна придерживается агностицизма.

За четыре года МУДНО так и не предоставил им ни единого доказательства существования академического удовольствия в своих стенах. Кому-то повезло получить в библиотеке новый учебник, некоторым попадались трезвые преподы, избранные выходили с семинаров по профильным предметам, не отплевываясь.

Но чтобы в родной шараге совпали интересный предмет и уважающий человеческое достоинство преподаватель, должно случиться нечто совершенно из ряда вон.

– Алиса! Покажи сестренке, где у тебя косметика лежит! – Толмачева залпом осушает кружку и прячет бутылку в большой платяной шкаф. – Началось. Не поминайте лихом.

Пространственно-временной портал в сибирские морозы схлопывается после печально-хмельного воздушного поцелуя в камеру. Нянчиться с ватагой двоюродных и троюродных братьев, сестер и племянников для Алисы сущая пытка, что выпадает на ее долю по большим праздникам и на памятные даты. Собрав волю в кулак, она закрывала в комнате кота, прятала дорогие палетки теней и отдавала себя на растерзание «маленьким чудовищам».

– Да, давайте сворачиваться, бабоньки. – Краснова хрустит огуречной маской, съеденной уже наполовину. – Созвонимся в следующем году.

– Небось, Ричард твой заждался уже?

– Оставь свои грязные мыслишки, Кошкина, у нас с Ричи все чинно и благородно. Мы только переписываемся. А мне надо идти – мать в магаз гонит. Если меня затопчут в очереди за мазиком, возьмите на воспитание Павлушу. Не то моя неупокоенная душа вас со свету сживет.

В смартфоне остается одно маленькое окошко в гремяще-скворчащую кухню в нижнем правом углу и кошкинские круги под глазами во весь экран. Трещина поперек защитного стекла (вместо компенсации от клиентки она получила неделю оплачиваемого отпуска) ложится на ее лицо длинным шрамом, столь же далеким от Гарри Поттера, как и от Тони Монтаны.

Спокойная, как море в штиль, непричесанная Мика в домашнем за плитой вызывает непрошенную тоску по размеренным учебным будням до антинаучного переворота в МУДНО и ностальгию по безмятежному островному детству.

– Тебе всего лишь нужно повторить это чудо, как вышло с Константинычем

– Физику я знаю лучше каких-то категорических императивов. И Михаил Александрович не такой изверг, как Константиныч. Может, сжалится – все-таки чай ему заваривала целых два дня. Если повезет с билетом, поборемся за четверку.

– Мне нравится твой настрой, – на холодильнике в далеких Чистых Кошкина замечает магнитик с белым медведем, который привезла старосте в прошлом году, – напиши нам, как только сдашь. Со спокойным сердцем пойду отмечать.

Вторую часть подарка, фирменную клюквенную настойку баб Даши, в тройном размере (в рамках традиционного обмена посылками Ди получила вяленую рыбу, а Дина отдала коробку казахских сладостей за банку морошкового варенья) в прошлом году они распили в первый день после окончания каникул.

Постпохмельный «сухой закон» продержался рекордные два с половиной месяца, вплоть до дня рождения Толмачевой, когда из них окончательно выветрилось «это твое арктическое пойло».

– Меня дедушка домой не пустит, если я физику завалю. Надо паспорт в рюкзак положить, потом времени не будет искать. Передавай своим привет, хорошо вам отметить!

Во второй комнате тишина не задерживается надолго. Когда предупредительно скрипнула дверь, Кошкина верхом на распухшем рюкзаке боролась с многострадальной молнией.

Гости из других общежитий дважды подумают, прежде чем заявиться на порог «второго», а местные разъехались по родным городам и селам. Если только на огонек не заглянет «вечный студент» без пола и возраста, что, согласно еще одной общажной страшилке для первокурсников, живет здесь на птичьих правах последние лет двадцать.

В сочельник в общаге остаются лишь должники и те несчастные, на ком выместила злость методистка.

Как и Кошкина, Саша принадлежит второй категории. За тысячи километров в родовом гнезде Совушкиных его сестра и племянник уже наворачивали селедку под шубой, но он быстрым углеводам он предпочел стипендию.

– Готова?

– Спроси что полегче.

Полночные разговоры на Лоховском и засекреченные поездки «к родственникам» оставили на Саше следы несмываемого позора. Он молчал как рыба, прежде не был уличен в двусмысленных намеках и однозначных взглядах. Но как одна из непереваренных тефтелек в отрыжке МУДНО, как общажный житель и брат своей сестры – он кругом виноват.

Кошкина так и не смогла отделить друг от друга старого и нового Совушкина. Оба они в тот вечер слиплись в нечто невнятное, печальное, отмеченное печатью злого рока, как жвачка и ком волос.

– Слышала про «счастливый билет»?

– И ты туда же, это байка старая. Так уже никто не делает.

– Значит, раньше все-таки делали? – Схожесть улыбчивого светлоголового Совушкина-младшего с сестрой проступает как гусиная кожа, когда холодно или страшно. – Я верю, что он есть. Иначе как люди вроде Барашкин закрывают сессию.

– Подарками в деканат в несколько подходов. Удача это из теории игр, простым смертным вроде нас с тобой туда и на косолапом морже не подъехать.

Совушкинский оптимизм бессилен против суровой островной мудрости. Пока Кошкина невозмутимо ищет в шкафу «удачливый» бабушкин свитер, Саша вслух пробегается по билетам, словно тычет электродом по голым нервным окончаниям.

Дверь второй комнаты закрывается на щеколду и честное слово. Все, что можно было украсть, подчистили еще на первом курсе. Обновки, которые не надеть под пуховик и не съесть за сутки, прятали в чемоданах, набитых всем тяжелым и увесистым.

– Черт, сто двадцать третий уехал только что. Может, пешком пойдем? В группу написали, что ждут только нас и Михаила Александровича.

На улице за головой Совушкина-младшего в оранжевом капюшоне маячат две тени. Непохожие на студентов и ее подкормленных бездомных, они стоят под козырьком остановки на другой стороне улицы, но точно не ждут автобуса.

Кошкина никогда бы не подумала, что однажды ей будет не по себе от вида охотничьего камуфляжа.

– Поймай такси, я угощаю.

В побитой Део Нексии водитель спорит сразу с пятью навигаторами, Саша уткнулся в конспект, как в молитвенник, а Кошкина никак не может отделаться от плохого предчувствия. Будто во время обеда Краснова, глядя ей в тарелку, задумчиво говорит: «а знаешь, был у меня один случай...».

Горящий поезд предэкзаменационных мыслей на всех парах несется в пропасть, но тут в пустой локомотив запрыгивает заслуженный секретарь «73-й параллели».

