Глава пятая. Мародер

Вытянув ноги, Маршева устало откидывается на спинку скамейки и запрокидывает голову назад, жмурясь от ослепляющих лучей сентябрьского солнца. Кто бы мог подумать, что на этом свете будет скучнее, чем на том. Они с Германом уже битый час сидят на остановке неподалеку от университета, поджидая Макарову, которую этим утром вызвали в полицию, чтобы опросить и принять решение, достаточно ли в случае трагедии с Маршевой оснований для заведения уголовного дела, или им всем лучше об этом забыть и двигаться дальше. Обычно таким делам хода не дают и даже доследственную проверку проводят неохотно. Доказать, что один человек довел до гробовой доски другого, — это что-то из разряда фантастики. Проще убедить свою рассвирепевшую мать, что ты, честное слово, не курил, а просто подержал сигарету, пока друг завязывал шнурки.

Маршева пыталась уговорить Германа пойти на пары или остаться дома и дождаться, когда Кира напишет сама. У нее нет никаких причин прятаться от него или скрывать, о чем она говорила с полицией. Но Томилина невозможно было переубедить: сам не свой от волнения, он только и знал, что рычать и огрызаться, так что Маршева отступила и позволила ему притащить себя сюда. Мысль о том, чтобы смириться со своей участью и просто ждать, когда за ним придут, казалась Герману невыносимой. Ноги сами понесли его на улицу и привели на остановку, где Макарова высаживается из автобуса, когда приезжает в университет. Что бы ни произошло в полиции, он хочет услышать свой приговор первым, прежде чем о нем раструбят на весь студгородок. Надеясь его вразумить, Маршева осторожно предположила, что Макарова может сегодня вообще не появиться на занятиях — неизвестно, сколько Киру продержат в отделе, и отпустит ли ее от себя прибывшая ранним поездом в город гостья.

Лера хорошо знает свою мать. Ее воспитывали в строгости, она привыкла держаться холодно и сдержанно, особенно, когда на их семью обрушивается ураган. Но ей ни разу не приходилось сталкиваться с чем-то подобным. Она никогда не хоронила своих детей. Учитывая ее педантичность, можно быть уверенным, что она вцепится в Киру мертвой хваткой и будет выпытывать у нее секреты своей мертвой дочери, чтобы понять, почему случилось то, что случилось.

Поступив в университет и съехав от родителей, Маршева стала скрытной и почти ничем с ними не делилась. Не потому, что не доверяла, а потому что боялась разочаровать. В школе она ни разу не притронулась к сигаретам и не позволяла себе пить, даже когда одноклассники пытались подбить ее на это, обзывая занудой и маменькиной дочкой. Леру никогда не запирали дома и отпускали куда угодно, но просили только об одном: вести себя прилично. Глядя на подруг дочери, мама постоянно приговаривала, что ничего путного из них не выйдет, и ей не стоит брать пример со сверстниц, если она хочет когда-нибудь выйти замуж и получить достойную работу.

Лера молча кивала на ее слова и изо всех сил старалась не делать ничего такого, что могло бы заставить маму посмотреть на нее так, как она смотрела на других девочек-подростков, которые разрешали себе чуточку больше — с нескрываемым разочарованием и презрением.

Но после школы, неожиданно избавившись от удушающего чувства, что за ней все время наблюдают, Маршева поняла, что теперь не обязана ходить по струнке. Ей уже восемнадцать, и у нее есть голова на плечах, так что она спокойно может надевать юбки покороче, читать учебники через слово, флиртовать с парнями и время от времени пропускать пару бокалов вина. Ничего страшного не случится, ведь она знает, когда надо остановиться, и не зайдет слишком далеко.

Мама звонила ей раз в три дня. В первую неделю Лера охотно брала трубку и рассказывала обо всем, что видела, с кем познакомилась, какие предметы кажутся ей бесполезными, а какие она уже успела полюбить — в основном, из-за преподавателей, которые не считали студентов пустым местом, как было в школе. Но однажды она призналась, что кое-кого встретила, и он кажется хорошим парнем, потому что придержал ей дверь и шепнул, что у нее задралась юбка, пока другие однокурсники смеялись над ней за спиной, как школьники, впервые наткнувшиеся на порно на компьютере родителей.

Мама долго молчала, а потом тяжело вздохнула и сказала:

— Ты так усердно училась не для того, чтобы забеременеть на первом курсе и все бросить.

Маршеву как холодной водой окатило. Она пролепетала что-то несвязное и больше не говорила с мамой о парнях.

Она больше вообще ни о чем с ней не говорила.

Ей было обидно, что столь невинная вещь могла в одно мгновение превратить ее из примерной дочери в не заслуживающую доверия легкомысленную вертихвостку. Она убедила себя, что мама просто волнуется из-за разлуки с ней, ведь будь она здесь, то увидела бы, какую умницу воспитала и одобрила бы ее выбор.

Но мамы не было рядом. Поэтому Лера предпочла не беспокоить ее из-за всякой ерунды вроде первой любви, которая позже обернулась сплошным кошмаром.

С каждым звонком тайн становилось все больше. Они давили на Маршеву непосильным грузом, но она стоически терпела, боясь, что, если мама узнает, как она тут устроилась и чем занимается, то отвернется от нее. Страшно огорчится и решит, что это она во всем виновата: не доглядела, упустила, и теперь ее дочь — полное разочарование.

Лера справедливо рассудила, что маме необязательно знать обо всем. Но в последнюю ночь перед тем, как уйти, совершенно разбитая, она дала себе волю и написала одно-единственное сообщение:

«Так будет лучше. Прости»

И теперь мама наверняка начнет копаться в воспоминаниях Киры о покойной и о тех днях, что та прожила вдали от дома, став человеком, которого она совсем не знала. Лера хотела бы избавить ее от сомнений и подозрений. Позволить спокойно жить дальше и не гоняться за призраками. Но как она может, если застряла на долбаном Калиновом мосту?!

Это похоже на бесконечную пытку: беспомощно наблюдать, как люди, которых ты любила, изо дня в день пытаются смириться с потерей и не лечь в могилу рядом с тобой. Если бы Лера знала, что ее ждет, то подумала бы дважды, прежде чем сделать то, что сделала.

Она ненавидит себя за то, как поступила с ними. Она бросила свою мать. Бросила Киру. Трусливо сбежала, полагая, что все ее проблемы исчезнут вместе с ней. Но ошиблась. Проблемы никуда не делись, просто теперь разгребать оставленный ею бардак придется ни в чем неповинным людям, которых там даже не было.

— С каких пор ты делаешь пары? — интересуется Маршева, устав от повисшего между ними молчания.

В мире должна оставаться хоть какая-то стабильность! И до этого дня ее островком безмятежности был Томилин, ходивший на учебу, как на каторгу, и то только затем, чтобы не дать о себе забыть.

— Не делаю, а списываю, — поправляет Герман, не поднимая головы от тетради.

Он с трудом выклянчил конспект у Яна, поклявшись, что вернет его до начала занятия у Мухи.

— В твоем случае это одно и то же, — замечает Маршева, скрестив лодыжки и покачивая ступнями из стороны в сторону. — Решил поиграть в прилежного мальчика?

— Мне надо чем-то себя занять, — грубо отзывается Герман и, случайно надавив на ручку слишком сильно, надрывает тетрадный лист. — Не говори под руку, а!

Вздохнув, Маршева склоняет голову к плечу и невольно бросает взгляд на его наручные часы. С ума сойти! Они торчат тут уже три часа.

— Нам пора идти, — предупреждает она и садится ровно. — Пара начнется через пятнадцать минут. Закругляйся, если не хочешь выслушивать нытье Яна до конца своих дней.

— Переживу.

— Ну, а я нет!

— Тогда попроси родню тебя отпеть и не мучайся.

Как можно быть таким невыносимым?! Насупившись, Маршева складывает руки на груди и сползает по спинке скамейки, уставившись прямо перед собой. К остановке подъезжает еще один автобус. На этот раз переполненный — предыдущие приходили полупустыми. Равнодушно разглядывая хлынувший из салона народ, суетливо разбредающийся по сторонам, Маршева вдруг выхватывает из толпы знакомое лицо и, встрепенувшись, толкает Томилина в бедро.

Аллилуйя! Если ей и суждено умереть еще раз, то точно не от скуки на этой старой расшатанной скамейке.

— Кира! — взволнованно зовет Герман, вскочив на ноги, и бросается к ней, пытаясь на ходу запихнуть тетради в рюкзак.

— Вау! Ты, что ли, знаешь, как ее зовут? — фыркает Маршева.

Застыв на месте, Макарова оборачивается на голос и смиряет Томилина недоуменным взглядом. Должно быть, со стороны это выглядит жутко, будто он преследует ее.

— Как все прошло? — небрежно спрашивает Герман, борясь с заевшей молнией на рюкзаке.

Макарова некоторое время молчит, наблюдая за его бессмысленными усилиями, а затем достает из сумки доску и коротко пишет:

«Ты здесь ночевал?»

