Глава четвертая. Верю не верю

Едва дотерпев до утра, Герман расталкивает Никиту за полчаса до его будильника, нарочно расшумевшись так, чтобы проснулся и Ян. Пусть они все еще в ссоре, но две головы лучше, чем одна. Ян может сколько угодно наигранно сопеть и притворяться, что не слушает. Герман знает друга, как облупленного, и убежден, что он ни за что не даст себе снова заснуть, если рядом с ним заведут серьезный разговор, который будет решительно требовать его вмешательства, потому он самый умный, и все такое.

Дождавшись, пока Никита окончательно продерет глаза и спустится со второго яруса, Герман рассказывает ему обо всем, что произошло в кабинете у Камилы и после, и делится своей догадкой о таинственном преследователе, который вдруг решил сесть ему на хвост. Чтобы развеять всякие сомнения по поводу состоятельности этой теории, он припоминает и недавнюю аферу со свиданиями, тут же пожалев, что не признался в случившемся раньше: Никита узнал о ней из постов в той злополучной группе и расстроился, потому что надеялся на безусловное доверие друга — Герман должен был прийти к нему с этим сам, но промолчал, как будто надо быть избранным, чтобы удостоиться чести выслушать его проблемы. И, честно говоря, Никита зверски устал перед ним выслуживаться и постоянно доказывать свою преданность в попытках вытянуть из него хоть слово. И ладно бы Герман вел себя так со всеми, так нет же! Ян не делает буквально ничего и все равно заслуживает узнавать все новости первым, пока Никита сидит в сторонке и такое чувство, что просто подслушивает.

И даже сейчас, когда Герман открыто делится подозрениями, что за ним следит какой-то псих, — событие из ряда вон, о таком кому попало не рассказывают! — Никита с горечью осознает, что весь этот спектакль нужен только затем, чтобы его выслушал Ян.

— Т-так ка-акой у вас п-план? — вопреки нахлынувшему на него разочарованию, интересуется Никита.

Как бы он не обижался на Германа за его неуместную молчаливость и небрежную скрытность, они все еще друзья, а оставлять друзей в беде на произвол судьбы нельзя. Тем более, что в деле замешана Макарова. Никита ни за что не поверит, что она как миленькая приняла нового подозреваемого и вдруг из врага превратилась в союзника.

Хотя разумное зерно во всем этом есть: ей наверняка этот упырь из телефона тоже поперек горла встал. Он ведь украл ее переписки с лучшей подругой и нагло присвоил их себе, а теперь без зазрения совести спекулирует девичьими тайнами в сугубо мужских разборках. Поэтому Никита решительно дал Герману добро на операцию по его поиску и поимке. Если он и дальше будет свободно разгуливать из чата в чат, то наружу могут всплыть вещи гораздо хуже. Кроме того, нельзя поручиться, что этот подонок не возьмется кошмарить других студентов, нарыв компромата и на них. Вдруг тогда он захочет вывести на чистую воду каждого, кто когда-либо поступал подло, играл грязно и нарушал закон?

Секреты есть у всех. Особенно у подростков. А хорошие вещи, как говорила Никите мама, не хранят в тайне.

Одно ему непонятно: почему Герман поверил Макаровой на слово, когда она сказала, что вся эта шумиха с раскрытием переписок не ее рук дело? Однако спрашивать он об этом не стал. Никита плохо разбирается в отношениях между мальчиками и девочками, а в случае с этими двумя это вообще катастрофа, так что лучше туда не лезть и просто наблюдать со стороны.

И на всякий случай приглядывать за Макаровой. Мало ли что. Раньше она казалась Никите тихоней, потому что всегда оставалась за спиной Маршевой и, как он думал, бросала все силы на то, чтобы сдерживать ее буйный нрав. Но теперь у него в голове все чаще мелькает беспокойная мысль, что громоотводом в этой парочке была Маршева. Да, она вела себя шумно, иногда — развязно, но почти никогда не проявляла агрессию, в отличие от своей подружки, которая бросается на людей, как зверь, и способна быть по-настоящему жестокой.

Герман пожимает плечами и идет к зеркалу без рамы, которое они водрузили на подоконник, когда только заехали, чтобы не мешалось, а потом так и оставили, не придумав другого места. В одной руке у него пластиковый гребень, в другой — полупустой тюбик геля для волос.

— Пока не знаю, — говорит он и выдавливает на ладонь каплю средства для укладки. — Макарова сказала, что кроме нее у Маршевой друзей не было, а врагов — пол-университета. Так что в ее аккаунт мог влезть кто угодно, но не допрашивать же нам всех подряд.

Никита с задумчивым видом разглядывает гору своей одежды, сваленной на стул, вытягивает оттуда синюю футболку и принюхивается: пахнет только дезодорантом, значит, еще на денек сгодится.

— А-а что думает ее с-соседка? — он бросает футболку на кровать Германа и поворачивается к парням. — О-отвернитесь.

— С каких пор ты стесняешься при нас переодеваться? — наконец, подает голос Ян и показательно садится к нему спиной.

Герман встает боком, не отводя взгляда от своего отражения в зеркале, и аккуратно прочесывает уложенные одна к одной пряди.

— Какая соседка?

— Л-лера жила не о-одна, — напоминает Никита, просунув голову в горловину футболки и продев руки в рукава. — Не п-помню, ка-ак ее т-там: т-то ли В-валя, то ли...

— Эля, — подсказывает Ян и поднимается с кровати, чтобы достать из шкафа в другом углу комнаты брюки и свитер. — Я как-то дежурил с ней по кухне.

— Ну и память! — восхищается Герман и принимается крутиться перед зеркалом, придирчиво поправляя свежую укладу. Он половину соседей даже не узнал бы, встреться они на улице, а эти двое их знают по именам. — И что, толковая она, эта Эля?