– Пожалуйста, позвони Михаилу Александровичу и отвлеки его как-нибудь? – коря себя за то, что не додумалась раньше, она несколько секунд слушает, как скрипят колеса магазинной тележки, дрифтующей в отделе кулинарии, – это срочно, вопрос жизни и смерти.

– Кошкина, я на законном отдыхе. Офис закрыт, что мне ему сказать?

– Ну, придумай что-нибудь, как ты умеешь. Прошу тебя, Ира.

Пока на том конце трубки Краснова во весь голос возмущается отсутствием «биточков с ягненком», Кошкина в надежде скрещивает пальцы. Она не сразу догадывается, что речь о любимых консервах Пал Палыча.

– Только ради тебя.

От общаги до универа – пять минут, два комедийных захода от таксиста и три абзаца лекций по диагонали. Кошкина ищет мелочь по карманам, теряясь на свободном заднем сидении, где никто не колет ее локтями и коленками, не просит подержать сумку, изливая душу в открытую дверь на полном ходу. Но за горько-сладкую роскошь проехаться в одиночестве приходится платить, желательно без сдачи.

По обледенелой «аллее студента» они бегут, взявшись за руки, как парочка босых конькобежцев. В двух шагах от крыльца альма-матер Совушкин едва не падает, увлекая за собой Кошкину, но вовремя хватается за прутья забора. Скользя по-пингвиньи, они добираются до пяточка сухой земли. Трусцой мчатся вперед туда, где у турникета в униформе частной охранной службы поджидает Харон. Сборщица душ, долгов и просроченных благодарностей.

В рюкзаке Кошкиной есть зачетка, паспорт, сигареты и полпачки жвачки, но ни единого оправдания тому, что она опять забыла пропуск.

– Саш, сколько времени осталось?

– Судя по количеству сообщений, немного. – От вспыльчивости Совушкиной в нем только водянистые разводы зажигательной смеси. – У нее же зачетка есть, почему вы ее не пропускаете?

Злопамятная Церберша равнодушна к упрекам и мольбам. Из-за великовозрастных идиотов она уже пропустила возвращение Ипполита, а с плотным расписанием экзаменов всерьез рискует увидеть всего один «Голубой огонек» и лишь полвыпуска праздничной «Смехопанорамы».

– Саш, раздай-ка интернет. У меня этот рабочий тариф не пашет в универе.

Как физик, Кошкина знает, что время относительно в разных инерциальных системах отсчета (а МУДНО от прогрессивного человечества отделяют сотни световых лет), но как студентка, чей самолет улетит через четыре с половиной часа, она безбожно опаздывает. На кону перспектива провести зимние каникулы в общаге, а летние – между пересдачами и биржей труда.

Экран смартфона озаряет радуга подключенного вай-фая. Первые уведомления от группы «Рабы квантовой механики» сначала пугают, затем, достигнув критической массы, запускают цепную реакцию.

Когда Ира Краснова отвечает одним словом, это не предвещает ничего хорошего.

«Беги».

В первобытном ужасе мозг диктует то, на что в последний раз она решилась десять лет назад.

Когда простодушный охранник НИИ пытался взять ее на слабо, одиннадцатилетняя Кира не сомневалась. На далеком заснеженном острове она отделалась выговором от дедушки и двухдневным домашним арестом. За тысячи километров от дома ее некому прикрыть.

Понадеявшись на скорость реакции, Кошкина бросает Саше рюкзак и перепрыгивает через турникет. Метровую высоту она берет легко, чего не сказать о хранительнице незримых сокровищ МУДНО.

С кличем амазонки она бросается в погоню, но застревает в застывших жерновах подвластной машины.

Сбитый с толку Совушкин бежит вслед за Кошкиной, сжимая в руках десять кило ее скромных пожитков. Как в неснятом эпизоде «Ну, погоди!», пока Волк предается экзистенциальной рефлексии, быстроногий Заяц дает деру.

На последнем этаже технарь, чье здоровье безнадежно подпорчено четырехлетним заключением в общаге, припадает к перилам отдышаться. На другом конце коридора добровольные жертвы квантовой физики передают из рук в руки конспект, как флягу воды в полуденной пустыне. Двое отличников спорят до кровавой пены, кому вытягивать первый билет, если в су-ли-фа оба трижды выбросили колодец.

– Кира Платоновна, вы что, марафон бежали? Если придете на экзамен позже преподавателя, буду вынужден не допустить вас до экзамена.

Разговоры стихли. Половина бессонных, налитых кровью глаз следят за тем, как Михаил Александрович выходит из кабинета и нарочито медленно закрывает дверь на ключ. Вторая, привыкшая болеть за аутсайдеров, наблюдает за Кошкиной. Сама того не подозревая, она остановилась отдышаться в шаге от места, где ждали явления препода народу.

– А если вы будете последним?

– Добавлю десять баллов.

– Двадцать.

– Вы не в том положении, чтобы торговаться. – В такие паузы МУДНО, затаив дыхание, предвкушает новые невероятные байки и свежайшие сплетни. – Ладно, в последний раз я бежал стометровку... очень давно. Придете первой, получите свои двадцать баллов к тому, что заслужите, если придете второй – эти же баллы я вычту.

– Принято. Саша, разруби.

Совушкин неуверенным движением разбивает рукопожатие. Вдобавок к рюкзаку он получает на хранение пальто Михаила Александровича и лучший обзор на предстоящую гонку.

Стартом обозначен перпендикуляр, опущенный от Саши Совушкина на противоположную стену, финишной чертой – дверь аудитории. Болельщики растянулись вдоль коридора, молясь получить свои призовые двадцать баллов за что-нибудь попроще. На своем веку МУДНО повидал и межклассовых бойцовских поединков, и унизительных «веселых стартов» между преподавателями и студентами, но добровольно, не проливая крови, по такому поводу здесь еще не собирались.

Разминаясь перед забегом, Кошкина оценивающе изучает соперника. Рост не дал бы ему преимущества, если бы она уже не потратила сил на бег с препятствиями от турникета до пятого этажа по два лестничных пролета. Ее по-прежнему не оставляет плохое предчувствие, а Михаил Александрович, бегущий с ней стометровку, – явный предвестник неотвратимого конца.

– На старт.

Она вспоминает почтовые марки с белым медведем и сто сорок четыре конверта. В офисе «73-й параллели» памфлеты ее поклонников цитировали вплоть до последнего рабочего дня.

– Внимание.

Холщовый мешок с письмами Кошкина затолкала под свою кровать во второй комнате. Одно, про названный в ее честь физический факультет, она взяла с собой на остров – поспрашивать маму, не прибавилось ли островитян на учете в материковом психдиспансере.

Совушкин махнул рукой, и они побежали.