Вздохнув, Герман с досадой дергает за собачку молнии и безжалостно вырывает ее. Маршева обеспокоенно всматривается в его лицо: он явно на грани.

— Просто скажи мне, ладно?

Герман слишком устал, чтобы притворяться, будто все нормально. Он полночи не мог заснуть, представляя себя в зале суда перед всей этой толпой, которая будет смотреть на него с отвращением и нарочито громко перешептываться между собой, надеясь, что он услышит, как они его ненавидят и мечтают упечь за решетку, где выродкам вроде него самое место.

К утру Герман накрутил себя настолько, что почти был уверен — ему вынесут смертный приговор. Отменят мораторий на смертную казнь на один денек, только бы избавить человечество от столь опасного ненасытного паразита.

«Я рассказала им, что нас преследует какой-то псих», — признается Макарова.

— А про меня? Что ты сказала про меня?

Макарова разочарованно усмехается и качает головой, но Герману не стыдно, что он спросил. Он имеет право знать. Если после всего, что произошло, ее уверенность в его полной и безоговорочной виновности не пошатнулась, то пусть сообщит об этом сейчас. Герман не верит Макаровой так же, как и она ему, но в схватке с Американцем союзника надежнее у него не будет. Теперь это только их борьба, и, предай один другого, проиграют оба.

Макарова никогда не узнает, кто подтолкнул ее лучшую подругу к краю, и всю оставшуюся жизнь проживет с всепоглощающим чувством вины. А Герман отсидит в тюрьме много лет за преступление, которого не совершал, поставив на своем будущем крест.

«Для тебя в протоколе тоже найдется место», — заверяет она.

На лице Германа застывает вопрос.

«Сдам тебя потом»

Выдохнув от облегчения, он с трудом сдерживает себя, чтобы не наброситься на Макарову с благодарными объятиями. Она промолчала. Как и обещала, Кира никому не показала фотографии в его телефоне и не стала валить все на него,

Однако эту новость омрачает тот факт, что она явно сделала это не просто так. Нет, нет, нет. Кира — умная девочка. Она настолько же сообразительна, насколько жестока. Герман уверен: Макарова спасла его от полиции, чтобы крепко-накрепко привязать к себе, как подобранную с улицы дворнягу, долгое время сносившую побои предыдущего хозяина, от которой ждет абсолютной покорности и благодарности за то, что у нее теперь есть крыша над головой и свое место, пусть в самом темном и грязном углу.

Что ж. Герман умеет быть послушным. За годы про- и выживания в своей семье он хорошенько уяснил одну вещь.

Ласковая шавка может исправить даже отъявленного живодера и превратить его в сердобольного болвана, готового за нее любого разорвать в клочья. Нужно только позволить пару раз погладить себя против шерсти, чтобы усыпить бдительность и не дать поводов усомниться в слепой верности новому владельцу.

— Как скажешь, — соглашается Герман и сверяется со временем на наручных часах. — Пойдем, договорим по дороге.

Оказывается, опрашивать родных и знакомых Маршевой назначили молодую полицейскую — оперуполномоченную, лейтенанта Кристину Степановну. Макаровой она не понравилась с первого взгляда: жесткая, грубая тетка, ни на шаг не отходящая от протокола. Должно быть, ее выбрали, потому что никто из старших коллег-мужчин не захотел возиться с детьми и их глупыми проблемами. Кристина Степановна тоже не выказала никакого понимания и сочувствия по поводу трагедии с Маршевой. С Кирой она беседовала сухо, как будто у нее болела голова, и пыталась как можно скорее от нее отделаться и выпроводить из своего кабинета, где Лера из жертвы несправедливой жестокости сверстников превратилась просто в «потерпевшую» без имени и прошлого. В ничего не значащие двадцать три буквы на бумажке. В пластиковую куклу из холодильной камеры. Сидя на стуле перед этой женщиной, Макарова чувствовала себя неуютно, словно мешала ей. Писала показания быстро, чтобы полицейская окончательно не потеряла терпение и не выставила ее за дверь. Но, разволновавшись и разозлившись из-за равнодушия Кристины Степановной, постоянно черкала ручкой, отказываясь от сказанного ранее и пытаясь подобрать правильные слова, которые могли бы убедить ее начать настоящее расследование.

Но сделать это было непросто. Полицейская промахнулась со всеми вопросами и не затронула в разговоре ничего, что было бы важно.

— Она не говорила, кого еще вызовет к себе? — уточняет Герман, когда они заходят во двор университета и останавливаются на курилке.

Макарова облокачивается на дерево и пожимает плечами.

«Элю»

«Кого-нибудь из группы Леры»

«Может, куратора»

«И тебя»

Герман нервно прикусывает фильтр сигареты и поджигает кончик.

— Что она будет спрашивать?

«Я сказала, что у вас был роман», — заявляет Макарова.

«Какое-то время»

«Думаю, об этом»

— Ясно.

Макарова недоверчиво хмурится.

«Что, даже возмущаться не будешь?»

— Не буду, — отзывается Герман и сплевывает себе под ноги.

Версии о том, что он якобы разбил Маршевой сердце, будут придерживаться все. Так какая разница, кто упомянет об этом первый? Если подумать, Герману даже на руку, что полиция узнала об этом именно от Макаровой. Когда их увидят вместе, то засомневаются, была ли она полностью откровенна и убеждена в своих словах, раз уж спокойно разгуливает с возможным убийцей лучшей подруги, хотя должна сторониться его и всячески избегать, чтобы не дать себя обмануть и остаться непредвзятой.

— У меня сейчас другим голова забита, — неохотно признается Герман.

Макарова понимающе кивает.

«Боишься, что Ян тебя подведет?», — догадывается она.

Герман в тяжелой задумчивости выпускает изо рта дым и небрежно стряхивает с сигареты пепел прямо себе на кроссовки. Он не сомневается в Яне и знает, что друг умеет быть обаятельным, если того требует ситуация. Девчонки не могут устоять перед безукоризненным воспитанием и безупречными манерами, какие обычно бывают только у джентльменов из кино. И даже такая расчетливая стерва, как Исаева, обязательно купится на эту туфту, потому что ее парень — неотесанный придурок, и она явно не разбалована хорошим к себе отношением.

Но загвоздка в том, что весь их план держится только на предполагаемом равнодушии Яна к Полине. Если у него до сих пор по ней что-то скребет и болит внутри, то все пропало. Одно случайное соприкосновение коленками, один неровный след от помады на сигарете, поделенной на двоих, жаркий смех на ухо в тесной толпе, пьяный спонтанный поцелуй где-нибудь в укромном месте, — и Ян тут же забудет о просьбе Германа. Он не позволит навредить Полине и в надежде на ответное чувство будет защищать ее до последнего.

Его благородство и самоотверженность как впечатляют, так и вызывают непреодолимое отвращение. Герман не может представить, чтобы он так распалялся из-за какой-нибудь девчонки. Его нельзя назвать женоненавистником, ровно как и наивным глупцом, способным потерять голову из-за призрачной возможности получить чье-то согласие.

Он вообще не уверен, что умеет в ком-то нуждаться так сильно, чтобы поступиться своими принципами и убеждениями в стремлении угодить. Он никому не позволит себя продавить и покуситься на его свободу.

«Завтра на вечер ничего не планируй», — распоряжается Макарова с невозмутимым выражением лица, будто для них это в порядке вещей — беспардонно вмешиваться в расписание друг друга.

— А что у нас завтра? — напрягшись, интересуется Герман.

«Лерина мама хочет с тобой познакомиться»

«Я пообещала, что мы придем»

Герман едва не проглатывает сигарету от изумления. Маршева впадает в ступор, широко разинув рот.

— Хрена с два! — возражает она неожиданно писклявым голосом.

— Я никуда не пойду! — упрямится Герман.

Макарова закатывает глаза.

«Я не собираюсь с тобой препираться»

«Будь готов к пяти», — командует она и убирает доску в сумку, давая понять, что разговор окончен.

Герман не успевает и слова сказать, как Макарова, откинув волосы за спину, уходит, оставляя его в полном беспорядке. Что бы ни ждало его на встрече с мамой Маршевой, он к этому не готов.

— Это плохая идея, — взволнованно подает голос Маршева, ковыряя заусенец на большом пальце.

— Сам знаю, — мрачно цедит Герман, сверля взглядом удаляющуюся спину Макаровой.

— Пожалуйста, не ходи.

— Не могу.

— Герман, это моя мама, — умоляет Маршева, заглядывая ему в лицо. — Я не хочу ей врать!

Повернув голову, Герман сталкивается с ней взглядом и понижает голос:

— Ты врала ей целый год, — напоминает он без капли сочувствия. — И посмотри, куда нас всех это привело!

Маршева отшатывается, словно получив удар в грудь, и уязвленно поджимает губы. Томилин уже кричал на нее и не раз, издевался, пытался запугать, но делал это от отчаяния, чтобы хотя бы ненадолго почувствовать, будто держит ситуацию под контролем, даже если это не так. Однако сейчас все намного серьезнее: он собирается вмешаться в дела ее семьи.