Никита пожимает плечами, пытаясь запрыгнуть второй ногой в джинсы.

— Д-даже если о-они с Лерой не д-дружили...

— Мы неплохо ладили, — неожиданно встревает в разговор Маршева.

Герман вздрагивает, едва не выронив из рук гребень. Маршева молчала все утро, обидевшись на него за вчерашнее. Когда он ушел, она осталась с Кирой на остановке и потом проводила ее до дома, потому что денег на такси у нее не было, а район, в котором родители снимают ей квартиру, кишмя кишит если не убийцами и насильниками, то ошалевшей от вседозволенности шпаной, так и норовящей залезть кому-нибудь в карман или под юбку. В общежитие Маршева вернулась с рассветом и, даже взглядом Германа не удостоив, с насупленным видом улеглась на пол возле его кровати, отвернувшись в другую сторону. Когда она так делала — специально игнорировала его, заставляя сомневаться в своем присутствии и реальности происходящего, — Герман чувствовал себя не в своей тарелке и начинал тайком щипать за себя за руки, чтобы убедиться, что не спит. А потом, стоило Маршевой напомнить, что она правда здесь и никуда не делась, пугался и еще пару минут не мог выровнять дыхание.

В сознание его приводит голос Никиты: ровный и твердый, но не давящий, а скорее утешающий. Герман мотает головой и пытается понять, о чем тот говорит.

— ...Эля м-могла что-то в-видеть, — заканчивает Никита и берет со стула рюкзак. — С-сходите к ней п-после пар.

Честно говоря, появляться на занятиях Герман сегодня не собирался. Со вчерашнего дня он весь на нервах: завтра приезжает мама Маршевой, а у них с Макаровой нет ни одной догадки, кому могло хватить наглости топтаться на могиле ее дочери. Герман предпочел бы потратить это время на поиск подозреваемых новых улик. Однако Макарова идею прогулять пары сочла бесполезной и даже глупой. Во-первых, у них все равно нет никакого плана. Если они хотят поговорить с Элей тет-а-тет, придется дождаться конца пар. Во-вторых — их отсутствие заметят и найдут подозрительным. Если Американец (так они решили называть преследователя между собой, потому что Ян, услышав их безумную теорию, тяжело вздохнул: «Шпионы? Мы что, в Америке?») пронюхает, что они открыли на него охоту, то либо взбесится и решит сыграть на опережение, и тогда им точно кранты, либо заляжет на дно. Действовать надо тихо и по-умному. А раз Макарова осталась в университете, то и Герману деваться некуда. Не караулить же ее полдня у крыльца.

Они расстаются у турникетов. Вздохнув, Герман вяло салютует Макаровой и отпускает ее, а сам плетется на второй этаж, где у его группы через пятнадцать минут начнется семинар, но застревает на лестнице, нос к носу столкнувшись с Ариной.

— Почему у тебя вечно такое лицо, как будто тебя одного жизнь обидела? — хмыкает она.

Герман снимает с плеча рюкзак, садится на подоконник и хлопает по месту рядом с собой, надеясь, что у Арины найдется минутка с ним поболтать. Она просила больше ей не звонить, но на личные встречи запрета между ними не было.

— Как там поживает ваш маленький бойкот? — будничным тоном интересуется Герман, когда Арина после недолгой борьбы с самой собой все-таки бросает сумку и плюхается на подоконник.

— А что, у тебя нет других проблем? — фыркает она и поднимает глаза к потолку, будто прислушиваясь к звукам на третьем этаже. Герман хмурится: он ничего не слышит. — У твоей новой подруги поехала крыша. Ты заметил?

— Ты про Макарову?

— Надо же, образцовая стерва, — усмехается Маршева, окинув Арину презрительным взглядом. — Делает вид, будто за женщин горой стоит, а сама их ненавидит и за спиной называет психичками.

Герман глазами просит ее помолчать.

— После вашей драки одногруппницы стали ее побаиваться и обходить стороной. А потом сговорились и решили по-тихому заставить уйти в академ, — понизив голос, говорит Арина. Лицо Германа вытягивается в удивлении. — Теперь пытаются убедить деканат, что она совсем свихнулась и опасна для окружающих.

— И как они, нахрен, собираются это сделать?

Печально улыбнувшись тому, что знает, Арина надевает на плечо сумку и встает с подоконника. Герман хватает рюкзак и поднимается следом.

— У девчонок свои секретики, — загадочно говорит она и спускается на первый этаж.

Герман растерянно смотрит ей вслед, сжимая в руках рюкзак. Он плохо понимает намеки, если они не о сексе или, на худой конец, не о распитии тайком последней банки пива, которую в разгар тусовки случайно запнули под кровать и забыли. Неужели из-за той драки, — хотя справедливее называть это избиением, потому что Герману разбили губу, а на нападавшей ни царапинки, — Макарова вдруг стала нежелательным лицом, как и он? Но ведь все, кто там был, в едином порыве встали на ее сторону и договорились между собой, что это Герман полез на нее с кулаками, а не наоборот. Когда Маршева умерла, Макарова как могла отбрыкивалась от соболезнований и никому не давала себя утешать, так что всем быстро стало на нее плевать. О ней вспоминали только тогда, когда надо было в очередной раз пристыдить Томилина: осуждать кого-то от чужого имени гораздо легче, чем признаться, что корни твоей неприкрытой ненависти уходят либо в затаенную обиду, либо в страх быть отвергнутым теми, кто сочувствует случившемуся горю по-настоящему. В таком случае ты не агрессор, а самоотверженный солдат, готовый заслонить своим телом слабого. Макарова на их бесполезную возню сразу махнула рукой и тем самым дала своей маленькой армии полный карт-бланш на перевирание всего, что с ней происходит, позволяла раздувать из незначительного пустяка целую трагедию, потому что была занята оплакиванием подруги и мыслями о том, как жить с этой утратой дальше.

