Т/И- Моцзе из Honkai: Star Rail

- – — - – — - – — - – — - – — - – — - – — (Открытие Crazy недели.)Crazy недели (или Crazy week) — это концепция, предложенная автором, в рамках которой реакции на заказы публикуются ежедневно в течение одной недели. Идея возникла из-за того, что многие люди стремятся получить свои заказы как можно быстрее, а ожидание очереди иногда может быть слишком долгим. В честь школьных каникул, когда учащиеся имеют больше свободного времени, автор решил организовать неделю активных реакций, выпуская их каждый день в течение 7 дней. Заказы можно оставлять под главой "Стол заказов".

- – — - – — - – — - – — - – — - – — - – —

Хартслабьюл.Риддл Роузхартс.

— Ты, очевидно, не отсюда, верно?Моцзэ, твоё поведение на грани неуважения. Правила существуют не просто так — а ты их откровенно игнорируешь.*Риддл с самого начала воспринимает Моцзэ как воплощение хаоса — непредсказуемого, дерзкого, свободного в своей манере существования. Его равнодушие к установленному порядку, легкомысленное обращение к преподавателям, привычка исчезать в разгар официальных церемоний и говорить намёками — всё это вызывает у Риддла раздражение, граничащее с яростью. Он привык к дисциплине, к структуре, к ясным границам — а Моцзэ словно живёт по правилам, которых никто не писал.И всё же, несмотря на частые конфликты, под этой острой поверхностью начинает пробуждаться нечто большее — уважение. Риддл не может не признать: Моцзэ проницателен. Он словно видит людей насквозь, легко распутывая их замыслы и маски. И Риддл чувствует это на себе — его читают так же, как он привык читать других. Их взаимоотношения становятся странным сплавом напряжённости, завуалированного восхищения и... возможно, соперничества, которое оба тщательно прячут за маской «дисциплины».Они не друзья, но и не враги. Скорее, два ума, притягивающиеся вопреки всему. Риддл не выносит ироничного тона Моцзэ, его вольности и намёков, но ум его игнорировать не в силах. Их диалоги — как шахматные партии: логика против интуиции, порядок против хаоса. Моцзэ видит в Риддле ребёнка, жадно пытающегося сдержать вихрь внутри. А сам Риддл — в Моцзэ соблазн, влекущий к бездне анархии, которую он так старательно избегает.Это не дружба. Это интеллектуальное притяжение, натянутое, как струна — опасное, искрящее, и слишком острое, чтобы его признать вслух.*

Саванаклоу.Леона Кингсколар.

— Воронопёрый чудак. Слишком много загадок, слишком мало смысла. Ты раздражаешь меня, звездочёт.*Леона с самого начала называет Моцзэ «вороноёрным чудаком» — за его тёмное пальто, ледяной взгляд и происхождение, окутанное тайной. В нём чувствуется опасность — та, что не поддаётся классификации, подобно стихии, которую невозможно обуздать. Это бесит Леону. И, в то же время, притягивает.Он видит в Моцзэ отражение собственной природы: ту же силу, ленивую на первый взгляд, но способную при малейшем толчке обрушиться с разрушительной яростью. Однако, в отличие от него самого, Моцзэ не пытается скрывать свою отстранённость, не извиняется за силу, что в нём дремлет. Он просто есть — как буря перед штормом. Леона наблюдает за ним с прищуром, то поддразнивая, то отпуская едкие замечания. Они оба — хищники, осторожно обходящие друг друга. Острые когти пока спрятаны, лишь ленивый рык пробегает между ними.Иногда он называет Вас «воспитанным психом» — за тот парадокс, где за внешней вежливостью кроется хладнокровная эффективность. И всё же Леону это нравится. Он смотрит на Вас, как на изысканную игру, за которой интересно следить. Он не стремится приручить — слишком хорошо знает, как опасно пытаться контролировать ураган. Вместо этого он воспринимает Вас как более хаотичную, непредсказуемую версию самого себя.Они не становятся друзьями. Но уважение — молчаливое, хищное — всё же возникает. Леона не раз бросает загадочные фразы о Вашей «природной нестабильности», но в голосе его — не страх, а восхищение.*

Октавинелль.Азул Ашенгротто.