— Не надо говорить так, будто знаешь меня, — одергивает его Маршева. — И прекрати вести себя так, словно я тебе чем-то обязана.

Герман насмешливо приподнимает брови.

— А разве нет? — фыркает он. — Это ты втянула меня в эту историю. Это из-за тебя я бегаю вокруг Макаровой на цыпочках. Если бы не твой длинный поганый язык, ничего бы этого не было! И в гости к твоей мамаше я тоже не напрашивался.

— Необязательно слушать Киру во всем!

— Да?! Тогда я просто пойду и брошусь на нож, потому что даже это будет гуманнее того, что она сделает со мной, если я перестану ей подыгрывать!

Рыкнув от бессилия, Маршева отворачивается и в ярости сжимает кулаки. Они оба знают, что Томилин прав: Кира не примет отказа и будет настаивать на этой встрече до посинения, хотя наверняка понимает, насколько она неуместна. Лериной маме вовсе ни к чему ужинать с бывшим хахалем своей дочери, тем более, что ее самой за столом не будет. И о чем она вообще собирается с ним говорить, если прекрасно осведомлена о том, что их роман закончился плачевно, а вернее, настоящей катастрофой, после чего они даже смотреть друга на друга спокойно не могли?

Беспокойство, охватившее Маршеву в ту минуту, когда ее мама сошла с поезда, теперь перерастает в тревогу. Это еще один пункт, который она выпустила из поля зрения, планируя свой блестящий побег.

Им надо сбавить обороты. Если он почует угрозу, то придет за всеми ними, как и обещал. А этого допустить нельзя.

Чтобы отвлечься от гнетущих мыслей по поводу предстоящего знакомства с несостоявшейся тещей, Герман решает сосредоточиться на их плане по принудительной вербовке Исаевой. Днем «икс» они назначают пятницу: вечером Полина организует первую в этом году ночь в клубе, который все ласково называют «Кишкой», потому что обычно туда ходит только грустная безотцовщина и жалкие холостяки, охотящиеся на неокрепших умом малолеток в попытке почувствовать себя самцами. Но, когда балом правит Исаева, таких «гостей» разворачивают на входе и отправляют восвояси. Полина не потерпит на своей вечеринке всякий сброд. Однако, к ее чести, друзьям по универу она отдает билеты с хорошей скидкой.

Правда, Ян ей совсем не друг. Герман — тем более. Поэтому на худшую сделку в истории они отправляют Макарову, объяснив свое решение так: Исаева ни за что не сможет ей отказать, потому что побоится навредить своему образу безутешной скорбящей. И оказываются правы. Полина даже не спрашивает, для кого Макарова берет четыре билета. Молча отсчитывает, сколько нужно, сбив цену до неприличия, и обещает всю ночь поить Киру и ее компанию за счет заведения, если та попросит.

Макарова мотает головой. Она не притрагивалась к бутылке уже много лет. С тех пор, как.

«Я не пью»

Ей удалось протянуть трезвой даже первую ночь после смерти лучшей подруги, хотя это было похоже на ад. Уж с одним паршивым вечером в каком-то гадюшнике она справится.

— Все равно шепни бармену, что ты от меня, — настаивает Исаева. — Будешь стоять без стакана, кто-нибудь обязательно воспримет это как вызов тебя напоить.

Макарова пропускает ее нравоучения мимо ушей. Забрав билеты, она складывает их пополам, сует в задний карман джинсов и кивает Исаевой на прощание, даже не сказав спасибо. Последнее, на что Кире хотелось бы потратить выходные, это на пьяную тусовку с людьми, которых она ненавидит. Само собой, она не собирается там ни с кем разговаривать и уж тем более вестись на провокации сверстников с воспаленной фантазией. Если повезет, Макарова успеет смыться оттуда раньше, чем ее вообще кто-то заметит. Ведь независимо от того, провалится их тайная операция под кодовым названием «Обдури сучку-подружку местного Пабло Эскобара» или нет, она все равно уйдет, прежде чем Томилин напьется и напомнит, почему парням вроде него нельзя давать второго шанса.

Он изо всех сил старается делать вид, что ему наплевать, хотят его видеть на вечеринках или нет, но на самом деле страшно тоскует по тем дням, когда хотели. На прошлых выходных Германа впервые никуда не позвали, а потом Исаева взорвала все мосты, исключив его из общего чата на сто с лишним человек, куда обычно скидывали время и место сбора. Получив уведомление, Томилин попытался отшутиться, мол, почему я был в одном чате с этой овцой?! Но лицо скривил так, будто ему прищемили яйца, и до самого вечера не вылезал из постели.

Макарова думала, что он никогда не оправится от такого унижения, но ошиблась. Вместо того, чтобы сопли на кулак мотать, приговаривая, что они еще об этом пожалеют и приползут к нему, как миленькие, когда увидят, какими тухлыми стали тусовки без его персоны, Герман перешел в нападение и стал притворяться, будто это не ему объявили бойкот, а он сам всех разогнал, решив, что никто ему не ровня. И делал это так убедительно, что Макарова почти поверила и в какой-то момент засомневалась в своих выводах относительно его болезненной одержимости чужим вниманием. Вдруг Томилин все это время просто терпел, пока ему вешались на шею? Вдруг ему и правда никто не нужен?

Однако его выдавали глаза. Потухшие, наполненные невыразимой печалью и искренним непониманием, почему однокурсники обошлись с ним так несправедливо, вероломно нарушив свои обещания. Они называли себя его друзьями и за стаканом клялись, что последуют за ним куда годно. Ловили каждое его слово и никогда не перечили, боясь разочаровать и быть вышвырнутыми из круга приближенных. А Томилин все принимал за чистую монету, потому что никогда другой дружбы и не знал. Он понятия не имел, как это — хвалить кого-то, не залив в себя чего-нибудь покрепче. Смеяться, не опрокинув пару стопок. Откровенничать с кем-то на трезвую голову, сидя при этом не в темном туалете, пока в комнате, откуда вы сбежали, орет музыка и один за другим идут тосты.

Собутыльников Томилин принимал за друзей. А друзей — как должное. Поэтому, когда тусовки внезапно закончились, он вдруг почувствовал себя самым одиноким человеком на свете.

Последней парой в расписании Германа сегодня стоит физкультура. В этом семестре он вместе с Яном записался на баскетбол, справедливо рассудив, что у него есть все шансы попасть в университетскую команду и в будущем на законных основаниях пропускать другие занятия, оправдываясь участием в турнирах. Правда, ходить на игры он тоже не собирался, но тренер ни за что бы его не выдал, так что план выглядел надежным. Однако, к разочарованию Германа, после инцидента с Маршевой в команду его брать отказались, сославшись на необходимость беречь репутацию университета и остальных парней, но посещать пары не запретили. В конце концов, баскетбольная площадка осталась для него единственным местом, где можно выплеснуть накопившийся гнев и не получить за это по морде, а возможность побросать мяч в кольцо, не думая о том, как все вокруг его ненавидят, стала небольшой отдушиной.

Спортивный корпус, где у студентов проходят пары по физкультуре, выглядит как гигантская коробка из бетонных панелей с огромными окнами во всю стену и высоченными потолками. Там ведут сразу все секции: внутри здания, помимо раздевалок, бассейна, комнаты с тренажерами и других, предназначенных для фигни типа аэробики, на втором этаже располагается просторный спортивный зал, поделенный на зоны для занятий. Баскетболисты делят нижний уровень с волейболистами и футболистами. Те, кто выбрал настольный теннис, ютятся на втором уровне с черлидерами и группами по фитнесу. Третий уровень, где, по сути, нет ничего, кроме узкой дорожки, обнесенной с одной стороны металлическими перилами, чтобы студенты случайно не рухнули вниз от толчков соперников, отдали легкоатлетам.

Обычно в зале стоит оглушительный шум из-за скрипа нескольких сотен кроссовок по натертому полу, криков: «Не было касания, ты что, слепой?!» и «Пас мне, я открыт!», грохота от резких ударов пластиковых мячиков по гладкой поверхности деревянного стола и стонов из-за ноющей боли в забитых мышцах. И слышно его даже в холле на первом этаже. Престарелые гардеробщицы, торчащие здесь с утра до вечера, постоянно жалуются друг другу на мигрени и измученно вздыхают, как было бы хорошо, выдавай им каждую смену беруши.

