Биология

Нацу кажется, что ему послышалось. Конечно, скорее всего, послышалось, класс гудит, пользуясь отсутствием мадам Грандины (причина, должно быть, стихийное бедствие в паре кварталов, потому что обычно эта мегера не покидает класса до конца урока даже если её зовёт директриса или приехавшая в школу по очередной непонятной причине комиссия по проверке «как-долго-мы-сможем-ебать-вам-мозг»), у них непредвиденная самостоятельная работа, как им не гудеть - даже тихая Венди пытается что-то спросить, но слышит и слушает её только Мира, так что попытки остаются попытками.

Конечно, ему послышалось. Он же через целых две парты сидит, это даже не игра в испорченный телефон, это намного хуже, потому что не имеет в себе цели передачи информации. Точнее, цель передачи информации всё-таки имеется, но не ему - поэтому и хуже испорченного телефона.

Конечно, ему послышалось. Не придвинулась же только что Люси к склонившему голову Гажилу, чтобы он одобрительно фыркнул в ответ на её слова.Не сказала же она ему только что это.

«Я наконец проколола сосок».

Нацу мотает головой. Ерунда какая-то.

«наконец проколола»

Бред сивой кобылы. Он прекрасно знает, что без разрешения родителей ни пирсинг, ни татуировки не делаются - тем более, такого характера. Некстати вспоминаются крылья на спине Лексуса - отношения у них ровные, спокойные, поэтому прятать от старосты татуировку Лекс не стал. Знал, что Нацу достаточно тактичен, чтобы не лезть не в своё дело - и недостаточно заинтересован, чтобы сделать это дело своим.

«сосок»

Кожа Нацу покрывается мурашками, в классе становится одновременно жарко и холодно, и как только он встаёт из-за стола, не совсем ещё понимая, что собирается делать, дверь распахивается и в проёме вырастает мадам Грандина - не только суровая, как обычно, но ещё и злая, как три тысячи чертей вместе взятых.

Нацу судорожно выдыхает, бормочет нечто оправдательное (что именно - он не помнит вообще) и, протискиваясь мимо неё, кидается вон из класса.

Последнее, что ловит краем глаза - почти издевательскую ухмылку Гажила.

Не послышалось.

***

В мужском туалете пусто, чисто и как-то стеклянно. Нацу умывается холодной водой - умывается один раз, второй, вытирает влажной ладонью шею, менее жарко или нервно не становится, и тогда он, недолго думая, суёт голову под кран.Потом выпрямляется, отряхивается, капли летят во все стороны, на зеркало, на него самого, на черной водолазке очень хорошо видно мутные следы; конечно, всё скоро высохнет, но даже если Нацу перестал носить рубашки с галстуками, это не значит, что он не перестал стремиться к безукоризненности - не потому, что так заставлял отец, а потому, что самому так хочется. Это был нюанс, но нюанс очень важный для становления его собственной личности.Личности, хм. Ему, кажется, слишком рано называть себя личностью, а думать об этом в школьном мужском туалете, когда в джинсовую ткань неприятно упирается стояк - это вообще финиш. Всё, блять, проблемы в семье повлияли на него сильнее, чем казалось.Я вкрай ебанулся, думает Нацу устало. Совсем, то есть.

Он запирается в кабинке и бессильно приваливается к кафельной стенке. Итак, говорит он сам себе мысленно, что мы имеем?Из сведений о теле Люси у него не так много - только то, что когда она снимает каблуки, она совсем невысокая, то, что волосы у неё до середины спины, а ладони очень маленькие; то, что кожа у неё бледная, и если засосы на шее Леви выглядят синеватыми, то у Люси получается приятный лиловый цвет. У неё широкие бёдра и слабые плечи, у неё крепкие икры, родинка над левой ключицей и на животе. Это то, что он видел. Это то, что видели все.

«Я наконец проколола сосок».

Какой? Правый или левый? Как выглядит её грудь, Нацу может только догадываться, потому что в последнее время Люси перестала носить бюстгальтер и перешла на свободные футболки, через ткань которых форма вырисовывалась весьма приблизительно.Ещё Люси жаловалась, что вся грудь у неё в растяжках, белых, лиловых, как едва заметных, так и практически отвратительных.Отвратительных - это она сказала. Нацу не считает никакие отметины на коже отвратительными, будь это растяжки на груди девушки, по которой сходишь с ума, или тонкая полоска от порвавшейся гитарной струны на левой щеке подруги, которая постепенно оказывается лучшей сестрой, чем его собственная сестра,или следы ожогов от сигарет на руках человека, которого больше всего на свете нельзя хочется назвать своим другом.

«Я наконец»

Почему она так спокойно сообщает об этом Гажилу? Нет, Нацу понимает, близкие друзья, всё такое, но он же всё-таки парень.Он парень, но, возможно, как раз именно он подсказал салон, где подобные процедуры делают без разрешения родителей. Он парень, но, возможно, как раз именно он помогал выбирать ей серёжку. Он парень, но, возможно...... к горлу подкатывает ком, от злости в глазах темнеет, ненадолго, Нацу делает глубокий выдох, потом снова вдох, ещё один выдох, ещё раз, давай, не хватало ещё со школьным туалетом драться, господи. Он знает Люси, знает, насколько приблизительны для неё рамки и условности, а также вещи, позволенные близким людям, но это уже, кажется, перебор.Точно перебор, потому что Леви - он видел её сегодня - выглядела весёлой и спокойной. Вряд ли бы она так выглядела, знай она, что Гажил был тесно ознакомлен с грудью её лучшей подруги.А не было ничего такого, чего бы не знала о Люси Леви.