— Ты напоминаешь мне клиентов, которые приходят с загадками, а платят душами. Может, договоримся, Моцзэ? У тебя явно есть... интересные ресурсы.*Азул с самого начала видит в этом потенциальную выгоду. Загадочность и непредсказуемость Моцзэ не пугают его — напротив, он уверен, что за этим таятся редкие знания или связи, которые можно обратить в силу. Однако его воодушевление быстро сменяется раздражением: Моцзэ упрям и свободолюбив, не желает следовать установленным правилам и категорически отвергает любое ограничение.Их сотрудничество становится шатким балансом — Азул строит тонкие многоходовки, рассчитывая затянуть Моцзэ в паутину договоров, а тот раз за разом ускользает, словно дым, оставляя планы Азула висеть в воздухе.Тайна, которой окутан Моцзэ, становится невыносимо тягостной. Чем больше Азул пытается узнать, тем яснее осознаёт: он не продвинулся ни на шаг. Одни и те же попытки, день за днём — и всё безрезультатно. Повторение, рутина, отсутствие прогресса — всё это сводит его с ума.Он ненавидит это. Ненавидит сидеть в ожидании, когда Вы, наконец, заговорите первым. Но когда настанет этот миг — неизвестно. И, пожалуй, в этом и кроется настоящее безумие.*

Скарабия.Калим Аль-Асим.

— Моцзэ! Привет! Ты опять один? Пойдём, у нас сегодня праздник, будет музыка и светильники!*Калим, сияющий своей неугасаемой жизнерадостностью, встречает Моцзэ с искренним любопытством. Его не пугает отстранённость собеседника — напротив, он воспринимает загадочную, почти непрозрачную натуру Моцзэ как нечто волнующее, достойное исследования. Где другой бы отступил перед мрачной сдержанностью, Калим лишь шире улыбается, стремясь разбудить в собеседнике искру, способную откликнуться на его свет.

Он не видит в бескомпромиссности Моцзэ преграды — лишь ещё одну особенность, делающую того уникальным. Калим с лёгкостью и настойчивостью солнечного луча старается вытянуть его из внутреннего кокона, обрушивая на него шквал собственной энергии, смеха и непринуждённых бесед.Моцзэ, со своей стороны, смотрит на Калима с оттенком недоумения. Его наивность кажется ему почти нереальной — как сон, в который трудно поверить. Но в этой открытости, в искреннем порыве к радости есть нечто очищающее, словно глоток свежего воздуха после долгого молчания. Калим невольно расшатывает его привычные стены, заставляя смотреть на мир не только из глубины размышлений, но и с поверхности — с лёгкостью.И пусть их восприятие жизни столь разительно отличается, между ними рождается странное равновесие. Калим втягивает Моцзэ в спонтанные приключения, наполненные смехом и сюрпризами, а Моцзэ, в свою очередь, открывает для Калима мир тишины и мысли, заставляя его время от времени останавливаться — и слушать.*

Помфиор.Вил Шоэнхайт.

—Ты — хаос, заключённый в форме. Привлекателен, но беспорядочен. Учись держать осанку, Моцзэ. И не прячься за фразами, которые никто не поймёт.*Когда Вил Шоэнхайт впервые встречает Т/И, его первая реакция окрашена критическим взглядом — он оценивает Вас как воплощение неотёсанности и хаоса. «Как можно быть столь… неряшливым? И всё же… в Ваших глазах скрыта пугающая глубина», — отмечает он про себя, чувствуя внутренний конфликт между отторжением и непроизвольным интересом.Привыкший стремиться к эстетическому и поведенческому идеалу, Вил воспринимает Вас как проект — неотполированный алмаз, который при должных усилиях может засиять. Он предпринимает попытки «отшлифовать» Вас, предлагая советы по внешнему виду, осанке и даже стилю общения. Однако всё меняется, когда ему открывается правда: Вы — мастер разведки, шпионажа и устранения целей. Убийца, скрытый за маской легкомыслия.Узнав это, Вил отступает, охваченный не страхом, но уважением, смешанным с недоверием. Он больше не решается приближаться вплотную — не потому, что боится Вас, а потому, что боится себя рядом с Вами. Держать дистанцию — это не каприз, а необходимость, ведь Вы — слишком непредсказуемая переменная в его идеально отрегулированном мире. Хотя Рук сразу заметил в Вас нечто знакомое, Вил предпочёл не рисковать.Парадоксально, но его восхищение Вами лишь усиливается, когда он узнаёт о Вашей одержимости чистотой и порядком. Какой контраст...*