Но сегодня в холле необычайно тихо. Преодолев порог спортивного корпуса, Ян с Германом обмениваются настороженными взглядами и сбавляют шаг. Кроме них двоих и угрюмого охранника, разгадывающего на вахте судоку, на первом этаже никого нет. В гардеробе тоже пусто, хотя его не полагается оставлять посреди учебного дня, кто-нибудь обязательно должен быть на месте на случай, если кто-то из студентов захочет забрать свой мешок со сменной обувью или громоздкий инвентарь, который с собой на другие пары не потаскаешь, вроде личных ракеток для бадминтона или футбольного мяча. Почуяв неладное, Герман поворачивается к Яну, но не успевает и слова сказать, как вдруг видит Исаеву. Растрепанная и злая, она сбегает по лестнице, прижав телефон к уху плечом, и что-то тараторит в трубку, суматошно роясь в сумке. Спустившись, Исаева поднимает голову и застывает на месте, заметив топчущихся посреди холла однокурсников. Ее лицо, и без того перекошенное от гнева, становится еще кровожаднее, как у оголодавшего зверя, наконец добравшегося до добычи. Даже не удосужившись попрощаться, она нажимает «отбой», резко опускает руку с телефоном, в два шага преодолевает разделяющее их расстояние и с криками набрасывается на Германа.

— Где тебя носило? — Герман отшатывается от нее и врезается спиной в грудь стоящего позади Яна, едва не сбив его с ног. — Тебе что, телефон нужен, только чтобы измываться над бывшими?!

Придя в равновесие, Ян спешно заправляет выбившуюся из брюк рубашку и прочищает горло.

— Привет, Полин, — здоровается он,

Исаева не удостаивает его и взглядом.

— Твой тренер тебе обзвонился! Из-за тебя нас держат на пороге и не пускают даже в раздевалку.

Герман недоуменно хмурится.

— Из-за меня?

— А что она здесь делает? — снова подает голос Ян, уставившись куда-то поверх головы Исаевой.

На верхней ступени лестницы стоит Муха. Держась одной рукой за перила, она озабоченно поглядывает в сторону, стараясь при этом не упустить из виду их расшумевшуюся троицу.

Оглянувшись, Исаева морщится и поворачивается обратно.

— Прискакала сразу же, как тренер выгнал всех и запер зал, — фыркает она.

— А где Кира? — поддавшись общей нервозности, вдруг вспоминает Маршева.

Герман встряхивает головой, пытаясь сосредоточиться. Ему будет гораздо легче, если они перестанут говорить все одновременно и остановятся на чем-то одном.

— Почему он это сделал? — допытывается Ян у Исаевой, понизив голос.

— Герман, — неестественно ровным тоном зовет Муха, борясь с овладевшим ей волнением. — Подойди, пожалуйста.

— Герман, где Кира?! — не унимается Маршева.

Пошатнувшись, Герман на нетвердых ногах идет вперед. Голос Яна, насевшего на Исаеву с расспросами о том, что стряслось и все ли с ней в порядке, вдруг становится глухим и далеким, как если бы между ними внезапно выросла толстенная стеклянная стена. Он плохо понимает, что происходит и чего от него ждут, но выбирает не сопротивляться.

Преодолев лестницу, Герман позволяет преподавательнице взять себя под руку и послушно следует за ней. Куда его ведут? В спортзал? По напряженному лицу Мухи — самой собранной и непоколебимой женщины, которую ему когда-либо доводилось встречать — он догадывается: случилось что-то ужасное. Кроме того, тренера не вынудили бы оцепить спортзал из-за какого-нибудь пустяка вроде вывиха или пусть даже перелома. Подобные инструкции он мог получить только в одном случае.

Кто-то погиб. И Германа, должно быть, ведут попрощаться, потому что он знает этого кого-то.

Пытаясь не поддаваться надвигающейся панике, он вспоминает о Яне, оставшемся внизу. Будь это Никита, Муха забрала бы их обоих. Тем более, Герман говорил с ним всего десять минут назад: Никита жаловался, что не может найти в комнате свои бутсы и теперь опоздает. Невозможно, чтобы он в то же мгновение отыскал пропажу и пришел сюда раньше них с Яном, не попавшись им на глаза.

Убедив себя, что с его другом все нормально, и он не лежит на полу в спортзале с разбитой головой, Герман выдыхает с облегчением, но тут же чувствует новый прилив тревоги, когда в его голове звучит взволнованный голос Маршевой.

А где Кира?

Отпустив руку своего студента, Муха пропускает его вперед в полутемный узкий коридор, ведущий в раздевалки, душевую и спортзал, в котором все это время толпятся взбудораженные студенты, наверняка гадая, что прячет тренер за закрытыми дверями и почему им не дали спокойно разойтись, а заставили ждать Томилина, если внутрь все равно никого, кроме него, не пустят. Проходя мимо однокурсников, Герман ищет в толпе Макарову, но сразу понимает, что ее здесь нет, и беспомощно оглядывается на Муху. Поймав его растерянный взгляд, преподавательница кивком просит не останавливаться, обещая все объяснить, когда они окажутся в более уединенном месте.

Герман не уверен, что хочет знать. Но в то же время чувствует — он обязан войти в эту дверь, чтобы увидеть все самому и убедиться в своих подозрениях. Муха не торопит его и смотрит с сочувствием, будто понимает, как несправедлива его судьба, и не согласна с ролью, которую должна в ней сыграть. Она никогда не потакала своим студентам и не допускала панибратства, но умела оставаться непредвзятой и трезво смотреть на вещи, находящиеся за пределами досягаемости других преподавателей. Порой студентам казалось, что Алина Марковна единственная, кто еще помнит, каково это — быть восемнадцатилетним, а потому не требует от вчерашних школьников взрослых решений, не ждет, что они будут смиренно принимать свою участь, какой бы тяжкой она ни была, даже не попытавшись бороться.

И не наказывает за поступки, которые они совершили, когда не знали, как будет правильно.

Положив руку Герману на плечо, Муха открывает дверь спортзала и заводит своего студента внутрь, как конвоир. Услышав шаги за спиной, тренер по баскетболу, Игорь Витальевич — крепко сбитый мужчина под два метра ростом в красном спортивном костюме с короткой стрижкой под машинку — круто разворачивается и бросается к ним. Свисток у него на груди, подпрыгивая, качается из стороны в сторону, будто маятник, выдавая смятение своего хозяина. Тренер — человек дисциплины и строгого порядка. Он не приемлет отклонений от расписания и не выносит присутствия посторонних в своем кабинете, особенно когда они беспардонно вторгаются к нему и разводят бардак от имени ректора, хренова умника, который, дорвавшись до высокой должности, превратился из нормального мужика в трусливую скотину, не заслуживающую ни капли уважения.

Как Герман слышал, многие преподаватели не одобряют поведение Игоря Витальевича и жутко стесняются его выбора слов в отношении начальства, но никогда не спорят, потому что в тайне поддерживают позицию коллеги: переехав в кабинет ректора, Филипп Камильевич избавился от всего ненужного багажа, проще говоря — от честных принципов и совести.

— Я спрошу тебя один раз, — цедит сквозь зубы тренер, угрожающе нависнув над Германом. — И даже не вздумай мне трындеть, потому что тебя взяли за жопу!

— Игорь! — задохнувшись от возмущения, одергивает его Муха, но все без толку.

Лицо тренера краснеет от гнева, ноздри раздуваются, как у быка, а в глазах застывает разочарование. Он хватает Германа за плечи и хорошенько встряхивает.

— Что ты с ней сделал, а? — в его голосе звучит отчаянная мольба. — Что ты сделал?!

Муха бросается их разнимать и оттаскивает Игоря Витальевича в сторону, взывая к благоразумию: если он поднимет руку на студента, да еще и в присутствии другого преподавателя, его тут же уволят. Отшатнувшись, тренер начинает горячо оправдываться и тычет пальцем куда-то себе за спину. Между преподавателями завязывается громкий спор, но Герман их уже не слушает. Он смотрит туда, куда показывает Игорь Витальевич.

И снова проваливается в кошмар.

В паре метров от него на баскетбольной площадке стоит Макарова. Прямо под кольцом. Живая и невредимая. Облегченно вздохнув, Герман поднимает глаза, и от увиденного у него сводит желудок. Поборов приступ тошноты, он на негнущихся ногах подходит ближе, не в силах отвести взгляд.

На баскетбольном кольце висит металлическая вешалка, а на ней — одежда, в которой была Маршева в Ту Ночь. Фланелевая рубашка в черно-зеленую клетку. Фиолетовый топик на тонких бретелях. Джинсовая мини-юбка. Колготки в крупную сетку, грубо разорванные между ног.

Будто этого мало, на щите черной краской из баллончика оставлено послание: «Расскажи им. Расскажи, как трахнул меня, а потом убил». У Германа волосы на затылке встают дыбом — вокруг на гвозди прибиты фотографии, которые, как он думал, они с Макаровой договорились никому не показывать.

Фотографии, где они с Маршевой занимаются сексом.

Герман шумно втягивает носом воздух и пятится. Надо убираться отсюда. Бежать, не оглядываясь. Туда, где его не найдут. Не смогут достать, даже если соберут целую армию. Он сам виноват, что поверил Макаровой. Как можно было быть таким наивным и позволить ей забрать свой телефон? С чего он вообще взял, что они на одной стороне?!

Прежде, чем пуститься в бегство, Герман дает себе слабость и смотрит на Макарову в надежде увидеть хоть каплю раскаяния. Но вместо этого наблюдает, как она медленно мотает головой и одними губами произносит: это не я.