Никто никому не мешал, а потому всех все утраивало. Но теперь вдруг Макарова стала для них неудобной, и почему? Неужели их так напугало, что она наконец вышла из оцепенения и зашевелилась? Должно быть, у них поджилки начинают трястись от одной только мысли, что Макарова захочет поквитаться и с ними, когда разделается с Томилиным.

Долбанные трусы.

Накинув рюкзак на плечо, Герман разворачивается и идет на третий этаж. Бросает взгляд на наручные часы — через семь минут у Макаровой начнется семинар. Он должен убедиться, что Ахтеева все поняла правильно, а не просто разыгрывает катастрофу на пустом месте.

Поднявшись, Герман останавливается и прислушивается. В коридоре тихо — нет никаких посторонних звуков, только приглушенных голосов студентов, доносящихся из-за закрытых дверей аудиторий. Герман осторожно продвигается вперед, как будто идет по минному полю: один неверный шаг, и все вокруг взлетит на воздух. Маршева остается на месте и скептически наблюдает за развернувшейся пантомимой.

— Первый, первый, прием! — гнусавит она, прижав кулак ко рту наподобие рации. — Как слышно?

— Заткнись, — не оборачиваясь, шипит Герман и машет на нее рукой.

Краем уха он улавливает неразборчивую ругань и прибавляет шаг, пытаясь понять, откуда ветер дует. Маршева безнадежно вздыхает и плетется за ним. Голос, который их ведет, становится громче и превращается в протестующий вопль, когда они подбираются к кабинету в конце коридора. Герман замирает и хмурится. Какая-то девка орет, как резаная, но ее оппонент не издает ни звука. Может, скандалит по телефону с больно прилипчивым недоумком-ухажером или доставучей матерью? Но почему бы тогда не выйти в коридор, как делают все нормальные люди, вместо того, чтобы позориться на глазах у всех?

Наплевав на правила приличия, Герман без лишней суеты снимает рюкзак и прикладывает ухо к двери. Поколебавшись, Маршева повторяет за ним и затихает.

— Да что с тобой, нахрен, такое?! Мы все скорбим! Но ты теперь сидишь одна и не можешь занимать два места, тем более на первой парте!

Герман отшатывается и поднимает круглые от изумления глаза на Маршеву, будто совсем не ожидал найти того, за чем пришел. Он угадал с кабинетом — это группа Макаровой, и, если не вмешаться, с минуты на минуту там начнется бойня. Выпрямив спину, Герман толкает дверь плечом и вваливается в класс, прямо в самое пекло. Макарова твердо заняла оборону: забралась коленями на стул и уперлась ладонями в парту, за которую, очевидно, война и развязалась, загородив собой все пути к наступлению для одногруппниц, обступивших ее со всех сторон.

«Нахрен правила», — со всей свирепостью царапает она на доске, не намереваясь отступать.

«Твоих подружек».

— Мне пофигу, что ты там корябаешь, — рявкает враг — низкорослая блондинка в узкой джинсовой юбке — и кидает на парту свою сумку. — Даша, садись! — командует она соратнице.

«И нахрен тебя!!»

Бросив доску, Макарова грубо сваливает чужие манатки на пол, достает из сумки черный маркер и жирными буквами крупно выводит на дереве: «Место Маршевой В. С.».

— Я пожалуюсь в студсовет, понятно?! — завизжав, блондинка вырывает из рук одногруппницы маркер и от отчаяния швыряет им в нее. Макарова не пытается увернуться и даже не моргает. — Психопатка!

Заметив, как ожесточился ее взгляд, Герман в два шага преодолевает расстояние от двери до горячей точки и закрывает Макарову спиной, прежде чем она войдет в режим берсерка и оторвет этой визгливой дуре голову.

— Ты еще поножовщину из-за долбаного стула устрой! — гаркает он на блондинку, заставив ее вздрогнуть и попятиться.

Она оглядывается на подругу и отдает немой приказ подать голос и дать этой парочке отпор, но та сразу выбрасывает белый флаг и опускает глаза. Пользуясь заминкой, Герман торопливо собирает вещи Макаровой ― сумку накидывает на плечо, доску зажимает подмышкой ― и за локоть тащит ее на выход, пока не опомнилась. Растерявшись от такой наглости, она неуклюже ковыляет за ним и приходит в себя уже на пороге. Начинает вертеться и через плечо показывать блондинке неприличные жесты, которые на всех языках значат одно и то же: «Тебе конец, стерва».

― У тебя что, бешенство? ― возмущается Герман, когда они остаются одни в коридоре. ― Со всеми в драку лезешь!

«Это место Леры», ― упирается Макарова, трясясь от злости и негодования.

Герман хочет на нее накричать и хорошенько встряхнуть, чтобы привести в чувство. Если она не прекратит вести себя, как террористка, то очень скоро забудет сюда дорогу или, того хуже, окажется под капельницей и даже пальцем пошевелить не сможет без разрешения мозгоправа. Эти мерзкие девки нарочно провоцируют Макарову, маскируя жесткость под невинные просьбы, а потому заслуживают равного наказания, но она должна оставаться спокойной и собранной. Нельзя позволить им добиться своего и сбить ее с ног сейчас, когда у Германа впервые за долгое время появилась надежда перестать быть заложником положения и вернуть все на свои места.

Он так много хочет ей сказать, но не может подобрать слов, когда видит ее лицо. Она больше не злится и теперь выглядит так, будто готова сдаться и бросить любые попытки бороться дальше.

Вздохнув, Герман решает не мучить Макарову воспитательными беседами и сосредоточиться на том, чтобы дать ей снова почувствовать землю под ногами. Иначе обстоятельства, которым они вынуждены противостоять, раздавят их обоих.