Игнихайд.Идия Шрауд.

— Эмм... этот тип пугает. Его энергетика на уровне финального босса с плохой концовкой. Статус — «зловещий, но симпатичный».*Хотя Идия обычно избегает людей, в Вас, Т/И, его привлекает нечто необъяснимое — словно тень в тени, как тихое мерцание звезды в холодной пустоте космоса. Он, привыкший держать дистанцию, неожиданно начинает испытывать любопытство к Вашей таинственной натуре. Ваша отстранённость, словно отголосок его собственного одиночества, рождает между вами тонкую, едва уловимую связь.Возникает странное взаимопонимание: Идия пытается постичь Вашу загадочность, как будто расшифровывает сложную строку кода, а Вы, существуя среди бесконечных потоков информации и переплетений логики, находите в этом запутанном мире утешение. Как и он, Вы — дитя Игнихайда, отражённое магическим зеркалом в ту же цифровую обитель.Идия впервые заинтересовался кем-то не через экран, а — по-настоящему. Ваша внешность, манера держаться, неуловимые нюансы характера, тот способ, которым Вы освоили технологии, даже Ваш подход к переписке — всё это пробудило в нём живой интерес. Он не сразу нашёл повод для общения, но к счастью, случайная встреча в коридоре разрушила стену молчания.С тех пор Вы иногда переписываетесь — коротко, лаконично, как это принято в Игнихайде, но с каждым разом всё теплее. Комнаты ваши расположены напротив, и, быть может, именно из-за этой невидимой близости, спустя время, Идия назначает Вас своим заместителем. Не потому, что нужно — а потому, что хочется, чтобы Вы были рядом.*

Диасомния.Маллеус Дракония.

— Я чувствую в тебе чужую магию, дитя звёзд. Ты не боишься говорить с феей принцем без почтительности?*Маллеус встретил Моцзэ не с подозрением, как многие другие, а с безмолвным вниманием, за которым скрывалось нечто большее, чем простое любопытство. Его появление словно нарушало привычный ритм пространства — едва уловимое дрожание воздуха, различимое лишь теми, кто сам жил за пределами упорядоченного мира. Маллеус ощутил это мгновенно — вибрацию, тонкий отклик иного мира, к которому он сам не принадлежал, но с которым чувствовал странное родство.В Моцзэ не было страха. Ни перед его силой, ни перед чуждостью земли, на которой он оказался. И это спокойное бесстрашие не раздражало Маллеуса, как дерзость некоторых учеников, напротив — оно притягивало. Моцзэ не пытался угодить, не стремился подчиниться, но и не вызывал на конфликт. Он просто существовал — как лунная тень, холодная, неизменная, лишённая нужды быть понятой.Маллеус наблюдал за ним. Не как за угрозой, а как за феноменом, не поддающимся объяснению. В его взгляде жила сдержанная, почти академическая заинтересованность: Моцзэ напоминал ему забытые имена из древних хроник, образы бессмертных снов, едва уловимые отблески чего-то вечно уходящего. Он не стремился постичь его через слова — он чувствовал его иначе, на том уровне, где общаются существа, давно примирившиеся с одиночеством.И хотя их пути редко пересекались напрямую, Маллеус всегда знал, где он — будто их ауры звучали в одном ключе. Они не были друзьями, не союзниками. Но между ними существовало молчаливое признание — как между двумя зеркалами, в которых отражается не облик, а безмолвие между мирами.*