Нос к носу, вровень до той минуты мнимого преимущества, когда бежать становится легче, а смотреть по сторонам – трудней. Вот ближе становится гул немногочисленных болельщиков, Кошкина все же оглядывается и видит бритую голову. Рывок вперед, полсекунды на раздумья.

Те люди писали о ней в прошедшем времени. С благоговением и признательностью, как миряне после плотного ужина рассуждают о ритуальной жертве во имя спасения племени от голода.

Это точно не про нее.

Одно движение, выученное у южнинской шпаны, и вот она на финишной прямой. Затхлый воздух жег легкие изнутри. Сердце стучало в ребра, как толмачевские соседи в разгар вечеринки в два часа ночи.

Впервые ее не радует победа. Еще меньше хочется думать о том, что она натворила в этот раз.

Зрительские трибуны застыли в немом ужасе. Спиной она видит, как несется вперед Саша с выпученными совушкинскими глазами. Ближе – шаркают шаги, кто-то отряхивает брюки от несмываемой грязи.

– С ума сошла? Ты так точно не сдашь.

– А вы твердо намерены сегодня сдать, Кира Платоновна.

В женском туалете она умывается холодной водой, проверяет на месте ли все шпаргалки. Сашу отправили в первой тройке – в отместку за допуск нечестного бегуна, а оставшиеся в коридоре «Рабы квантовой механики», мрачные и небритые, молча ждали, когда из-за двери назовут их имена.

В кабинке у окна беременная первокурсница горько оплакивает летник по телегонии и поруганную честь. Под эхо безутешных рыданий Кошкина пытается выкроить хотя бы каплю сочувствия, но получается одна несуразная, бесполезная жалость. В конце концов, она видела августовские толпы абитуриентов, как бывшие отличники сидят в арыках перед приемной комиссией, сияющие юные лица в сентябре.

Могла ли эта девчонка с медфака представить, что через полгода старые греховодники на экзамене будут стыдить ее за внебрачный секс. Могла ли Кошкина в том же возрасте поверить, что задержится здесь аж на четыре года.

Дабы унять нервы, она представляет, будто ее девочки сейчас рядом. Мика на корточках шелестит страницами своих конспектов. Алиса просит еще раз вслух пробежаться по каверзным вопросам. Ира жалуется первому встречному с потока, что из-за предэкзаменационного стресса неделю не выходит из дома без «Смекты».

В коридоре Кошкина не успевает даже отписаться своим «Алкофеям», как подходит ее очередь тянуть билет. У нее никогда не было выигрышного алгоритма. Ни магических чисел, ни сакральных смыслов в пятнах на бумаге и линиях от загибов.

Она не глядя хватает первый попавшийся билет.

Михаил Александрович опрашивает второкурсника-вундеркинда, сбежавшего с курса прикладной конспирологии. В кружке с эмблемой университета – травяной чай.

В уме Кошкина высчитывает «уравнение надежды», которому ее научила Мика на втором курсе. Минимальный балл, что не позволит ей остаться на летний семестр. Билет она читает уже в амфитеатре. Шпаргалки с искусным южнинским шифром жгут карманы. Мысленно она молит Планка и Эйнштейна, Фейнмана и де Бройля даровать ей шанс посрамить их имена своими силами, не обращаясь за помощью к призракам не столь далеким.

Но первый и единственный вопрос – это та редкая статистическая погрешность, которой она не просила.

От взрыва ее хохота экзаменуемый второкурсник вздрагивает и запинается, перепутав одного из основателей квантовой механики с учителем химии и наркобароном из «Во все тяжкие». Кое-как успокоившись, Кошкина сползает под парту, обмахиваясь билетом.

«Счастливый билет. Назовите фамилию преподавателя».

Она проработала в «73-й параллели» больше месяца и ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь назвал Михаила Александровича по фамилии. Напряженно вспоминая те два дня, когда подменяла Краснову, видит одни упаковки травяного сбора и очереди в столовой за рыбными котлетами.

Порыв позвонить Красновой тушит вид шеренги из смартфонов на преподавательском столе. Здесь ей не поможет ни одна подсказка. Она даже не уверена, что с ответом помогут соседи, сгорбленные над субатомными загадками. Их староста-самовыдвиженец сдал в числе первой тройки и, должно быть, уже с чистой совестью едет на вокзал.

Кошкина со скучающим видом смотрит, как пустеет лекционка. Часы над доской сулят ей встретить Новый Год в общаге. С комендантшей, клопами и перспективой все каникулы жить впроголодь.

Сжимая в кулаке билет, она идет на казнь. Если на философии два месяца назад Кошкина была готова бороться, то здесь ей ничего не остается, кроме как требовать сделки.

Кружка с травяным чаем пуста.

– Михаил Александрович, можете отнять мои двадцать баллов, но разрешите заменить билет.

– Сначала вы толкаете меня у самого финиша, а теперь хотите поменять билет?

Она раскаивается лишь в том, что вообще ввязалась в этот дурацкий спор. Ей давно не одиннадцать, а они не на Южном. На острове можно было без зазрения совести толкать конкурентов в сугробы, не боясь, что кто-то сломает шею.

– Я все-таки прибежала первой. Других условий я не помню.

– Значит, я не вправе отнимать заслуженные, хоть и в нечестной борьбе, баллы. Неужели такой сложный вопрос?

Как-то в классе восьмом или девятом ей на уроке русского пришла записка с коротким импровизированным рассказом, где каждый добавлял по слову. Все незамысловатые сюжетные хитросплетения вели к тому, что у новенькой русички воняло изо рта. Попасться с этой запиской в руках не повезло именно Кошкиной, поэтому она не придумала ничего лучше, чем прожевать клочок бумаги и выплюнуть, когда тот был в совершенно нечитабельном состоянии.

При всем желании она не может провернуть этот трюк сейчас.

– Если не отвечу сразу, можете оставить меня на летний семестр. – Взгляд на часы. – Только, пожалуйста, давайте решим с этим побыстрее. Через два с половиной часа улетает мой самолет.

– Вы не одна планируете провести праздники на острове. Но мы на экзамене, и второго шанса я не даю.

Поможет ли весь аптечный арсенал второй общаги переварить отрезок ламинированной бумаги.

– Тогда вы не хуже меня знаете, что этот рейс – последний шанс попасть домой в этом году.

– Могу поставить вам ноль прямо сейчас, и никто никуда не опоздает. У нас был уговор, помните?

Хоть повторно изучать квантовую физику бесспорно лучше, чем философию с Константинычем, попасть на лето – значит лишиться стипендии до сентября, поездок домой до ее восстановления и работы, если она не проглотит этот билет прямо сейчас.

Хуже только если подключится кафедра горшечного дела – тогда ей обеспечена одиночная камера в непроветриваемом душном подвале с многотомными конспектами об особенностях обжига фарфора и фаянса.