— Я знаю, как ты по ней скучаешь, — неожиданно мягко говорит он. — Знаю, как боишься ее забыть, если разрешишь себе отпустить. Но это просто стул и парта.

Макарова угрюмо глядит на него исподлобья и прижимает доску к груди, будто хочет спрятаться за ней от неуместных советов, как ей правильно горевать, от человека, который никогда ее не поймет и даже представить себе не может, каково это — справляться со столь чудовищной утратой в одиночку, притворяясь, что у тебя достаточно сил, чтобы выстоять и сохранить рассудок.

― Если ты уступишь им это место, Мар... ― Герман осекается и тут же поправляет себя: — Лера все равно останется твоей подругой. Ты не забудешь, что она сидела там.

Как я все эти годы не забывал, что он спал на соседней кровати.

Герману понадобилась вся имеющаяся у него смелость, чтобы сказать это, — гораздо легче оголиться на публике, чем дать кому-то увидеть, как разворочена твоя душа, — и теперь он разочарован, потому что его слова ни капли не утешили Макарову, а только сильнее расстроили. Она порывается уйти, но в нерешительности застывает на месте, будто внезапно о чем-то вспомнив. На ее лице вдруг появляется смятение, в глазах — легкая паника, как у преступника, утратившего всякую уверенность в том, что сможет довести начатое до конца.

― В чем дело? ― нахмурившись, допытывается Герман, пытаясь поймать рассеянный взгляд Макаровой. ― Случилось что-то еще?

Она заправляет волосы за уши и в отчаянии запрокидывает голову к потолку, по-прежнему избегая смотреть на него, будто бы надеясь, что ответ придет Томилину на ум сам собой, и ей не придется решать, доверять ему или нет. О подобных вещах не рассказывают людям, в чьей преданности нельзя быть уверенным наверняка, чья порядочность вызывает сомнения, потому что они не умеют держать язык за зубами и банально не способны кого-то пожалеть. Их заботят только скандалы и сплетни. Им не нужна правда такой, какая она есть, им нужно шоу.

Но, как бы Макаровой не было противно это признавать, кроме Томилина у нее нет никого, к кому она могла бы пойти с такой новостью. Собравшись с мыслями, она берет ручку и начинает писать.

Герман настороженно наклоняется над доской.

«Мне написала ее мама», ― признается Макарова некрепкой рукой.

«Они сомневаются, что Леру к этому кто-то подтолкнул».

«Потому что она постоянно накачивалась».

— В смысле, напивалась? — уточняет Герман, хотя прекрасно понял, что к чему.

«Нет», — подтверждает его догадку Макарова.

— Все было не так! — встревает в разговор Маршева, решив, наконец, прервать свое молчание.

В эту минуту Герман чувствует себя самым распоследним идиотом. Его опять провели. Использовали и унизили, вынудив делать всю грязную работу. А он ведь даже начал немного жалеть Маршеву, когда узнал, что перед смертью ее мог мучить какой-то подонок. Но теперь уверен: она не заслуживает ни грамма сочувствия, потому что сама подписала себе приговор, выбрав такую жизнь.

Понятно, почему Маршева вдруг решила наложить на себя руки, даже не попытавшись никому намекнуть, что собирается сделать, и не оставив ни одной записки. На ее месте, пав так низко и поставив на кон все, ради чего стоит просыпаться по утрам и терпеть происходящее вокруг дерьмо, Герман тоже предпочел бы уйти. А как иначе избежать позора и не обречь себя на ненависть тех, кто все это время продолжал за тебя бороться, хотя ты никогда не был этого достоин?

— Ты знала? — в лоб спрашивает Герман у Макаровой, надеясь, что у нее хватит смелости сказать ему правду.

Он до смерти устал от этих игр и просто хочет понять, почему роль козла отпущения досталась именно ему. За что эти двое так обозлились и сговорились против него, если истинные мотивы поступков Маршевой были связаны с ним не больше, чем землетрясение где-нибудь в Южной Америке и провал нового альбома Эминема?

«Нет», — нехотя говорит Макарова, заметно смутившись.

Какое-то время Герман молчит и пристально всматривается в ее лицо, гадая — врет или нет? Если нет, то выходит, что Маршева не только утаивала от подруги, к кому тайком бегает на свидания, — потому что ни одного имени ее ухажеров Макарова вспомнить не может и настаивает, что после Томилина у Леры никого не было, — но и тщательно скрывала свою зависимость. В таком случае, Кира наверняка сейчас чувствует себя преданной и отвергнутой, внезапно осознав, какое ничтожное место занимала в жизни Маршевой и как мало знала о ней на самом деле.

Герман решает поверить ей на слово и немного расслабляется, когда не находит в этом никаких противоречий. Узнать, что тобой вертели, как безголовой марионеткой, неприятно и больно. С этой мыслью Макарова примирится не скоро. Но хуже всего то, что ей пришлось признаться в этом своему врагу, добровольно вручив ему оружие гораздо смертоноснее того, что есть у нее самой.

Герману ведь ничего не стоит прямо сейчас пойти и растрепать всем, чем Маршева лечила свои сердечные раны. Однокурсники тут же забудут обо всех претензиях к нему и выстроятся в очередь, чтобы забрать свои поганые слова обратно. Никто больше не захочет заступаться за эту жалкую дрянь — с такими отбросами, как она, у них в университете не церемонятся.

Однако Герман не уверен, что это именно то, что ему следует сделать. Он в замешательстве смотрит на Макарову и очень надеется не ошибиться.

— Иди во двор и подожди меня там, — с напускным спокойствием просит он, повесив Кире на плечо ее сумку, и разворачивается, чтобы уйти.

Встрепенувшись, Макарова хватает его за рукав футболки и тянет назад.

«Куда ты?», — одними глазами взволнованно спрашивает она.

