ПРОЛОГ

Данте сплюнул, опираясь на ветхие перила балкона с аварийной лестницей, и следом за плевком последовал выгоревший до самого фильтра окурок. Там за дверью, жалобно визжала сопротивляясь настройке гитара, слышался раскатистый смех, отпускались неуместные шуточки. Гримерка пропиталась запахом перегара и травки. Впереди несколько часов выступления и она по обыкновению заполнится ароматом резины и секса. Возможно, кто-то оставит на потертом диване свою девственность, и запомнит этот день как самое счастливое событие в своей скучной, ограниченной фанатской жизни. Данте не питал восторг или вожделение к своим поклонницам, его скорее раздражали, чем привлекали раскрасневшиеся от желания лица. Он был в первую очередь музыкантом, вокалистом, человеком навечно изломанным творчеством, а не горячим татуированным парнем в кожаной куртке, которым видело его все это стадо. — Данте, через десять минут нужно выходить на сцену, толпа уже беснуется и отправляет отборные маты в сторону разогрева. Они ждут тебя, — мужчина улыбнулся, словно сказал какую-то приятную вещь. Вечно в приталенных костюмчиках, с зализанными гелем темными волосами и с идеально выстриженной бородкой, пиар-менеджер, которого обязана иметь каждая уважающая себя звезда, раздражал Данте, как только тот активировал режим папочки. — Ок, Майк, — Данте устало прикрыл веки и потер глаза костяшками. Он давно уже выучил, что чем меньше будет поддерживать диалог, тем меньше нравоучений услышит. Майка кажется устроил подобный ответ. Мимолетная кроткость от взбалмошной и склонной к скандалам звезды, была ещё той щедростью. Данте был уверен, что он его ненавидит, но возможность делать на нем неплохие деньги уже не первый год, перевешивала чашу весов. Он вернулся в гримерку бросая телефон на столик и игнорируя очередной пустой треп. Кто сказал, что музыкальный коллектив в реальной жизни такой же дружный и гармоничный как на сцене? Хотя возможно, только «Blood flegetton», выбивались из общепринятых норм. — Готов к выступлению, Данте? — Сэм оставил гитару в покое, перекидывая через плечо свои длинные волосы. Длинные, шелковистые. Ему бы снимать дешёвые рекламки о пользе того или иного шампуня, глупо обнажая зубы на камеру. Как баба, ей-Богу. — Какого черта я здесь по-твоему делаю, Сэмми? Данте протер взмокший лоб и схватил с ярко-малинового цвета дивана, тонкое полотенце. — Тебе надо расслабиться. На сцену нельзя выходить на грузе. Толпа чувствует твой настрой. — Да мне насрать, что она там чувствует, — пробурчал Данте, перевязывая полотенцем татуировку на плече. — Мамочка не должна видеть, чем ты занимаешься? — ухмыльнулся Адам, разливая по бокалам темную жидкость, — не хочешь нюхать, хотя бы выпей. На. Может быть, и правда не мешало немного расслабиться? Было какое- то неприятное предчувствие, череп сдавливал несчастный мозг, будто бы пытаясь выдавить из него все строчки, все мысли. Раз. Два. Три. Данте прикрыл глаза, обжигая горло заботливо предоставленным спиртным. В его райдер никогда не входило дорогое пойло, экзотические фрукты, которые были в изобилии, дабы удивить местных фанаток. Данте вообще не понимал, зачем кого-то нужно удивлять? Она пришла сюда явно не для того чтобы выпить или сожрать папайю. Она пришла сюда стащить свои трусы и сесть на член одному из них. Как же банально. Ты вроде бы делаешь крутую музыку, работаешь над текстами. А им все равно. Просто снять трусы и...И наплевать, что ты играешь и как поешь. Они наверняка представляют, что секс с рок-звёздами, является поддержкой искусства. — Ты бы хоть на камеру улыбнулся, опять на постере твоя гнусная, хмурая рожа, — третий участник группы Кевин, пнул коленом плакат свисающий с дивана. — Наш малыш в образе, не трогай его, — хохотнул Сэм, перебирая пальцами длинные пряди. — Ты их нарастил что ли? — брезгливо сморщился Данте, не выдержывая этого самолюбования, со стороны Сэма. — Ну кто-то же должен соответствовать образу рокера, — он довольно оскалился. — Я давно вырос из стереотипов, как Адам из своих кожаных штанов, — бросил Данте, впервые радуясь суетливому Майку, вернувшемуся в гримерку. Он уже хотел туда. Хотел вдохнуть в свои легкие весь этот спертый воздух предвкушения и не оставить никому и капли. Обхватить пальцами микрофон, прикрыть глаза, и болезненно-хриплым голосом взорвать весь зал, как опытный террорист. — От вас так и веет скукой и меланхолией. Проснитесь ребята, вы не «Placebo», зал должен хотеть вас, зал пришел зажигать, а не пускать слезу с единственным желанием— покончить с собой,— парировал Майк, приглаживая свою бородку,— и что я тут только делаю... — Зарабатываешь сумасшедшие бабки,— ухмыльнулся Данте, обращаясь вслух к скандирующей толпе. Вот ведь еще одна необъяснимая традиция, которая не нарушается никем и никогда: не выходить на сцену вовремя. Заставить зал рвать и метать. Разгорячить их тела до температуры кипения, чтобы любовь, нетерпение и восторг смешались с ненавистью и желанием разорвать тех, кто в конечном итоге выйдет на сцену. Обязательно выйдет. Это как наркотик: то, что вызывает мгновенную зависимость.