– Любой вопрос. Хоть по теории струн, хоть по торсионным полям. Получу тридцать баллов за старание, и получится проходной.

– Теперь вы меня заинтриговали. Что же за билет вам попался.

Не найдя портрета лжеродственника, она с чистой совестью избегает лишь одного взгляда.

– Просто забудем о том, что он у меня есть. Вытяну какой-нибудь из оставшихся, и засекайте минуту. Нет, полминуты хватит.

– Серьезно, Кира Платоновна, вы тратите мое и свое время впустую.

Она хватает крайний билет справа и отвечает на него в двух предложениях, двумя размашистыми движениями начертив на доске простейший график волновой функции. Разгоряченный мозг штампует формулы без разбору и без единой ошибки, словно дифференциальные уравнения, пройдя сквозь слои одежды и кожи, типографскими чернилами вошли в кровь.

Второй, третий, четвертый. Подопытные электроны перескакивают из центрально-симметричного поля в одномерные и двумерные потенциальные ямы. Когда рука устает рисовать векторы и рамки матриц, а одна закорючка начинает напоминать одновременно все буквы греческого алфавита, Кошкина переходит на язык жестов. Пантомима о двухщелевом опыте Юнга могла бы войти в историю физфака, но единственный зритель был слишком занят, с великим трудом сдерживая смех.

– Вот мой дедушка любил рассказывать, нет, не про воздействие магнитного поля на атом. Сейчас, подождите со своим билетом. Как там начиналось, я не помню. Штерн и Герлах курили сигары в гамбургском кафе... Нет, не так. Как же там было. Но суть такая, если бы они нормальный табак курили, квантовая физика закончила как теория фундаментального поля. Как-то так. Или он это специально придумал, тогда все во дворе курили. Но я – нет, честно.

Расслабившись на секунду, она вновь начинает трещать, как заведенная. Запинается на пятом по счету билете, перепутав распределение Больцмана с распределением Ферми-Дирака, но говорит так быстро, что Михаил Александрович не успевает вставить и слова. После десятого билета он кладет руку на одиннадцатый, не дав ей продолжить.

– Честно впечатлен вашей подготовкой, но ни один из этих билетов не ваш. Давайте так, вы отдаете его мне и получаете сразу пятьдесят баллов плюс ваши двадцать. Если стоите на своем, дам задачу со звездочкой. Не ответите – попадете на летний семестр, ответите – получите сто.

Кошкина исчерпала свой запал еще четыре билета назад, но иного выбора нет. Она комкает «счастливый билет» и прячет в карман запачканных мелом джинсов.

– Давайте свою задачу со звездочкой.

Задача о спине мюона в слабом радиочастотном поле удивляет ее даже не муторным доказательством на обе половины доски, а неожиданным воспоминанием, мутной картинкой между восьмым и девятым уравнением.

После урока физики она раскладывала пасьянс на кружевных одеяльных медведях в спальне Бердяевых-старших. На столе с брошенными учебниками и тетрадями отдыхала кошка Сима. В дверях Вангор Петрович опять спорил с названным сыном о влиянии измерения на распад микросистемы.

Склоняясь то к одному, то к другому оппоненту, пушистый белый хвост бродил по страницам открытого задачника. На полях и вдоль тугого переплета подсказки «на всякий пожарный» были выведены другим, не дедушкиным почерком. Крючковатым, неразборчивым для случайного глаза. Как мысли того, кто терпеливо объяснял ей разницу между представлениями Шредингера и взаимодействия.

Для этой самой задачи.

Она точно слышит его голос, но не осмелится повторить.

– Короче говоря, результаты совпадают, потому что объективная реальность не зависит от выбора математического описания.

Михаил Александрович встает из-за стола и снимает с гвоздика пальто.

– Так и быть. Девяносто пять, Кира Платоновна. За старание, хотя не рассчитывал, что в вашей группе кто-то получит больше семидесяти пяти. – У него из вещей только портфель, шапка и шарф. – Осталось полтора часа, пробок сейчас быть не должно. У вас паспорт с собой?

Впервые с начала экзамена она не находит, что сказать, и только кивает.

– Все равно нам на один самолет. На такси будет быстрее.

Они молчали в такси. Молчали у стойки регистрации и на паспортном контроле. В зале ожидания и в очереди на посадку. Даже кофе из автомата не горчил, а угрюмые пассажиры внутренних авиалиний не баловали темами для разговоров.

На сообщения от девочек Кошкина отвечала коротко, но исчерпывающе, в основном матом. Дважды звонила мама – уточнить, прилетит она все-таки или нет.

В самолете у них были соседние места, но проклятие молчания не сняла даже дотошная и крепкая как комендантский чай стюардесса. Кроме них, на борту были сплошь незнакомые Кошкиной лица. Одних она мысленно окрестила приглашенными специалистами в НИИ, других – родственниками, оформленными и выписанными по приглашению. И ни одного клиента «73-й параллели».

Значит, в чем-то Стасик был прав.

Впервые Кошкина почувствовала, что работает на благо человечества. По крайней мере, на благо одного маленького северного поселка.

В аэропорту Южного от силы три человека, два из которых – водитель снегоуборочной техники на взлетно-посадочной полосе и бессменный директор, он же диспетчер и продавец в билетной кассе. Остальные живые души – Кошкины-Бердяевы всем составом. Спустя год, за считанные секунды до лавины объятий, упреков и папиных шуток про прошлогодний хлеб, она первой прерывает данный на большой земле обет.

– С Новым Годом, Михаил Александрович. – Она крепче сжимает рюкзак, нащупав на дне зачетку, надежно спрятанную под слоями одежды и контрабандных фруктов. – Это прозвучит странно, но, кажется, я ни разу не слышала вашу фамилию.

Порывшись в карманах, он протягивает ей её же шпаргалки.

Сложенные точь-в-точь по сгибам, но опытному глазу мастера сразу видно, что их прочли. И не раз.

– Наверное, это у меня из рюкзака старые черновики выпали. Тарабарщина всякая, сама свой почерк не разберу.

– Уверен, вы ими не воспользовались. Почти нигде уравнения не совпадают с вводными. Как будто с закрытыми глазами писали.

Она не скажет о том, как ночью на их этаже выбило пробки, как ни в одной из шестидесяти комнат не нашлось свечей, и дочери инженера пришлось соорудить подставку из ручек, карандашей и соседских резинок для волос, чтобы освещать бумагу фонариком смартфона, пока тот не разрядился к утру.

Как ему удалось подобрать ключ, она тоже не спросит. Четыре года назад на госэкзамене сразу две проверяющие приняли ее шпоры за ведьмовской оберег и даже не потребовали вывернуть карманы.

А чуть раньше она исписала этим шифром два Юлькина альбома для рисования.

– Вы прям как «Энигма», не в смысле группа, а как машина для дешифровки.