Растерявшись, Герман застывает на месте и пялится на ее пальцы, мнущие ткань в немой мольбе прояснить хоть что-то прежде, чем бросить ее одну с этим бардаком.

— Мне надо вернуть Никите конспект, у него семинар, —сиплым голосом врет он. Макарова неуверенно отпускает его и сжимает ладонь в кулак. — Я туда и обратно. Дождись меня, и мы поговорим.

При взгляде на вдруг притихшую Маршеву у Германа в груди поднимается ярость. Уму непостижимо, сколько проблем может причинить какая-то бесполезная девка, запутавшись в своем жалком вранье! Взяв себя в руки, он едва заметно кивает ей в сторону мужского туалета, мол, шагай давай, и только попробуй начать упрямиться — придушу на месте. Вздохнув, Маршева послушно бредет за ним, тоскливо взглянув на Макарову через плечо. Всю дорогу Германа так и подмывает развернуться и наорать на нее, чтобы в ушах еще неделю звенело, но он стискивает зубы и терпит. Не издает ни звука, даже когда они наконец входят в уборную и остаются одни. Сперва надо убедиться, что их точно никто не подслушает. Герман проверяет каждую кабинку, пинком открывая двери внутрь, а потом на всякий случай выглядывает в коридор, — вдруг кому-то прямо сейчас приспичило по-маленькому? Удостоверившись, что горизонт чист, Герман плотно захлопывает хлипкую деревянную дверь, рывком потянув ее на себя. Если кто-то попытается войти, он тут же услышит и успеет притвориться, что зашел сюда отлить, и уже застегивает джинсы. Маршева припадает спиной к стене и вяло наблюдает за его беготней. Надо же, как расстарался, просто чтобы закатить очередную истерику, будто маленький обиженный мальчик, которого подлые товарищи не позвали во двор.

Закончив, Герман на пятках разворачивается к ней и приглашающе разводит руки, как шпрехшталмейстер, когда распахивается занавес.

— Вот значит как. Жертва несчастной любви и жестоких издевательств сверстников, по которой все ревут в три ручья, на самом деле просто психованный торчок? — мурлычет он.

Маршева даже не моргает.

— Я не психованная, — спокойно возражает она.

Кивнув, Герман нарочито громко хлопает в ладони и сцепляет пальцы в замок у груди.

— Ладно, тогда просто торчок.

— Не надо так со мной говорить. Ты мне не мамочка.

— Мне все равно, на чем ты сидела, — небрежно отмахивается Герман. — Но я злюсь, потому что ты сов-ра-ла. Опять, — театрально вздохнув, он медленно подходит к Маршевой вплотную и угрожающе нависает над ней, упершись локтем в стену у нее над головой. Грудь Германа тяжело вздымается от вновь всколыхнувшейся ярости и почти касается ее груди — холодной и неподвижной. Будь Маршева жива, ее сердце наверняка сейчас металось бы, как сумасшедшее, от страха и возбуждения. Герман знает, какими слабыми становятся девчонки, когда их прижимают к стене. — Но ты можешь сказать правду хотя бы сейчас. Хотя бы мне. И тогда я, быть может, постараюсь замять это дело и не опозорить память о тебе.

— Какую правду?

Герман разочарованно цокает, начиная терять терпение.

— Советую перестать прикидываться безмозглой овцой и договориться со мной по-хорошему, — цедит он. — В тот вечер, когда мы говорили о тебе с Богданом, ты сказала, что не хотела умирать. Значит, все это — нелепая случайность? Ты просто махнула лишнего и не соображала, что делаешь?

— Нет, — отрезает Маршева, смотря на него в упор, будто совсем не боится, что ее вот-вот разоблачат. — Той ночью я была трезвой. Я все спланировала. Я была готова.

— Тогда с чего они взяли, что ты кайфоманка? — не унимается Герман.

— Какая тебе разница?

Рыкнув от бессилия, Герман бьет кулаком по стене и отшатывается, вцепившись пальцами в волосы.

— Потому что когда с собой кончает несчастная забитая девчонка — а такой ты, кстати, тоже не была, — это одно. И совсем другое, когда в луже собственной крови находят какую-то жалкую потаскуху! — не сдержавшись, вопит он.

Слов Герман не выбирает, окончательно потеряв веру в Маршеву и отчаявшись отыскать в ее поступках хоть что-то заслуживающее понимания и сочувствия. Он правда пытался, хотя бы из жалости к Макаровой, которую просто взяла и опрокинула через бедро долбанная лучшая подружка, но у него больше нет сил все это выносить.

— Кончай орать, — морщится Маршева. — Я еще раз говорю: это тут не при чем.

— Еще как при чем! Уверен, нас с Макаровой преследует один из твоих упоротых дружков!

Маршева закатывает глаза.

— У тебя паранойя.

— А тот твой хахаль, который козел и изменщик, тоже был торчком, а? — продолжает наседать Герман. — Вы наверняка делали это вместе.

— Я не знаю, понятно? — устало говорит Маршева, потерев висок. — Я уже говорила, что не помню, с кем тогда была.

— Ты вообще себя слышишь?! В этом нет никакого смысла!

После этой сумасшедшей недели все, что у него есть в сухом остатке, это кучка разрозненных фактов и непонятных улик, которые ведут в никуда. Герман знает, что Той Ночью они с Маршевой напились и переспали, наутро — протрезвели и поругались. Потом она ни с того ни с чего объявила его своим парнем, якобы влюбившись по уши, и рьяно страдала из-за его измен, круглыми сутками изводя Макарову своим тупым нытьем. Между делом обзавелась каким-то кавалером, о котором по какой-то причине не решилась рассказать подруге, но снова напоролась на обычного кобеля и начала сокрушаться уже из-за его похождений налево, при этом продолжая врать, что крутит роман с Томилиным.