Что-то в ее взгляде, растерянном и испуганном, заставляет Германа передумать. Он почти ничего о ней не знает, кроме того, что она умеет лгать с абсолютно бесстрастным лицом, не позволяя ни на минуту усомниться в своей искренности. Таких, как она, спецслужбы вербуют не глядя, а потом используют для подковерных игр с нечистыми на руку политиками и бизнесменами, чьи конкуренты, один за другим, будто сговорившись, пускают себе пулю в голову и выпрыгивают из окон. Но в это мгновение Макарова выглядит неуверенно, будто никак не может собраться. В прошлый раз, когда Американец устроил им «розыгрыш», а Герман подумал на нее, Кира без лишних раздумий начистила ему рожу.

Может, потом Герман пожалеет, что остался, купившись на ее жалобный вид. Но сейчас он убежден в правильности своего поступка и не стесняется мысленно назвать его благородным. В конце концов, без него Макарова даже не сумеет нормально объясниться с преподавателями. Дать им отпор — тем более. Герман знает, каким навязчивым может быть тренер, если ему моча в голову ударит.

— Герман, — осторожно зовет Муха, наконец угомонив коллегу и заставив его отказаться от чудовищной идеи подраться со своим студентом, — ты знаешь, чьи это вещи?

— Да. Леры Маршевой.

— Ты знаешь, как они могли здесь оказаться?

Герман разворачивается к ней и небрежно пожимает плечами.

— Понятия не имею.

— Ты знаешь, кто мог это сделать? — уточняет Муха, шагнув ему навстречу.

— Это что, допрос? — ощетинивается Герман.

— Мы просто пытаемся понять, что происходит.

— А по-моему, вы пытаетесь заставить меня признаться в том, чего я не делал, потому что ректор вам приказал, — грубо выплевывает он и подходит к преподавательнице вплотную. Теперь они стоят лицом к лицу, и в любой другой ситуации такая дистанция показалась бы слишком интимной, но сейчас выглядит угрожающе. — Он ведь уже все решил, а? — хмыкает Герман с кривой ухмылкой. — Я облажался, и теперь он вышвырнет меня.

— Это не так, — спокойно возражает Муха, качнув головой. — Никто не собирается тебя выгонять.

В эту минуту терпение тренера, которое и без того язык не повернется назвать крепким, лопается.

— Хватит с ним, со здоровым кабаном, сюсюкаться! — взрывается Игорь Витальевич и яростно машет в сторону злосчастного баскетбольного кольца. Герман невольно содрогается: вряд ли после того, что случилось сегодня, он сможет сыграть здесь еще хоть одну игру. — Ребенок умер, а тебе как будто похрену!

— Он тоже еще ребенок! — не сдержавшись, прикрикивает Муха, но тут же берет себя в руки и сбавляет тон. — Игорь, ради Бога, дай мне разобраться самой.

Вновь распалившись, тренер набрасывается на нее с обвинениями в чрезмерном, недопустимом потворстве своему долбаному любимчику и угрозами поднять вопрос об ее увольнении на ближайшем педсовете. Воспользовавшись моментом, Герман незаметно проскальзывает мимо преподавателей и подходит к Макаровой. Все это время она не находила себе места и то брала в руки доску, порываясь что-то сказать, то снова решала промолчать и прижимала ее к груди.

«Думаю, он злится», — подрагивающей рукой пишет Кира, не поднимая глаз.

Герман сразу понимает, о ком идет речь. Американец.

«Я оставила эти фото у себя»

«А должна была передать их полиции»

— Значит, я был прав, — мрачно говорит Герман. — Этот отморозок за нами следит.

Макарова неуверенно пожимает плечами, хотя должна признать, что это правда. Сначала Американец подкараулил их у Маршевой в комнате, теперь поймал в спортзале с этими фотографиями, чтоб они провалились. Каким-то образом он каждый раз угадывает их маршрут и устраивает свои говенные шоу, свидетелями которому становятся нужные люди: однокурсники, уже сколотившие коалицию против Германа, Эля, которая не доверяет ни Томилину, ни Макаровой, тренер, выступающий против политики ректора о невмешательстве и сокрытии неудобных для него случаев вопиющей жестокости среди студентов.

Должно быть, Американец поставил перед собой цель уничтожить даже малейшую возможность того, что кто-то выступит в защиту Германа на суде, если он будет. Надо сказать, он выбрал для этого хорошую тактику: внушить чувство вины за случившееся тем, кто ничего не мог сделать, чтобы предотвратить трагедию, но кто отчаянно нуждается в осознании себя хорошим человеком. Ведь даже если ты был безучастен тогда, теперь ты не можешь оставаться в стороне, потому что пострадал человек, и кто-то должен понести за это наказание.

А уж виновен он на самом деле или нет, это дело десятое.

— Поступим так, — закончив прения с тренером, заговаривает Муха. Герман и Макарова настороженно переглядываются. — Вы расскажете мне...

— Нам, — встревает тренер, насупившись.

— Мне, — громе повторяет Муха и медленно выдыхает, стараясь успокоиться. — Расскажете мне, кто вас достает, а я попробую все уладить. Договорились?

— Хрен там ночевал! — не унимается Игорь Витальевич. От злости у него на шее вздуваются вены. — Я звоню ментам!

Муха тяжело вздыхает и трет виски, прикрыв глаза.

— Игорь, — сдержанно зовет она, — я тебе уже сто раз сказала: это никакая не улика! Что этим можно доказать? Секс двух подростков?

Герман морщится. Слышать от преподавателя слово «секс» — непривычно и неловко. Разве люди в таком возрасте им еще занимаются?

— Это хулиганство! — настаивает тренер.

— Хочешь, чтобы про нас по телевизору заговорили? — шипит Муха. — Ты знаешь, что тогда начнется. Скандал никому не нужен.

Тренер злобно усмехается.

— Ты хотела сказать, Филипп до усеру боится прессу?

— Не надо никуда звонить, — перебивает их Герман.

Резко умолкнув, преподаватели недоуменно оглядываются на своих студентов. Герман кивает на Макарову: она несмело поднимает доску и с мольбой смотрит на тренера, надеясь, что сможет его разжалобить.

«Пожалуйста, никому не говорите»

— Лера была подругой Киры. Ей и решать, так? — с нажимом говорит Герман.

Раздираемый противоречиями, тренер сжимает кулаки и стискивает зубы, тяжело задумавшись. Перед ним стоит непростая моральная дилемма: безусловно, он хочет добиться справедливости для несчастной девушки, ставшей жертвой жестоких сверстников и ушедшей так рано, но имеет ли он право выносить ее неприглядные тайны на публику, пусть и из благих побуждений? Чего он добьется, если позволит полиции сунуть нос в интимную жизнь юной студентки, из-за наивности и неопытности плохо разбирающейся в мальчишках?

Он наверняка не хуже других знает, чем это чревато. «Шлюха и дура» — вот, что скажут о ней люди, когда узнают из СМИ об ее неудавшемся романе с Томилиным. Лучше им не выносить ссор из избы и оставить это в стенах университета.

— Уберите здесь все, — сгорбившись, бурчит Игорь Витальевич и уходит, засунув руки в карманы олимпийки.

Все оставшиеся в спортзале с облегчением выдыхают.

Вещи Маршевой Макарова предсказуемо решает забрать себе. Снимая их с баскетбольного кольца, она не чувствует никаких посторонних запахов, кроме дешевого вонючего стирального порошка, и не находит никаких следов, вроде въевшейся намертво спермы. Понятно, почему Американец постирал всю одежду: боялся, что в противном случае на ней останется ДНК, по которой полиция сможет его найти. Этот больной урод ведь наверняка хранил ее у себя дома, в комнате, где полно чешуек его кожи и волос. Что-то непременно бы уцелело, хотя бы малюсенький фрагмент, если бы он не позаботился об этом и не засунул бы все вещи в стиральную машинку.

Но когда он успел их забрать? Слезая со стремянки, которую Томилин притащил из подсобки и даже заботливо придержал для нее, Кира пытается вспомнить, когда видела на Лере эту одежду в последний раз.

И вдруг осознает, что ее подруга ни разу не надела эти вещи после той ночи, которую провела с Томилиным, хотя обожала эту чудовищную юбку. У Киры никогда не было парня, но она знает, почему девчонки вдруг перестают любить то, с чем раньше не могли расстаться даже под страхом смерти. Когда тебя разочаровывает очередной ухажер, ты рвешься избавиться от всего, что напоминает о том, какой идиоткой ты была, раз верила ему. Простые милые вещи превращаются в нечто ужасное, а твоя комната — в камеру пыток, где один только взгляд на любой из этих предметов причиняет нечеловеческую боль, разрывающую тебя изнутри и заставляющую выть от тоски по человеку, который никогда уже не придет.

Лера отчаянно пыталась забыть Томилина, но отпустить не могла, поэтому засунула эту долбаную юбку с глаз подальше, так и не решившись ее выбросить.