Благо у нее был хороший учитель.

– С Новым Годом, Кошкина.

Выпроводить из квартиры родителей оказалось проще, чем отправить Юльку на вынужденную ночевку к дедушке с бабушкой. Как любая девочка-подросток в самом северном закрытом поселке, она не упускала ни одной возможности потусить со старшими.

– Ну почему мне нельзя остаться? Я тихо посижу в уголке, вы меня даже не заметите.

Тем временем Слава, балансируя на табуретке, прятал на кухне «морс», разлитый по двухлитровым баклажкам. Его безукоризненная репутация в глазах Софьи Алексеевны спасла тусовку задолго до ее начала. После долгих и изнурительных переговоров им разрешили собраться в квартире Бердяевых-младших в честь успешной сдачи финальных «пробных».

– Тебе будет с нами скучно.

– Ага, конечно. Скучнее, чем лото с бабушками? Если бы у вас было так скучно, как ты говоришь, Лиса бы не оставили за вами следить.

За неделю Кира начала готовить почву. Она мыла посуду, выносила мусор, каждый день выгуливала Мишку и позволяла ему гнать песца на пустошах, пытаясь заработать очков даже от пса, изгнанного из судейской коллегии. Дата была найдена с точностью вплоть до фазы луны и земной прецессии, идеально подобрано время, когда Карлуша ночует в «Южном вестнике», а дедушка в НИИ готовится к запуску ускорителя после «зимней спячки».

Кира предвидела мамин воспитательный прием и заранее отточила актерский этюд праведного гнева за то, что к ним приставят няньку. На деле она сама позвала найденыша, предупредив о проверке свыше.

Пока чета Бердяевых-младших в спешке описывала имущество перед нашествием подростков, Лис укрылся в детской с одной из ветхих книжек, которые брал в поселковой библиотеке, давно пресытившись коллекцией Вангора Петровича. На свой первый на острове восемнадцатый день рождения он получил официальный читательский билет и с тех пор ходил в любимчиках единственной библиотекарши, хотя бы потому, что от него не пахло рыбой, и он всегда возвращал книги раньше срока.

– Не переломишься один вечер бочонки вытаскивать.

– Я в прошлый раз не отыгралась даже. Баб Ася всегда мухлюет со своими пуговицами. Ну пожалуйста-пожалуйста!

– Она все равно потом кассу тебе отдает, так что не ной. Решение окончательное и обжалованию не подлежит.

В глубине души она сочувствовала Юльке. Среди Бердяевых-Кошкиных не было более азартной, пожирающей всякие накопления и родственные узы игры, чем лото. Неделями после опустошительных партий невинные слова вроде «барабанные палочки» и «гуси-лебеди» откликались в двух квартирах руганью и клятвенным зароком отыграться любой ценой. Бывало, папа оставлял за столом всю получку и несколько дней обиженно сопел в каждое ухо, выпрашивая в займы.

До того как найденыша устроили на рыбзавод, а потом дедушка переманил к себе в НИИ, игральными вечерами его кредитовали по детской ставке. Одну, ту самую «статистически усредненную и безопасную» карточку он выбирал так тщательно, словно с этим клочком бумаги его завтра же отправят в межзвездное путешествие – представлять гуманоидов на межгалактическом чемпионате по лото. За шаг до победы его всегда обскакивала Юлька – скоростью реакции, или прабабушка – заветной пуговицей из рукава.

С жульничаем семейного матриарха пытались бороться, но на каждое обвинение у нее находилась такая же емкая, обличительная поговорка о неуважении к старшим.

Карлуша, когда его высокое достоинство уничижали ролью няньки, загробным шепотом рассказывал им, что странные присказки прабабушки это пророчества древних духов острова, вещающих через медиума-добровольца. Юлька после этого с криком куталась в одеяло и засыпала только в обнимку с мамой. Кира же чуть смелей отмахивалась от нагнанной жути, но все равно бежала звать своего дядю из сугроба, чтобы тот развенчал выдумки названного брата.

– Лииис!

Она услышала шарканье тапочек по паркету. Как он споткнулся о гору вещей, брошенных на полу после раскопок в шкафу (вместо уборки в комнате Кира искала свою парадно-выходную футболку и треники), как нехотя скрипнула дверь. Морщась от дневного света после полутьмы детской, где он читал с фонариком и в полярный день, найденыш одной рукой держал очередной талмуд, зажав пальцами нужную страницу, а второй чесал щеку там, где пробивался пушок соломенной щетины.

– Что случилось?

– Скажи ей, что сегодня будет жуть как скучно, и ей нечего с нами тухнуть.

– Сегодня будет жуть как скучно, и тебе нечего с нами тухнуть.

– Слышала?

Юлька закатила глаза, а старшие Крокодил Гена и Чебурашка, как звал их Карлуша, ударили в кулачки.

– Так, детвора, – потея в шапке-ушанке Платон Вангорыч выносил в прихожую последнюю коробку с чешским хрусталем, – Лис за старшего, мы в соседском доме, в девять позвоним, если за две минуты никто трубку не поднимет, с проверкой приду я или мама, там посмотрим. Кирыч?

Она повисла на отцовском локте, чуть не мурлыча, пока младшая всеми силами сопротивлялась пуховику и шарфу.

– Не волнуйся, мы будем паиньками, тише воды, ниже травы.

– Я тебе доверяю. Вы ничего не разнесете, все будут целы и невредимы.

– Это ты себя убеждаешь или меня?

Тяжелый бердяевский вздох. Папа переводил взгляд с первой на вторую и с надеждой посмотрел на третьего.

– Лис, ты же за ними присмотришь?

– Конечно, не переживайте.

Когда совместными усилиями получилось оторвать Юльку от дверного косяка, перед судьбоносным двойным щелчком замка Платон Вангорыч прильнул к запотевшему глазку.

– И чтобы окна не зашторивали, слышите?

Кира торжественно пообещала, скрестив пальцы за спиной. Первым делом она привлекла Славу таскать из сундуков припрятанные запасы бабушкиной настойки, а затем, когда в окнах пятиэтажки напротив замаячил знакомый медвежий силуэт, задернула занавески на кухне. Дождавшись знака, гости посыпали из соседних подъездов и передали другим.

Пацаны со двора, подросшее «сопротивление» пятиэтажек, канистрами несли темное нефильтрованное. Слава взял отцовский музыкальный центр. В поселке, еще не подключенном к интернету, он был на вес золота. Кто-то вовсе притащил самодельный диско-шар из старых CD-дисков. Одноклассники расщедрились запасами чипсов, всевозможных сухариков и порошковых лимонадов с большой земли. Но больше всего ждали девчонок.

Преданные слушатели вмиг забыли об охотничьих историях от Лянку, когда в прихожей бердяевской квартиры появилась Нинка Носова с подругами. Их салаты и запеканки по маминым рецептам снискали не меньшую популярность.