Стало быть, ее новый ухажер оказался хуже него. Неприглядным типом, которого разумнее было хранить в секрете. Но почему?

— Если ты влипла во что-то сомнительное и не знала, что делать, то почему никому не сказала? — отдышавшись, предполагает Герман. — Хотя бы Макаровой. Она до сих пор думает, что мы с тобой были долбанной парочкой, хотя это не так. Ты целый год промывала ей мозги, чтобы убедить в этом, и все, чего я хочу, это знать, зачем!

Маршева поднимает на него глаза и некоторое время молчит, ковыряя носком потрепанного кеда плитку на полу.

— Я просто не успела, — негромко говорит она. Герман в удивлении приподнимает брови, но не перебивает. — Не успела никому рассказать. Не успела признаться Кире, что врала. Вот и все.

Герману кажется, что он ослышался.

— Что ты сказала? — задушенным голосом переспрашивает он, застыв на месте.

Маршева пожимает плечами.

— Что слышал.

Должно быть, она просто смеется над ним. Что значит — «не успела никому рассказать»? Герман все понимает: он застал Маршеву врасплох, времени придумать убедительное оправдание у нее было немного, но ведь хватило же ума сморозить такую чушь! У была целая жизнь, чтобы признаться в обмане, однако она все равно предпочла хранить молчание.

Герман никогда не утруждал себя тем, чтобы копаться в мозгах у девчонок, но в одном он уверен наверняка: если они не треплются о своих бойфрендах, значит, либо стыдятся их, либо боятся.

«Я просто хотела, чтобы мы были в порядке. Кира и я», — так Маршева сказала, когда заявила, что не хотела умирать.

Взбудораженный этим воспоминанием и возникшей на его почве догадкой, Герман округляет глаза.

— Ты никому не сказала, потому что он приказал тебе молчать, — медленно проговаривает он на выдохе. — Это не просто какой-то парень. Он тебе угрожал.

Маршева не меняется в лице, оставшись равнодушной к его внезапному открытию.

— Я, по-твоему, что, была любовницей президента? — фыркает она.

— Он был старше? Женат? — не отступает Герман. — Что он мог сделать с тобой и Кирой?

— Такой взрослый, а в теории заговора веришь, — качает головой Маршева и отталкивается от стены, чтобы подойти ближе и заглянуть ему в глаза. — Это тебе не сюжет из криминальной хроники, а обычная интрижка.

Герман наклоняется к ней и почти касается кончиком носа ее щеки.

— Откуда тебе знать, а? — шепчет он. — Ты же нихрена не помнишь.

Вздрогнув, Маршева толкает его в грудь, заставив отступить и дать ей воздуха.

— Во-первых, перестань ко мне липнуть! Я умерла, а не сошла с ума, чтобы снова падать в обморок от твоего одеколона, — возмущается она, задрав подбородок. Герман хмыкает и складывает руки на груди. — А во-вторых, я хорошо себя знаю: я никому не позволила бы собой манипулировать и уж тем более не связалась бы с женатиком!

— Но он тебе изменял.

— Все парни изменяют. Это делает их подонками, но не мафиози.

Герман прикусывает губу и наигранно задумывается, уставившись в потолок.

— Как скажешь, — наконец выдает он и небрежно поправляет растрепавшуюся челку. Маршева смотрит на него с опаской: когда Томилин вдруг становится уступчивым и покладистым, хорошего не жди. — Тогда мы с Макаровой все-таки заглянем к твоей соседке, — Эля, да? — вдруг она что-нибудь слышала о твоем таинственном приятеле? — рассуждает он вслух в надежде выбить Маршеву из колеи и заставить умолять его не впутывать сюда кого-то еще.

Пусть они с Элей не были близки, но они делили комнату, а значит, знают друг о друге больше, чем хотелось бы. Один случайный взгляд на вдруг вспыхнувший экран мобильного — и ты в курсе, к кому твоя соседка собирается выбежать на улицу «всего на пять минут». Внезапно проснулась среди ночи — стала невольной свидетельницей злых слез от обиды на несправедливые слова родителей. Вернулась с учебы пораньше — вот тебе раскуроченная постель и использованные презервативы на полу, а под одеялом — очередной «это только на один раз, никому не говори». Собралась забрать свою расческу из ее ящика — потом гадай, почему этикетка с той баночки была безжалостно содрана и уничтожена.

Если хочешь сделать подкоп под чей-то фасад, иди к его соседу — у него найдется нужная лопата.

Однако вместо того, чтобы начать отговаривать Германа, Маршева одобрительно мычит и поднимает большие пальцы вверх.

— Полный вперед!

Кисло улыбнувшись, Герман засовывает руки в карманы, грубым пинком открывает дверь, подняв страшный грохот, и спешно покидает туалет в еще более растрепанных чувствах, чем был до. Он уверен в своей правоте, но все равно чувствует себя проигравшим, потому что последнее слово осталось за Маршевой. Снова. Эта гадина обладает удивительной изворотливостью и на редкость расчетливым умом. Каждый раз, когда Герману удается поймать ее на лжи, Маршева пытается отпираться, но вяло и скорее для вида, а потом все же сознается, но только наполовину и будто бы делая ему огромное одолжение. И Слава богу, что ей пока еще есть, что терять, иначе она бы сделалась совсем невыносимой. Ведь единственная причина, по которой она вообще говорит с Томилиным, это Кира. Даже после смерти Маршева продолжает ее опекать, с одной лишь разницей — теперь присматривать за ней должен Герман. И хотя он разочарован, что в этот раз его уловка не сработала, — обычно стоит только заикнуться о Макаровой, и из Маршевой можно веревки вить — кое-какие выводы из их бесполезного спора он все-таки сделал.

А) Маршева с легкостью отпустила его, потому что Эля ничего не знает.