— Поверить не могу, — причитает Маршева, крутясь вокруг Германа, как заведенная. — Этот извращенец шарил в моих вещах! Что, если он взял не только это? Что, если он стащил мое белье, и теперь надевает его, чтобы кончить?! Как в «Молчании ягнят», помнишь?

Герман ждет, когда Макарова спустится на пол, закидывает стремянку на плечо и фыркает себе под нос.

— Кому вообще могло прийти в голову красть чужую одежду? — продолжает возмущаться Маршева, когда они входят в подсобку. — Без шуток, он больной!

— Умеешь ты выбирать парней, — соглашается Герман и ставит стремянку в угол.

— Он не был моим парнем!

— Откуда тебе знать?

Маршева обиженно замолкает и отводит взгляд. Вздохнув, Герман выходит из подсобки и пинком закрывает дверь. Ему надоело сражаться с ее призрачным бывшим, — или бывшими, сколько их там, — как сраный Скотт Пилигрим. Окажется им Американец или кто-то еще — Герману уже наплевать. Он просто хочет покоя.

Возвращаясь обратно по безлюдному мрачному коридору, который выходит к служебным помещениям, Герман морально готовится к долгому утомительному разговору с Мухой и мысленно репетирует, что соврет, когда она спросит, кто преследует их с Макаровой и почему они так сильно хотят поймать его сами. Он ведь так и не признался Кире, что знает немного больше, чем она. Не сказал о парне, который, очевидно, стал первой и последней любовью Маршевой. О парне, который ее, вероятнее всего, и погубил. Но, войдя в спортзал, Герман обнаруживает, что говорить с ним Муха и не собиралась.

Ей нужна Макарова.

Герман в панике оглядывается на Маршеву, надеясь немедленно получить инструкцию, как этого не допустить, но застает ее неожиданно спокойной, будто она согласна оставить Макарову с Мухой наедине. Но Герман не хочет, чтобы они обсуждали случившееся за его спиной. Если на то пошло, он против любых попыток их разделить. Была бы его воля, он бы Киру и в полицию одну не пустил. Их маленькое расследование должно оставаться в тайне так долго, насколько это возможно. Скрыть то, что за ними следит какой-то псих, он и не надеялся, — Американец, очевидно, привык делать все напоказ и быть любимцем публики, — но что им удалось про него раскопать, умнее держать в секрете до тех пор, пока у них не появится что-то хоть сколько-нибудь существенное.

Пока Герман не будет уверен, что ему поверят.

Шепнув что-то Макаровой, Муха кладет руку ей на плечо и ободряюще сжимает. Кира недолго колеблется, прежде чем покорно кивнуть и, опустив голову, двинуться к выходу из спортзала.

— Не хочу быть грубым, — прочистив горло, говорит Герман, — но разве не лучше, чтобы вы поговорили со мной?

Макарова резко вскидывает голову и останавливается.

— Тебе есть, что мне сказать? — уточняет Муха, сложив руки на груди.

— Я имею в виду, — помявшись, бурчит Герман, пытаясь подобрать слова, которые не прозвучат для Киры, как страшный дивгноз, — что это было бы проще. Ну, вы понимаете, — неуверенно заканчивает он, жалея, что вообще открыл рот.

— Я понимаю, что ты беспокоишься за подругу и не дашь ее в обиду, но, обещаю, я не буду ее пытать, — с улыбкой заверяет Муха, чем тут же отбивает у него всякое стремление присутствовать на их с Макаровой аудиенции.

— Она мне не подруга! — возмущенно выпаливает Герман, краснея ушами.

«Я лучше умру!!!», — соглашается с ним Макарова и с отвращением кривится для убедительности.

Смерив своих студентов лукавым взглядом, Муха со смешком поднимает руки в примирительном жесте.

— Ладно, — кивает она. — Герман, ты можешь подождать Киру у моего кабинета. Много времени это не займет.

От ее снисходительного тона у Германа дергается глаз.

— Я иду домой! — нарочито громко оповещает он присутствующих и закидывает на плечо рюкзак, яростно вцепившись в лямку.

Надо же было такое ляпнуть! Подруга. Герман проносится мимо Макаровой, даже не взглянув на нее, и вылетает в коридор. К этому моменту он оказывается пустым — должно быть, тренер всех разогнал. На выходе его ждут только не находящие себе места от волнения Ян и Никита.

— Пожалуйста, скажи, что больше никто не умер, — загробным голосом просит Ян, увидев, с каким выражением лица Герман вышел из спортзала.

— И-или хотя б-бы, что м-мы его н-не зна-али.

Натянув нахальную улыбку, с которой он привык решать все щекотливые вопросы, Герман хлопает Никиту по плечу.

— Если подойти к этому с точки зрения философии, то разве мы знаем кого-то по-настоящему? — назидательно произносит он.

Никита обиженно сбрасывает руку друга со своего плеча. Ян закатывает глаза. Поняв, что выбрал неудачный момент для шуток, Герман перестает кривляться.

— Дома расскажу, — обещает он и направляется к лестнице.

Когда они добираются до общежития, необходимость пересказывать друзьям все, что Герман увидел в спортзале, отпадает сама собой: у Никиты пиликает телефон, он сбавляет шаг, чтобы прочитать уведомления, и вдруг впадает в ступор с занесенным над экраном большим пальцем. Спиной почувствовав, что друг отстал, Герман оборачивается, намереваясь его поторопить, но передумывает и толкает Яна в плечо, призывая остановиться. Заметив на лице Никиты замешательство, грозящее вот-вот перерасти в панику, Ян бросается к нему.

— Что опять?!

Отмерев, Никита поворачивает телефон экраном к друзьям.

Герман клацает зубами от досады.

— Ну, спасибо, что сделал меня порнозвездой! — язвит Маршева.

Печально известная группа «Недолго и несчастливо» после долгого затишья наконец снова в строю. И вернулась она не с мелкой сплетней, а с настоящей бомбой.

— Фильм ужасов какой-то, — стараясь сохранять хладнокровие, замечает Ян.

Герман отбирает у Никиты телефон и напряженно листает фотографии из спортзала, добавленные к только что опубликованному посту с емкой подписью: «Какой может быть охотник без трофеев, верно?». Судя по ракурсам и расстоянию, на котором стоял, с позволения сказать, фотограф, баскетбольное кольцо он хорошо видел из коридора. Должно быть, успел просунуть телефон в дверную щель, прежде чем тренер скомандовал всем разойтись. Однако у Маршевой нет никаких причин рвать на себе волосы: разглядеть что-нибудь на фотографиях, прибитых к щиту, невозможно. Слишком далеко. Более того — никто даже и не пытался. В комментариях об этом ни слова. Вероятно, их даже не заметили.

Оно и понятно: на фоне остальной композиции эта незначительная деталь окончательно меркнет и не заслуживает внимания вовсе.

Герман мельком просматривает комментарии и вдруг осознает, что не чувствует привычной обиды и злости. Только пустоту, порожденную бессилием и невозможностью на что-то повлиять прямо сейчас.

— Э-это п-правда о-одежда Ма-аршевой? — несмело интересуется Никита, заглядывая Герману через плечо.

— Макарова сказала, что да, — ровным голосом подтверждает тот, не поднимая глаз от экрана.

«Он не охотник, а мародер!!!»

«Это отвратительно. Гребанный фетишист»

«Даже знать не хочу, что он делал с этим у себя в комнате все это время»

«А я все думала, куда пропали мои трусики. Если ты читаешь это, верни их, сраный извращенец! Это подарок!!!»

Герман утомленно вздыхает и не глядя отдает Никите телефон. Сначала Американец сделал из него убийцу, потом превратил в безжалостного садиста, а теперь — в сексуально озабоченного маньяка, помешанного на женской одежде. И откуда он только это взял? Кино насмотрелся? В реальной жизни парни не прихватывают с собой сувениров после того, как с кем-то переспят. Тем более не крадут — мерзость какая! — поношенное белье. По крайней мере, Герман никогда так не делал.

Да ради Бога, он даже номер ни у каждой брал!

— Вы так и не узнали, откуда в твоем телефоне взялись те фотки? — уточняет Ян.

Герман пожимает плечами и закуривает.

— Макарова пыталась. Полночи на это убила. Они как будто появились из воздуха.

— Я могу попробовать помочь.

— Если она тебе позволит, — фыркает Герман и стряхивает пепел.

Никита в отчаянии всплескивает руками.

— А н-на то, что о-он у-строил в спортзале, в-вам п-пофигу?!

Герман и Ян одновременно поворачивают головы к нему. На их лицах застывает немой вопрос.

— О-он был здесь, в н-нашей общаге! Б-был в ее к-комнате! — чуть не плача, объясняет Никита. — А-а вдруг о-он и у н-нас шарил?!

— Заика дело говорит, — задумчиво произносит Маршева.

Герман прикусывает фильтр и хмурится. Неприятно это признавать, но он впервые с ней согласен.

— Он может быть нашим соседом.