«проколола»

Да господи ж ты блядь боже мой, успокоится он сегодня или нет?!

«сосок»

Сука.

***

Когда Люси тянется через стол за линейкой, ткань футболки на груди натягивается, и Нацу помимо собственной воли замирает. Но нет, проходит всего мгновение, она садится обратно и углубляется в учебник.Углубляется. Какое дебильное слово. Углубляется. Будет забавно, если у него снова встанет, пока они изучают биологию.

Кстати, об изучении биологии - нахера ей в таком случае понадобилась линейка?

Люси потягивается, как будто бы у неё затекла спина. Ткань футболки снова натягивается на груди - если приглядеться, можно разглядеть три окружности - одну побольше, видимо, сам сосок, и две поменьше по краям - серёжка.Штука, которая проходит между этими шариками, на местном жаргоне называется штангой; так, во всяком случае, кто-то ему объяснял.Интересно, если надавить на сосок, он сможет почувствовать эту штангу пальцами?Языком?

- Ты специально, - Нацу опускает книжку и смотрит на Люси прямо и спокойно. Прямо и спокойно потому, что книжку он опустил очень уместно, на правильное место, так сказать. Если даже у него снова встанет - а ему, господи, шестнадцать, напротив него сидит девушка, от которой ему сносит крышу в прямом и переносном смысле - биология (какая ж блядь ирония, думает староста устало) его спасёт.- Что? - Люси округляет глаза так натурально, что он бы, может, и поверил. Поверил, если бы не знал её - не так досконально, как Леви, не так интуитивно, как Гажил - но достаточно прилично.- Ты действительно специально, - повторяет Нацу, и уголок губ у него нервно дёргается. - Ты меня дразнишь.

Она подтягивает ноги к груди, потому что сидит на подлокотнике дивана, облокотившись о стену; Нацу, чтобы смотреть на неё с достаточным градусом укора, приходится чуть повернуться.- Я? - удивлённым тоном тянет она. - Это чем же?Лиса, думает Нацу. Лиса и долбаная актриса. Иди после школы в блядский театральный, не губи такой талант.- Ты сказала так, чтобы я услышал, - говорит староста, и голос кажется каким-то чужим. - Про серёжку. Чтобы я о ней думал.- О серёжке? - у неё тон такой ласковый, почти медовый, поэтому очень ядовитый. - О груди? О чём из?- О том, что у тебя под футболкой, - Нацу смотрит прямо ей в глаза, потому что она добивается как раз обратного. Чтобы он смутился, опешил, замолчал. Дал слабину, покраснел, посмотрел куда-то в пол. Чтобы «я не хочу без тебя спать» и титул коварной соблазнительницы на ленте над кроватью. Хуй тебе.Хууууй.Нацу тоже может быть упрямым.- Что такое? - глаза у неё начинают беспокойно бегать, но тон не меняется. Приторный, ласковый, игривый и очень, о ч е н ь раздражающий. - Хочешь снять и посмотреть?

Зря считают, что бокс - это спорт для качков и дебилов. Нацу многому научился - не только давать сдачи, кстати. Бесшумным и незаметным движениям, правильному дыханию, тысяче нужных и очень полезных вещей.

Он стаскивает её за ноги на диван и подминает под себя - садится боком, чтобы бедром прижать к спинке дивана обе её ноги; наклоняется вплотную.Люси как каменеет, глаза её широко распахиваются, она просто замирает и смотрит на него с полуоткрытым ртом, словно собираясь что-то сказать, но так и не придумав, что именно.Нацу подаётся вперёд, вжимая её в диван ещё сильнее.

- Ага, - говорит спокойно и негромко, хотя ему кажется, что собственное сердце застряло где-то в горле. - Правая, значит.

Он вжимает её в диван настолько, насколько это можно сделать, не сломав ничего ни себе, ни ей, и через ткань её и своей футболки чувствует округлые твёрдые шарики на одном соске.Соски, кстати, набухшие и затвердевшие, он тоже чувствует, но это уже как-то не сразу понимает.Доходит, когда Люси издаёт низкий тихий стон. Он похож на вибрацию, которая идёт изнутри всего её существа, и вот тогда до Нацу доходит, что он переборщил.- Я сделаю кофе, - сообщает он всё тем же ровным голосом, отпуская её.

Люси вскакивает, как только понимает, что её больше никто не держит.- Дебил, - шипит она разъярённой кошкой. - Придурок!- Тебе две ложки сахара или одну? - Нацу не понимает, каким чудом он вообще держит себя в руках и нормально разговаривает.Взгляд Люси опускается, чтобы взметнуться снова и впериться в его лицо с утроенной яростью.- Дома попью! - она переходит на рык и кидается в прихожую.

Хлопает входная дверь, и только после этого староста выглядывает из комнаты.

Она оставила куртку и свой учебник, так что, с вероятностью процентов пятьдесят, она всё-таки вернётся. Ему надо сделать кофе до этого времени.

Кофе и что-то со своим стояком, думает Нацу и вздыхает.Убить эту дуру мало.