Б) Маршева убеждена, что Эля ничего не знает, но это неправда: она либо притворялась тихоней, либо строила из себя наивную дурочку, чтобы соседка перестала обращать на нее внимания и начала принимать за предмет мебели — так удобнее наблюдать.

В) Эля все знает, но будет держать рот на замке, потому что они с Маршевой в сговоре.

Г) Эля ничего не знает, но у нее есть имя того, кто знает, и она будет выгораживать поганца до последнего, стараясь запутать их еще сильнее.

И у Германа есть только одна попытка угадать, какой из вариантов верный, и выбрать правильную стратегию, иначе он просто распугает всех свидетелей и даст соучастникам фору сделать ноги.

Вариант Д — Маршева не врет, и ее маленькая проблемка никак не связана с тайным возлюбленным-тираном — Герман отметает сразу. Он не вчера родился и знает, что торчкам можно верить только через слово, а то и через два, и трижды за ними перепроверять. Кроме того, не надо быть гением, чтобы понять, что все беды с девчонками случаются из-за непутевых ухажеров. Они точно знают, куда нужно бить и когда — толкнуть, и намеренно мешают своих избранниц с дерьмом, превращая в безвольных марионеток, которые никогда не говорят «нет», потому что забывают, что вообще имеют на это право.

Герман уверен: Маршевой не просто вертели, как хотели, ее запугали. И может дать руку на отсечение, что этот подонок использовал против Леры одну из самых сильных ее слабостей — зависимость или Киру.

А может, и ту, и другую.

Спустившись во двор, Герман находит Макарову на курилке и уговаривает ее уйти прямо сейчас, чтобы допросить соседку Маршевой. Он не рассказывает ей о том, что узнал. Не объясняет, кого они ищут на самом деле. Без веских доказательств вся эта история будет звучать неубедительно. Макарова решит, что, не сумев спихнуть вину на кого-то другого, Герман от отчаяния пытается выставить жертвой себя, а не Леру, наговаривая на нее, мол, она была изменщицей и лгуньей, крутила с двумя парнями одновременно, и вот, как ей это аукнулось. Поэтому прежде, чем раскрыть все карты, Герман должен отыскать хотя бы одну улику, указывающую на то, что у Маршевой был роман на стороне.

И заодно выяснить, как это связано с ее непреодолимой тягой к препаратам.

«С чего ты взял, что Эля будет с тобой говорить?», — сомневается Макарова, когда они оставляют университет позади и выходят на песчаную тропинку, ведущую к общежитиям.

Пожав плечами, Герман стискивает в зубах сигарету и чиркает зажигалкой.

— А почему нет?

Макарова беззвучно усмехается.

«Когда ты узнал, как ее зовут?»

— Сегодня утром.

«Какого цвета ее волосы?»

— Ты фоторобот, что ли, составляешь? — огрызается Герман и выпускает дым в сторону. — Я ее в глаза не видел.

«Неправда»

«В прошлом году, зимой, она звала тебя на бал»

— За спиной у Маршевой? — хмыкает Герман, стряхивая пепел. — Подло. По-девчачьи. А я что?

«Соврал, что с ней хочет пойти Ян»

«Думал, это будет смешно»

Герман расплывается в самодовольной ухмылке. Он почти не помнит тот случай и до этой минуты понятия не имел, кого тогда отфутболил, но уверен, что розыгрыш удался на пять баллов.

«А Ян позвал Исаеву»

Герман давится дымом и останавливается посреди улицы, чтобы откашляться. Должно быть, он просто не разобрал буквы и все перепутал. Ян никогда не рассказывал ему об этом. В первую неделю учебы они собрали досье на всех первокурсниц и вместе составили два списка: «ПРСК», — что значит По Решению Суда Корешей, — куда вошли девчонки с хорошей репутацией, без помешанных бывших и мимолетных влюбленностей по пять раз на дню, которые непременно заканчиваются спущенными трусами в раздевалке или в машине на университетской парковке, талией не шире шестидесяти пяти сантиметров и без отвратительных высыпаний на лице. Они собирались поделить их поровну и справедливо, потому что заглядываться на пассию своего кореша — это моветон, а каждому должно достаться хотя бы по одной без пяти минут Мисс Мира местного разлива. Во второй список — НСГ (или На Случай Голодовки) вписали имена тех, к кому на пушечный выстрел не подойдут, пока не закончат с первым (и не пробегут его по второму кругу). Так вот Исаева не удостоилась чести попасть ни в один из этих списков, потому что для ПРСК оказалась слишком заносчива, капризна, груба и жестока, а для НСГ — неприлично хороша. Взвесив все за и против интрижки с кем-то вроде нее, кто целует тебя один раз, а потом заставляет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь, они договорились даже не смотреть в сторону Исаевой, чтобы случайно не обречь себя на вечные страдания, обзаведясь чокнутой бывшей, возомнившей себя их хозяйкой.

Однако если Ян когда-то пытался подбить к ней клинья, а в тот вечер даже готов был появиться вместе на людях и привести ее на Зимний бал, значит, он нарочно подговорил Германа не вносить ее в списки, потому что не хотел делиться и не был уверен, что сможет дать другу отпор, вознамерься тот начать ухлестывать за Исаевой.

— Кто тебе сказал? — не верит Герман.

Может, это только слухи. На Яна многие заглядываются. Как знать, не берутся ли они от бессилия приписывать себе его настойчивые ухаживания, — которые, ясное дело, были вероломно отвергнуты, — чтобы не краснеть перед подружками из-за безнадежной влюбленности в парня, совершенно их не замечающего.

«Лера», — без колебаний говорит Макарова.

Напрягшись, Герман зло зыркает на Маршеву исподлобья.

— Надо было лучше присматривать за своими друзьями, — со всей невинностью, которой она никогда не обладала, но с какой умеет оправдывать свою преступную небрежность, отмахивается Маршева, пожав плечами. — А не запугивать и вечно ими помыкать. Понятно, что они тебе не доверяют.