— Наш сосед — твой брат, — поморщившись, напоминает Ян.

— Это необязательно, — возражает Маршева.

— Но вполне вероятно, — забывшись, отвечает ей Герман, но тут же спохватывается и обращается к Яну: — Но вполне вероятно, что он смог попасть в комнату Маршевой, потому что живет здесь.

Никита озадаченно чешет шею.

— Или х-ходит к кому-то в-в го-ости.

У Германа в кармане вибрирует телефон. Ему пишет Макарова, — проигнорировав сообщение, в котором он спрашивал, как прошел ее тет-а-тет с Мухой, — и требует встречи, предупреждая, что разговор пойдет об этих злополучных фотографиях. Герман не раздумывая зовет ее в общежитие: в людном месте такие вещи обсуждать не стоит. Тем более, что сегодня это новость номер один — если их кто-то подслушает, то обязательно поймет неправильно и пустит по студгородку какой-нибудь нелепый слух, еще хуже того, что Томилин грабит своих любовниц и носит их колготки.

— Что у тебя там? — заметив, как внезапно друг отстранился от разговора и притих, спрашивает Ян.

Герман щелчком отправляет бычок в урну и сует телефон в задний карман джинсов.

— Я позвал к нам Макарову, — объясняет он, заставив друзей прийти в смятение. — Она принесет фотки.

Ян скептически приподнимает брови.

— Я думал, это ваш маленький секретик.

— Так и есть, — устало отзывается Герман, кивнув. — Но, если честно, меня уже тошнит от всех этих тайн.

Поднявшись в комнату, Никита спешно скидывает кроссовки и берется за уборку. Заталкивает под кровати пластиковые тазы с грязным бельем, хватает одежду со стульев и запихивает в шкаф. Брезгливо поморщившись, сметает с тумбочек ошметки ногтей, не упустив случая упрекнуть соседей в отвратительной привычке. Герман и Ян настороженно переглядываются, но не вмешиваются: у Никиты нет пунктика на чистоту и стерильность, как в операционной, однако если он вдруг решает разгрести бардак, — который они, между прочим, разводят все вместе! — то лучше с ним не спорить. Обычно он использует это как способ выпустить пар, вместо того, чтобы хорошенько на кого-нибудь наорать.

— Чего он так разнервничался? — не понимает Маршева.

Она падает на кровать рядом с Германом и склоняет голову к плечу, наблюдая за тем, как Никита мечется по комнате с бутылкой, в которую они выбрасывают окурки. Вода в ней почти прозрачная, Ян поставил ее только вчера вечером.

— Сядь ты уже, — раздраженно вздыхает Ян, устав от бесконечного мельтешения перед глазами.

Никита убирает импровизированную пепельницу в тумбочку под кухонным столом и с грохотом захлопывает дверцу.

— Н-нельзя п-приводить го-остей в с-свинарник!

Герман с беспечным видом откидывается на подушку, забрасывает ноги на кровать, скрестив лодыжки, и сцепляет пальцы в замок на животе.

— Я и не привожу. Макарова — не гостья, а заноза в жопе, — наставительно поправляет он.

— О-она же д-девочка! — возражает Никита, возмущенный тем, что вынужден разжевывать соседям элементарные вещи.

Ян ненадолго задумывается.

— Ну, тогда и Германа отсюда убери, — хмыкает он, за что Никита тут же швыряет ему в лицо свое влажное полотенце, резким движением сдернув его с ножки их кровати.

Герман разражается злорадным смехом, любуясь, как Ян с отвращением морщится и отбрасывает от себя полотенце, будто оно фонит.

Через десять минут Герман спускается на вахту, чтобы встретить Макарову, и в полном молчании поднимается с ней на второй этаж. Дойдя до комнаты, он открывает дверь, пропускает Киру вперед, быстро проскальзывает за ней и запирает их, ловко провернув защелку замка. Макарова оставляет это без внимания и замирает на пороге, в изумлении уставившись на Никиту и Яна. Вскочив с нижнего яруса кровати, они вытягиваются перед ней по стойке смирно, как новобранцы перед командиром.

«Они тут зачем?», — сердито оглянувшись на Томилина, спрашивает Макарова.

— Это их комната тоже, — невозмутимо напоминает Герман.

Макарова раздраженно фыркает и смиряет его друзей строгим взглядом. На их лицах проступает крайняя озабоченность, с какой врачи обычно покидают палату безнадежного пациента, о котором собираются рассказать коллегам на следующем симпозиуме, как об «интересном случае», когда человек буквально растаял на глазах, Бог знает, от чего. Ян, какое-то время назад пытавшийся примирить ее с Томилиным, даже толком не разобравшись в ситуации, теперь смотрит на Киру такими осознанными глазами, будто все понял и принимает новые правила игры. Он явно находится в уязвимой позиции и больше не будет настаивать на своем, воображая себя умнее всех.

Неожиданная догадка заставляет Макарову поперхнуться воздухом от возмущения. Они знают. Знают о фотографиях, которые Кира все это время прячет у себя в телефоне Томилина.

«Трепло», — обвиняет она Германа, глядя на него с нескрываемым разочарованием.

Он не исправим. Можно подумать, его попросили о чем-то непосильном, — просто промолчать! Или у него смертельная непереносимость сдержанных слов? Тогда понятно!

Досадливо качнув головой, Макарова разворачивается и, отпихнув Томилина, отпирает дверь, намереваясь уйти. Но раздавшийся из-за спины голос Яна пригвождает ее к месту.

— Я знаю один способ найти того, кто отправил Герману эти фотографии, — уверяет он. — И заодно выяснить, как он сумел это провернуть, не выдав себя.

Макарова в смятении поджимает губы, схватившись за ручку двери, как за спасательный трос. Герман мог бы начать уговаривать ее остаться и выслушать их, но предпочитает позволить ей самой сделать выбор. Если это будет ее решение, пусть и принятое под давлением обстоятельств, то в случае провала она не сможет все свалить на него и будет вынуждена взять ответственность сама. По-хорошему, Макарова с самого начала должна была стать центром управления их тактической операции, а не ждать, что ее возглавит Герман.

Немного поразмыслив, Макарова решительно разворачивается к Яну.

«Чем помочь?»

Ян мягко улыбается ей. Взяв ноутбук Германа, ставит его на стол возле окна и включает, подняв крышку.

— Просто сбрось фото, — распоряжается он, подставив второй стул. — Я сам посмотрю.

Кивнув, Макарова разувается, бросает сумку на кровать Томилина, едва не попав Маршевой в голову, достает телефон и усаживается за стол, протянув руку к Яну за нужным шнуром. Выйдя из нервного оцепенения, Никита садится на первый ярус кровати справа от них. Герман встает слева, сложив руки на груди, как дотошный караульный. Он никогда не видел, чтобы Макарова была такой добренькой и покладистой.

— Б-будешь а-апельсиновый с-сок? — набравшись уверенности, вдруг предлагает ей Никита.

«Нет, спасибо», — отказывается Макарова и откладывает доску, чтобы подключить телефон Томилина к ноутбуку.

Должно быть, у Германа поднялась температура, и он бредит. Или Макарова в самом деле сказала Никите спасибо?!

— Надо же, а со мной она даже не здоровается, — уязвленно бурчит Герман, однако утешать его никто не собирается.

Сбросив фотографии, Макарова откидывается на спинку стула и в ожидании складывает руки на груди. Ян пододвигается ближе, берет мышку и пару раз клацает ею, сосредоточенно уставившись в экран ноутбука.

— Это все фотографии? — уточняет он, оглянувшись на Киру. — Семь штук?

Макарова уверенно кивает.

«А что?»

— Никаких сведений о них не сохранилось, — разочарованно объясняет Ян. — Ни о том, кем они были сделаны, ни о том, в какой именно день.

«Мы и так знаем, кто это сфотографировал и когда», — убеждает его Кира, бросив укоризненный взгляд на Томилина.

Герман недовольно цокает, но не спорит. У него нет ни одного весомого аргумента, способного пошатнуть эту теорию.

«Ты сказал, что знаешь, как найти отправителя», — напоминает Яну Макарова.

По ее твердому взгляду, выражающему непоколебимую решимость и не соответствующее случаю спокойствие, — его самого бьет легкий, но ощутимый мандраж, — Ян понимает, что Кира не ждет от их затеи сюрпризов. Она уверена в своей догадке и хочет только доказать, что Томилин солгал: никто, кроме него, не мог знать об этих фотографиях и уж тем более — иметь к ним свободный доступ. Любопытно, что он будет делать, когда его маленький обман раскроется. Продолжит отпираться? Придумает какое-нибудь нелепое оправдание? О, Макарова бы на это посмотрела.

— Есть одна программа, — туманно отвечает Ян, не сводя глаз с экрана. — Если остались хоть какие-то следы передачи файлов, она их найдет. Герман, — зовет он и кивает на свой рюкзак, лежащий на полу у кровати, — подай рюкзак, у меня там флешка с установочником.

Герман безоговорочно следует указаниям.