Но настоящий фурор произвела Света Соломинская. Двадцатидвухлетняя соседка с четвертого этажа вернулась на остров после сессии, нахваталась новых материковых словечек, разлюбила смазливых вампиров, но не велюровые спортивные костюмы.

С порога она чмокнула изумленную хозяйку квартиры в щеку, вручила морковный торт и флешку с хит-парадом того года. Пока в гостиной семнадцатилетние школьники не знали, куда деть глаза, подбирая челюсти, Кира несла на кухню «экспериментальный» (вместо сырного крема – творог, а вместо орехов и моркови – курага и размороженная тыква) торт теть Светы. Там она застала Лиса за пополнением запасов для своей берлоги.

– Сказал бы хоть, заказала Славе больше вина захватить. Она явно пиво не пьет.

Соломенная голова нехотя оторвалась от салата с крабовыми палочками. Если бы не чужаки за стенкой, он по привычке запил майонезное буйство сгущенкой прямо из банки. Сверхбыстрый метаболизм вмиг сжигал эти гастрономические преступления, что было неопровержимым доказательством отсутствия и капли бердяевской крови.

– Ты о чем?

– О Свете. Ты же ее пригласил?

– Сама ее позвала, и не помнишь?

– Шутишь, что ли?

– Ты меньше пиво с настойкой мешай. – Захватив пару бутербродов, найденыш засобирался обратно к своим книжкам. – Тогда ты ходила возвращать теть Рите контейнер из-под котлет, сама ей сказала, чтобы Света заглянула, когда вернется.

В очередной раз еда затуманила кошкинский разум. Так Софья Алексеевна дважды принимала роды на дому из-за домашнего медовика, а Юлька и душу готова продать за шоколадные конфеты с марципаном.

– Я ж не думала, что она так скоро. Видно и вправду в университетах уже в мае каникулы.

– Расписание у них мало отличается от вашего. И на материке никто не отправляет студентов домой из-за актировки. Просто Света досрочно сдала сессию.

– Почему я не удивлена, что ты в курсе.

– Мы в соседних подъездах живем, по дороге в НИИ встретились.

– Надо дедушку предупредить, что его подсиживает Светлана... как ее по батюшке?

– Откуда мне знать.

– Ну, вы же с ней лучшие друзья.

– К Коту у тебя таких претензий нет.

– Кот – старый усатый алкоголик, а не... Света.

Против такого аргумента не нашелся даже всезнающий Лис. Он только залил сгущенкой кусочек морковного торта, и вернулся к себе в нору, куда не дотягивалось «Серебро» из колонок, и где никто не упрекал его за добрососедскую учтивость.

В гостиной пацаны желали поступавшим не потеряться на большой земле, жить в кайф, не унывать и дальше по непреложным заповедям Макса Коржа. Нина пожелала всем счастья в личной жизни, а Кошкиной – найти себе подружку по вкусу, что четверть класса поддержала сдержанным хихиканьем. Света Соломинская танцевала с бокалом вина в руке, оправдывая его покупку в глазах мужского большинства.

Слава, разморенный клюквой, вспоминал беззаботное детство и те бесчисленные случаи, когда они втроем чудом не замерзли насмерть и не свернули шеи вопреки предсказаниям завуча. Лянку же молча чокался. В крови потомка первых островитян сражались юношеская бравада и генетическая непереносимость алкоголя.

Тост за ушедшую эпоху Кира встретила в прихожей. Сквозь гул колонок и звон стаканов, «эти не жалко», она одна расслышала стук в дверь. Первая мысль, что они проморгали сигнальный звонок или хуже – раньше времени вернулись родители – мигом провалилась в желудок, отяжелевший от алкоголя, чипсов и майонезных салатов.

Нетвердо цепляясь за дверную ручку, что ускользала из-под взгляда вместе с шершавым ковриком для обуви и желтым светильником над головой, она всматривалась в протянутый комок упаковочной бумаги и смятый бант, словно они маячили где-то вдалеке.

– Сегодня метеостанция не работает?

Она никак не ожидала увидеть на лестничной площадке Кота. Призванный неприятным разговором на кухне или духом пьянки, он, должно быть, ждал более любезной, если не гостеприимной реакции. В любой другой день Кира бы еще засомневалась, пускать его за порог или нет, но склонный к запоям и депрессии сорокалетний арктический биолог закончит вечеринку задолго до возвращения Бердяевых-старших.

– Тебе точно не десять исполнилось?

– Мимо. Мой день рождение в августе, но за подарок спасибо.

– Тогда считай, первым поздравил. – Черная гусеница под носом зашевелилась, учуяв этаноловые пары. – Не впустишь?

– Не-а. Могу позвать Лиса.

– Уж будь добра.

Зависнув на краешке стоптанного паласа, Кира поймала себя на мысли, что впервые в жизни постучала в дверь детской. Она не увидела Свету в гостиной и смонтированное в голове кино прокрутила сразу до титров. Вязкие, тягучие мысли никак не собирались в правильные слова.

На вдохе Кира открыла дверь и в темноту их с Юлькой комнаты громче, чем хотела, крикнула:

– К тебе там Кот пришел.

Выдохнула она в закрытую дверь, еще сжимая ручку. В гостиной пела Шакира, а ей вдруг понадобилось пропустить следующий тост.

После удачного столкновения в коридоре с Ниной Носовой, что уже едва стояла на ногах, но еще подходила на роль психолога-собутыльника, она достала из бабушкиных сундучных закромов последнюю бутылку клюквенной настойки. Ее с подобревшей одноклассницей Кира потащила на балкон, где они в обнимку распевали песни Максим.

Уткнувшись лбом ей в плечо, Носова изливала душу заклятому врагу, а та кивала головой в такт горьким всхлипам. Путая слова и пепельницу с цветочным горшком (щедрые пацаны собрали целую пачку), Нина жаловалась на своего парня с бараков – он грозил бросить ее, если не откажется от идеи поступать на материке.

Тем временем в гостиной спорили о том, на что лучше сыграть в карты. Пацаны продавливали «дурака» на раздевание, а женское меньшинство хотело играть на желание, чтобы отправить проигравшего вымаливать в ларьке вино.

Когда закончилась настойка и знакомый наизусть репертуар, Носова побежала занимать очередь в туалет, а Кира впервые проиграла в «дурака». С тремя козырями, дважды. Сначала пришлось расстаться с ветровкой, потом с привилегиями хозяйки квартиры.

В чужих кроссовках и с мятой тысячей из Юлькиной копилки она нетвердым шагом вышла из квартиры, втайне надеясь, что за последний час или два в подъезде ввели мораторий на курение.

– Выгнали с собственного праздника?