Крики. Признание. Эхо чужих голосов, поющее твои песни. Знающие каждую букву, каждый мотив - это уже давно часть тебя. Без этого уже давно невозможно. — Я хочу станцевать на ваших костях, ребята! Вы готовы предоставить мне их?!! Крики усиливаются, если это вообще возможно. Гитара ревет в оглушительном приветствии, осыпаются битым стеклом на пол тарелки. — Вы готовы? — Данте крикнул сгибаясь пополам, и сжимая пальцами микрофон. Толпа обезумевши орет, но ему недостаточно этого. Он здесь король. В каждом его слове власть. И ему было необходимо постоянно находить в этом подтверждение. — А теперь тихо, — Данте поднес к губам палец с черепками на костяшках. Гробовая тишина окутала несколько тысяч человек. Каждый внимал. Каждый боялся пропустить  что-то важное. — Если бы началась война, у меня была бы самая послушная армия, — Данте коротко  хохотнул, испытывая как от парализующего кайфа бегут по коже мурашки. Воздух пропитанный потом, удовлетворением, желанием и восхищением. Он бы хотел встретиться глазами, со своей музой, но она не слушала его песни. Редко посещала концерты и ненавидела стоять в толпе. Обратная сторона медали. Тебя обожают тысячи, а та самая, неприятно морщится когда ты врубаешь ей новый сингл. Но сейчас было пофиг. Совсем не парило, потому что вместо пары глаз, он видел в сто раз больше. — Как насчет слэма? Я хочу, что бы вас нереально колбасило. Хэдбэн тоже приветствуется, девчонки, распустите ваши шикарные  волосы! Данте подошел к краю сцены, замечая одну очень яркую особу. Таких сложно не заметить даже в толпе. Татуированная, почти обнаженная девица с ярким мейком. Интересно, заценила бы Мейбл его порыв? Он коснулся ее колечка, которое насквозь протыкало губу и потянул на себя. Еще секунда, и его палец оказался у нее во рту. Толпа не выдержала, громко вопя, Данте чувствовал, как со всех сторон его трогали сотни рук, тысячи пальцев пытались дотронуться до него, будто до чего-то особенного и запретного. Будто это поможет им в жизни. Сделает счастливее. Решит все проблемы. — Эден, я люблю тебя, — выкрикнул кто-то из толпы в тот момент, когда громко взревела бас-гитара. Софиты резко потухли, а после так же резко вспыхнули ярким, огненным светом, пронзая зал. Дышать стало нечем. Перед глазами стало двоиться, но бьющаяся в экстазе толпа с трудом  вникала в происходящее. Жадные глаза неотрывно следили за единственной фигурой на сцене.Своим личным идеалом, предметом для подражания. — Пошли вон! — выкрикнул он и швырнул в публику бутылку с водой, — вы что, оглохли?! Валите отсюда пока не поздно!   Искорёженные будто ревматизмом пальцы,  выронили микрофон и  дрожа, потянулись к вискам. Толпа его не слушалась. Не слышала. К нему кто-то подошел сзади, трогая за плечо. Не различая лиц, не чувствуя ничего кроме огнедышащего пламени, которое било в лицо, он одним ударом отправил преграждающего ему путь. Кто это был? Кевин или Адам? Слабак Адам, никогда бы не полез на рожон. Может быть, Майкл? Это уже было неважно. Он с грохотом упал на колени, крича во все горло. Без микрофона, без звукоусилителя, надрывно, до дрожи вибрируя в барабанных перепонках. Он метался из одного конца сцены в другой, блуждающим взглядом въедаясь в каждое лицо, не вставая с колен, закрываясь руками  от чего-то невидимого. — Что вы встали? Вы все сдохните! — с надрывом, до хрипоты прокричал он. Понимая, что его никто не слушает, Данте прыгнул в самое пекло. На этот раз, он не струсит. На этот раз у него получится помочь. Руки хватали его, раздирали одежду, а он лишь пытался достучаться до каждого. Убедить. Спасти. Он больше не чувствовал ладоней. Пальцев. Чужой кожи, на своей коже. Тело ломило и болело. Футболка превратилась в лохмотья, а тощая спина упиралась в холодный мокрый пол. Это было похоже на один сплошной кошмар из которого не было выхода. Данте чувствовал, что умирает вместе с этой непослушной толпой. — Да разойдитесь же вы! Ему нужен воздух!Данте ощутил на своем лице чьи-то касания. Нежные и совсем не похожие на то, что он ощущал секундой ранее. Холодные, они остужали кожу и заживляли ожоги. Ведь для этого придумали татуировки? Ни одного ожога, ни на груди, ни на лице, ни на руках. Только черная краска, которая с кровью заставила их исчезнуть. А тем временем, мягкие пальцы бережно убирали с лица липкие пряди, вытирали слезы и слюни, которые стекали по его подбородку. Данте открыл глаза, перевернувшись на спину, обжигая роговицу яркостью софитов, пытаясь успокоиться, прекратить это безумие, засунуть обратно в глотку снова рвущийся на свободу крик. Сфокусировать зрение на лице, прячущем его глаза от ярких вспышек ламп. Самоотверженная. Хрупкая, но словно каменная стена, ставшая между ним и адом. — Ты милая, но я бы выбил из тебя эту чушь. Я и не думал, что мы снова встретимся. Давай уйдем отсюда вместе? — пересохшими губами прошептал он, прежде чем окончательно погрузиться во тьму.