— А-а откуда у-у т-тебя та-акая п-примочка? — удивляется Никита.

Отыскав в рюкзаке флешку, Ян вставляет ее в ноутбук и небрежно откидывает волосы со лба.

— Фигня, баловался в школе, — сухо бросает он.

— Чем, шпионажем? — недоверчиво переспрашивает Маршева.

Установив программу, Ян долго копается в замысловатых символах, клацая мышкой, как из пулемета. Остальные наблюдают за ним, затаив дыхание, стараясь даже не шевелиться. Спустя полчаса Ян с досадой бьет по мышке и обмякает на стуле, обессилено уронив руки на колени. На его лице проступает отчаяние.

— Бесполезно, — вздыхает он. — Ты был прав, Герман. Либо это технологическое чудо, либо долбаная магия!

«Что, совсем ничего?», — скептически уточняет Макарова.

Ян уныло мотает головой.

— Он стер все данные. До последней буковки.

«А может, это сделал ты?»

Макарова поднимает голову и выжидающе смотрит на Яна. Ее взгляд становится враждебным. Ухватившись за край стола, Ян садится ровно и недоуменно приподнимает брови.

— Что — я?

«Удалил все эти данные-хреданные»

«Чтобы прикрыть жопу своему дружку»

«Не надоело выгораживать убийцу?»

Ян задыхается от возмущения.

— Ты сама себя слышишь?! — он умолкает, осознав, какую нелепицу сказал человеку, который не может говорить. — То есть... Ну, ты поняла!

Макарова злобно усмехается.

«Я поняла»

«Ты еще хуже него»

«Он хотя бы не притворяется хорошим парнем»

— Я не...

— Помолчите оба! — прерывает их Герман и наклоняется к экрану, опершись руками на спинку стула Макаровой. — Ян, посмотри сюда, — он тычет пальцем на фотографию, открытую на рабочем столе. — Помнишь, откуда это?

С упреком взглянув на Макарову, Ян нехотя поворачивается к ноутбуку и долго смотрит на экран.

— Я ничего не вижу, — наконец признается он.

Раздраженно выдохнув, Герман берет мышку и, прокрутив колесико, увеличивает масштаб фотографии, приблизив левый нижний угол. Ян подается к экрану и прищуривается. Из-за низкого качества съемки и плохого освещения в кадре почти ничего нельзя разглядеть. Ян с усердием пытается отыскать то, что привело друга в замешательство, чувствуя, как в глазах появляется неприятная сухость. В конце концов, догадавшись, о чем идет речь, он понятливо мычит и отодвигается от ноутбука, смаргивая напряжение в глазных мышцах.

— Допустим, — кивает он Герману. — К чему ты клонишь?

Внезапно приободрившись, Герман захлопывает крышку ноутбука, заставив остальных подпрыгнуть от неожиданности, и хватает сбитую с толку Макарову за руку.

— Ты идешь со мной! — возбужденно заявляет он тоном, не терпящим возражений.

Подняв Киру со стула, Герман тащит ее в коридор. Как угодившее в капкан животное, она беспомощно мотает головой и бросает растерянный взгляд на его друзей, оторопело уставившихся на нее в ответ. Маршева вскакивает с кровати и не раздумывая несется за подругой, едва не запнувшись о собственные ноги.

Спустившись на первый этаж, Герман настойчиво тянет сопротивляющуюся Макарову в сторону душевых, волоча ее по коридору, будто малолетнего ребенка, наотрез отказывающегося идти к стоматологу. Группа третьекурсников, толпящихся на вахте, провожает их насмешливыми взглядами.

— Что, Томилин, поймал новую жертву? — кричат ему в спину с издевательским хохотом.

Стиснув зубы, Герман пропускает едкое замечание мимо ушей. Теперь у него есть неопровержимое доказательство того, что у Маршевой был тайный любовник. Пусть только эти козлы немного подождут, и он заткнет их поганые рты.

Душевая с зеленой плиткой оказывается свободна. Герман затаскивает Макарову внутрь и, скользя по мокрому полу, ведет в кабинку, первую от узкого окна под потолком, где и были сделаны наделавшие шуму фотографии. Отпустив ее руку, он с торжествующим видом тычет пальцем в разбитую плитку.

— Видишь это? В прошлом году здесь подрались двое пацанов из баскетбольной команды. Оба здоровые, как быки. И такие же умные. Один толкнул другого, и тот, упав, врезался в стену. Прямо тут.

Герман хмыкает, вообразив, как нелепо выглядела их борьба со стороны: голые, с ног до головы в пене, с... «хозяйствами» наперевес, какое унижение. Макарова озадаченно хмурится, потирая ноющее запястье, — он ей чуть руку не оторвал, пока тащил сюда.

— Вмятина осталась до сих пор: комендантша пыталась стрясти с них деньги на ремонт, но не добилась ни копейки и бросила все, как есть.

Нехотя дослушав его, Кира вопросительно приподнимает брови, мол, что с того? Причем здесь какая-то глупая пацанская разборка?!

— На одной из фотографий можно заметить эту вмятину, — терпеливо объясняет Герман. — И вот, что это значит: в тот день с Маршевой был не я, потому что драка случилась после посвята.

Договорив, он, довольный собой, с вызовом вскидывает голову — как тебе это, а? Но, вопреки его ожиданиям, Макарова ни капли не удивляется. Недоумение на ее лице сменяется раздражением. Она тяжело вздыхает и тянется за телефоном, должно быть, намереваясь сказать ему пару ласковых из-за того, что он устроил, да еще и на глазах у других жильцов.

— Ты бы хоть посоветовался, прежде чем говорить все это вслух, — разочарованно фыркает Маршева, припав плечом к бетонной перегородке между кабинками.

Герман не понимает ее иронии. Он ведь сказал правду! И может это доказать.

— Кира уверена, что мы с тобой были вместе и после посвята, — напоминает Лера. — Так же думают и в полиции.

И чья это вина?!, мысленно стонет Герман, осознав безнадежность своего положения. Чего тогда все так рвутся его перевоспитывать, если нет никакой разницы, честен он или нет, — ему все равно не верят!

В тот момент, когда Макарова впихивает в руки Германа телефон со своей наверняка гневной тирадой, в душевую заходят Никита и Ян, опасливо поглядывая то на него, то на нее. Можно подумать, они ожидали застать их за мордобоем или, того хуже, опоздать и обнаружить здесь кровавую баню. Само собой, их опасения не беспочвенны — в последнее время Кира обзавелась скверной привычкой превращать даже самую безобидную стычку в безобразную потасовку. И хотя к Томилину она стала снисходительнее и уже чуть что не лезет на него с кулаками, на всякий случай лучше за ней присматривать. Мало ли, какие гормоны ей в голову ударят.

Подойдя к кабинке, Никита с сожалением поджимает губы и протягивает Макаровой доску, которую она в суете оставила в их комнате. Потрясенная этим жестом, Кира перестает хмуриться и в изумлении смотрит на него, широко распахнув глаза. На первый взгляд, это сущий пустяк. Простая вежливость. Но, если копнуть глубже, то становится понятно, что за этим стоит.

Никита заметил. Он заметил и пытается все исправить. Пытается извиниться за грубое поведение своих безнадежных друзей, которые обходятся с Кирой так, будто она какой-нибудь бездушный робот, который никогда не устает и не умеет расстраиваться. А между тем, это, в первую очередь, ее трагедия. Это она потеряла подругу. И это неправильно, что Герман с Яном так зациклились на преступнике, что напрочь забыли об его жертвах.

Слабо улыбнувшись, Макарова забирает доску и благодарно кивает Никите. Слава Богу, хоть один вменяемый человек!

— Ладно, я тебя понял, — бурчит Герман, дочитав пламенную речь Киры с настоятельной просьбой не делать из нее дуру и не тратить ее время на высосанные из пальца теории. — Тебе нужны доказательства? Я их достану!

— Доказательства чего? — озадаченно переспрашивает Ян.

Герман в двух словах разъясняет друзьям ситуацию, настаивая, что на фотографиях не он, а кто-то другой, и этот кто-то, по его убеждению, для Маршевой был не просто приятелем на одну ночь. Они крутили роман, это ясно, как день!

Правда, на справедливый вопрос Макаровой с чего он это, нахрен, взял, Герман не находит, что ответить, и мямлит что-то невразумительное. Маршевой даже становится его жаль.

— Я не говорю, что не верю, — утешает друга Ян. — Просто...

«Найди что-то посущественнее», — перебив его, с суровым видом советует Макарова и, откинув волосы за спину, уходит, громко прошлепав по залитому водой полу.

Герман провожает ее тоскливым взглядом и от досады пинает разбитую плитку. Ян ободряюще хлопает его по плечу.

— Никуда она не денется.

— То есть? — хмурится Герман.

Ян пожимает плечами.

— Ей без тебя паспорт на вахте не отдадут.

Герман удрученно вздыхает и потирает лицо ладонями.

Она никогда не перестанет меня ненавидеть.