Пачка была пуста, а значит, Кот в очередной раз пересказывал самой терпеливой паре ушей на свете свою диссертацию о беспозвоночных обитателях Карского моря. Увлеченно он мог говорить лишь о двух вещах – об уникальной морской флоре острова и как низко пала поселковая культура.

– Иду в магазин. Тыща сверху, и я захвачу тебе чекушку.

– Тебе сейчас даже кисель вчерашний никто не продаст. Там подход знать надо.

– Выбора у меня все равно нет. Сдача твоя, если вино нам купишь.

Найденыш чаще стряхивал пепел в консервную банку, нежели курил.

– Надень что-нибудь сверху, на улице холодно.

Кира тогда подумала, что отныне всю жизнь будет спать на диване. Никто в здравом уме не полез бы в потемках на Юлькину кровать. Особенно две каланчи, вроде Лиса и Светы.

– Я честно проиграла свою ветр...вотр. Не замерзну короче.

– Кислые вы какие-то. Пойдемте, пока ларек не закрылся.

– Пусть остается, – несколько ступенек, лестничный пролет в два широких шага по самому краю, не отрывая глаз от чужих кроссовок. Скорее всего, Славы, – обещал же за ними приглядывать.

Кот пожал плечами и бросил в самодельную пепельницу окурок вместе с пачкой. Соломенно-желтая голова дернулась в их сторону, когда на пять этажей прогремела дверь подъезда.

В июне с жилой части острова сходила наледь, а поселковые сбрасывали с себя пуховики и меховые тулупы. Полярный день заглядывал в каждое окно, сгоняя отвыкших от солнца островитян на пристань и каменистые пляжи, куда не пускали детей и водоплавающих собак. Ночами небо, казалось, затягивала молочная пенка со столовской манной каши – густая и обманчиво безобидная. Первым теплым ветром с моря приносило туман и большие суда, груженые товарами и новостями с большой земли.

Перед единственным на Южном круглосуточном ларьком, обнимая себя за плечи, Кира ждала окончания переговоров. Меньше всего ей хотелось ночью светиться с пьющим морским биологом за контрольной покупкой самого дешевого вина.

– Наши поздравления с поступлением, Платоновна. На материке жизнь она другая совсем.

Спустя много лет после необъявленного перемирия она все так же не выносила отморозков из бараков.

Заматеревшие на сезонных стройках и подработках в доках, когда приходили суда, бывшие гопники крепко вгрызлись в островной быт, как бетонные сваи девятиэтажек в вечную мерзлоту.

Они пересмотрели подход к вербовке новых адептов и рано, даже по поселковым меркам, обзаводились семьями. Бараки со страшной силой разрастались в сторону пустошей и западных берегов. Да так, что в администрации впервые задумались открыть вторую, точнее первую школу. Впрочем, про сам «культ порядка» рядовые южнинцы знали еще меньше, чем в дни его рассвета.

Во дворе судачили, что из-за самопальных курительных смесей многим напрочь снесло головы, а другие, соскочив или отступив от веры, навсегда уезжали с острова.

– Спасибо, конечно, но я госэкзамены еще не сдала.

– Ясно, что здесь не останешься. Мы, южнинцы, должны держаться вместе, но каждый на своем месте. Все равно далеко не убежишь.

Она плохо их различала. Бритоголовые, насупленные, они никогда не ходили по одному. Словно каждый отступник при первой же возможности помчится занимать очередь в краевой центр занятости или получать школьный аттестат.

Бывшие и нынешние отморозки с бараков мало рассчитывали на короткую память островитян. Платон Вангорыч не брал никого из их братии в ученики на заводе, а Софья Алексеевна отправляла на капельницы к самым суровым медсестрам. Карлуша называл их осложнениями реформы образования. Во время ремонта в «Южном вестнике» на документах в шутку подрисовывал куриную лапку, которую администрация поселка каждое лето сводила с муниципальных стен и заборов вокруг НИИ.

Бердяевы-Кошкины не забыли им избиение Лиса, как и многие островные семьи, которые выхаживали жертв маргинальной молодежи.

– Не кашляй там. Через четыре года свидимся.

Звеня целлофановым пакетом, Кот вышел из ларька, и они молча вернулись к пятиэтажкам той же дорогой. После встречи в отделении южнинской полиции их отношения не то чтобы потеплели, а скорее выровнялись до комнатной температуры взаимным желанием как можно реже вспоминать тот день.

– А с чего ты решил, что у меня день рождения?

– Да звал Лиса на краевую междисциплинарную конференцию, приглашение лишнее было. Посмотрел бы хоть, что за поселком мир не заканчивается, а он ни в какую.

На четвертом этаже ее поймала Маргарита Ивановна и попросила вернуть блюдо из-под морковного торта. Она говорила полушепотом, чтобы не разбудить спящую Свету. Ее стройная подрумяненная южным солнцем нога безвольно свисала с дивана в гостиной. От догадки Кира вмиг обросла мурашками несмываемого стыда.

– Теть Рит, а Света давно домой зашла?

– Часа полтора назад как. Нам завтра на рынок ехать с утра, просила же ее нормальной прийти.

Не было родительского наказания хуже, чем после вечеринки с утра тащиться на вещевой рынок в доках и мерить на картонке «модные новинки», что на материке давно пылятся в музеях. Посочувствовав Свете считанные секунды, Кира помчалась вверх по лестнице. В ее голове звенели слова Кота.

На лестничной площадке Гоша, тоскуя по острым ощущениям и опаленным бровям, затянулся невесть где раздобытой самокруткой от мастеров из бараков. Штаны на нем были надеты задом наперед, а лицо разрисовано фломастером. Когда иссякла фантазия опытных картежников, одиннадцатиклассники, вкусившие свободы, искали новых способов развлечься.

В квартире Бердяевых-младших включили затертый диск с самопальной «Romantic collection», а значит, конвульсии под Шакиру уже сменили медленные танцы. Гостиная напоминала поле боя, телами на ковре можно было выложить имя хозяйки квартиры, пропавшей три-четыре песни назад, но те, кто еще твердо стоял на ногах, предпочитали держаться ближе к дивану или креслу. В чулане Нина Носова отыгрывала удачный поворот бутылочки со Славой, бессильным перед салатом «гнездо глухаря» и женскими слезами.

Найденыша Кира снова встретила на кухне. В мамином фруктово-ягодном фартуке он вне очереди мыл посуду. На скатерти засыхали пятна сгущенки, в его кружке чайная труха смешалась с клюквенными разводами.

Гадая, где он нашел настойку, Кира исподтишка подкралась к Лису и обняла со спины, уткнувшись лбом в выемку между острыми лопатками. С ним вздрогнула посуда, сковородка с грохотом ударилась о груду тарелок.

– Слушай, я всякого себе надумала. Прости, это было тупо. Не знаю, что на меня нашло.

– Не надо было тебе в одной футболке выходить.

Сквозь задернутые занавески кухню прожигали окна-прожекторы пятиэтажки напротив. Никто не слышал контрольного звонка, но пока никто не заходил со своим ключом. Сыграны партии в лото, выпит чай с овсяным печеньем и книжной пылью. Из развлечений у Бердяевых в соседних окнах осталось лишь выжидать подозрительных теней.

– Хорошо, что ты позвал Кота. Те, из бараков, его не переваривают. Иначе пришлось бы часа два загадки их разгадывать.

– Они были в ларьке?

– Где им еще новеньких вербовать.

Лис выключил воду, вытер руки полотенцем на крючке и развернулся к ней лицом. Он всегда был шибко серьезным, напряженным как струна, что тянулась до глухого треска и никак не рвалась. Порой догадаться, о чем он думал, было слишком сложно, даже невозможно на дистанции соседских приличий.

Он взял ее лицо в руки, как старую книгу из дедушкиного шкафа, как серебристую тушку омуля в разделочном цеху рыбзавода. Ладони еще влажные от мыльной воды привычно холодили кожу.

– Обходи их стороной, пожалуйста.

Сквозь припев «Плачут небеса» замороженная клюква из бабушкиных закромов, разложившись на этанол и сахарные основания, шептала то, что она бы не осмелилась сделать и на спор. Это была эйфория после рекордных девяноста шести по физике, после двух лет изнурительной муштры по каждому предмету, и пьянящее предвкушение того, что только маячило в светлом материковом будущем.

Вместо ответа Кира встала на цыпочки и неумело прижалась обветренными губами к губам найденыша. Будто прыгнула с разбегу, не разглядев, что на проливе еще не схватился лед.

Она ожидала чего угодно. Лис мог отпрянуть, сбежать в свою нору, молча уйти курить в подъезд или свести все к какой-нибудь неловкой шутке, но он поцеловал ее в ответ.

Они стояли у раковины, отгородившись всколоченной желтой соломой и цветастыми занавесками на окне.

О том, что со временем целоваться будет не так противно как в первый раз, ее на балконе тоном мудрой опытной женщины заверяла Нина Носова. Их с Машей публичные перешептывания на большой перемене были для Киры главным источником тех сакральных женских знаний, которыми не желали добровольно делиться мама-врач и бабушка – кандидат биологических наук. Она говорила, нужно потерпеть и не думать шибко много.

Но там, на кухне, Кире даже забыла посчитать до ста, как поучала икающая гуру. Она даже не думала о судороге, стянувшей спазмом икры.

Она боялась, что не устоит на цыпочках. Что кто-то войдет, и они разбегутся по пятиэтажкам, по комнатам, как песцы попрячутся в свои норы, свалив все на клюквенную настойку. Бердяевы-старшие могли позвонить только в ту самую минуту – ни секундой раньше, ни секундой позже, и позвонили.

Дрель домашнего телефона прошла насквозь, как электрический ток сквозь дядю Толю в пятый или шестой раз. К станции они потянулись одновременно, не глядя друг на друга.

Кира отдернула руку в последний момент. Трубку взял Лис, все глядя на входную дверь, будто ее вот-вот снесут с петель его названные родственники и с позором прогонят за злоупотребление добротой и радушием.

– Да, все хорошо. Спят. Да, по отдельности. Хорошо, ждем. – Прислонившись к стене в прихожей, он накручивал на запястье серый шнур. Слушал короткие гудки, взгляд под ноги, в потолок. – Закончу с посудой и пойду. Ты же справишься?

– Я и сама могу домыть. Не в смысле, чтобы ты уходил, просто... давай дождемся их, а там посмотрим.

– Хорошо, но я все-таки займусь посудой.

– Тогда пойду, растолкаю тех, кто ближе всех живет. Или не будить их. Во второй раз мама на такое не подпишется.

Радость скорого выпускного, свободной жизни на материке вдруг улетучилась вместе с остатками алкоголя. Выветрилась, оставив тоскливо-трезвое послевкусие. Украдкой, секундными набегами она смотрела на Лиса в ожидании ответного взгляда. Но голубые глаза смотрели в пол, как она отколупывает уголок обоев, гипнотизировали столпотворение обуви в прихожей.

Помолчав немного, они разбрелись по комнатам, к раковине и к венику, собирать пластиковые стаканы и вытирать насухо тарелки, осторожно обступая размякшие тела.

Вместо родительского патруля через час в дверь постучал Карлуша. Наведенная чистота не произвела на него ровным счетом никакого впечатления. Он искал чем заесть горечь после очередной премьеры в ДК. Вместо его пьесы снова ставили какого-то пыльного классика, зато в главной роли сияла Лира, так что баланс для островного драматурга чудесным образом сошелся.

Поклевав скудные остатки прямо из холодильника, Карлуша ушел курить в подъезд. Лис увязался за ним, не найдя лучшего повода сбежать в пятиэтажку напротив, в свое кресло, к своим книжкам.

Хотя по большому счету ни одно место, ни одна вещь на острове по-настоящему ему не принадлежала. Он слонялся с дивана на раскладушку, с расстеленного на полу матраса в кресло у окна. Ради него теснились, кряхтя пересаживались с нагретых мест и ужимали привычки до скученного северного гостеприимства.

Кира не спрашивала, тяготит это его или нет, но замечала, что по-своему он пытался загладить вину. За, как ему казалось, причиненные неудобства. Он мыл посуду, подметал полы чаще, чем собиралась пыль, наводил порядок в шкафах, подкладывал купленные на зарплату сигареты в полупустые пачки, чистил рыбу, ухаживал за рассадой, выгуливал Мишку по пять раз на дню. Нахлобучив дедушкину телогрейку и заразное бердяевское простодушие, найденыш помогал соседям, но исчезал, не дожидаясь благодарности, скача от двери к двери, как снедаемая чувством вины горячая картошка.

В детской, где на полу под стянутым с кровати одеялом уже сопела Нина Носова, Кира долго не могла заснуть. Она ворочалась на своей нижней полке, борясь с навязчивым желанием догнать найденыша и спросить, почему он поцеловал ее.

Потому что не придумал, как отказать, или потому что испугался. Была это очередная галочка в списке домашних дел или нечто большее, чего он действительно хотел.

Кира не спросила ни на следующий день, ни через два. Она упрямо отгоняла мысли, что так он замаливал грехи или боялся все навсегда испортить. После ей было жутко стыдно за эти сомнения, но той ночью она не переставала думать, испытывал Лис к ней что-то другое, кроме их щенячьей дружбы.

Кроме одной благодарности за то, что семь лет назад в разгар полярной ночи разглядела человеческие очертания в сугробе.