Пошла ты, мысленно рявкает Герман, пытаясь унять растущее внутри негодование, потому что Маршева права. У Яна есть от него секреты. Они живут бок о бок второй год, едят одной вилкой, договаривают друг за другом шутки и никогда не пьют порознь, потому что иначе начинают выть от скуки. Но Ян все равно не сказал ему об Исаевой. И кто знает, о чем еще он умолчал.

Однако еще поганее Герману становится от мысли, что Ян мог скрыть свои чувства к Полине от него, но под честное слово держать язык за зубами выболтать все Никите. Герман терпеть не может быть пятым колесом в телеге, особенно когда его лишают привилегий лучшего друга незаслуженно. Что он, изверг какой и не понял бы, что Ян настроен серьезно и это совсем не смешно? У него нет привычки попрекать кого-то сердечными склонностями. Тем более, человека, которого он без тени сомнения готов назвать своим братом. Ну и пусть, что Ян выбрал Исаеву, а Германа от нее тошнит. Он бы все равно не стал ему мешать и пытаться саботировать их отношения. Так почему Ян в нем сомневается?

Неужели Герман, как и Макарова, после всего, через что они прошли с лучшим другом, так и остался для него чужаком?

Дойдя до общежития и поднявшись на крыльцо, Герман вдруг замирает в нерешительности, взявшись за ручку увесистой двери, в которую еще ни разу не входил в такой странной компании. Он почти уверен, что Макарову здесь хорошо знают и помнят: она наверняка бывала у Маршевой в гостях и успела примелькаться. Что подумают люди, когда увидят, кого он привел? Незамеченным их маленький визит не останется. Вахтерша заберет у обоих документы и запишет в гостевом журнале ее имя рядом с его, а потом при каждом удобном случае будет таращиться на Германа, как на рецидивиста, и перемывать ему кости за спиной со своими сменщицами — все равно, что бабы базарные. Своей личной жизни у них давным-давно нет, вот и сочиняют сплетни о студентах от скуки.

Помявшись, Герман оглядывается на Макарову через плечо и небрежно просит ее держаться за ним. Расправив плечи, он входит в общежитие первым и закрывает Киру собой, чтобы спрятать от любопытных глазенок-щелочек, метнувшихся в их сторону через очки с толстыми стеклами. Пока Макарова проскальзывает через металлическую крутилку, Герман сует в окошко вахтерши свой пропуск и паспорт гостьи, а потом спешно проходит сам, не дав женщине опомниться и напасть на него с расспросами.

Поднявшись на третий этаж, они с Макаровой находят дверь с номером 340 и переглядываются. В комнате не слышно ни звука, в коридоре тоже стоит тишина — большинство жильцов еще не вернулись с занятий. Нахмурившись, Макарова складывает руки на груди и кивает Герману на дверь, мол, так и будешь стоять или сделаешь хоть что-нибудь? Не стерпев пусть и очевидной, но от того не менее неприятной провокации, он одергивает футболку, сжимает ладонь в кулак и принимается тарабанить в дверь с таким напором, что та едва не соскакивает с петель. Беззвучно охнув, Макарова хватает Германа за шкирку и оттаскивает назад, остервенело крутя пальцем у виска — ты что, совсем из ума выжил?! Герман легко стряхивает с себя ее руку и раздраженно шикает, призывая успокоиться. В комнате по-прежнему тихо. Если бы внутри кто-то был, он наверняка уже бы выскочил на порог, готовый спустить незваных гостей с лестницы.

Выждав немного времени, Герман стучит снова. И опять не получает никакого ответа.

«На кой ты меня сюда притащил?», — возмущается Макарова.

«Эли нет дома»

— Фигня, — с уверенностью качает головой Герман. — Староста их группы сказала, что она всю неделю прикидывается больной и саботирует пары. Эля! — громко зовет он, дергая дверную ручку.

Устав ждать, Макарова разворачивается, собираясь бросить эту бессмысленную затею и уйти, но застывает на месте, услышав сдавленный всхлип, раздавшийся из комнаты. На ее лице проступает недоумение, смешанное с беспокойством: все это время Эля была внутри и прекрасно знала, что они здесь, но не дала ни намека на свое присутствие. Неужели нарочно прячется? Но от чего?

— Эля! — не унимается Герман и с силой налегает на дверь, будто собираясь выбить ее. — Эля, это Томилин. Со мной Кира, которая Макарова. Нам надо поговорить!

Всхлип повторяется, но звучит гораздо громче и отчаяннее, грозя перерасти в рыдания.

— Уходите! — придушенным голосом требует Эля.

Встрепенувшись, Макарова стучит Германа по спине, прося отойти и пропустить ее к двери. Сняв с плеча сумку, она опускает голову и принимается суетливо рыться внутри, подрагивающей рукой заправляя за ухо непослушную прядь, то и дело спадающую на лицо. Не сумев нащупать то, что ищет, Макарова решительно переворачивает сумку вверх дном и вытряхивает все свое барахло прямо на пол. Герман в изумлении оглядывает разлетевшиеся в стороны блокноты на кольцах в плюшевом переплете, розовый тряпичный пенал с пайетками, массажную расческу с ручкой, обклеенной крупными стразами, упаковку детских цветных пластырей и другие вещи, которым самое место в кукольном домике, а не в сумке студентки-второкурсницы, тем более — Макаровой! Все эти девчачьи штучки совершенно ей не идут. Гораздо легче представить ее спящей на жестком матрасе с ножом под подушкой, чем на кровати с балдахином, беззащитно прижимающей к груди игрушечного медвежонка.

— Поверить не могу, — печально шепчет Маршева. — Она до сих пор носит его с собой.

Недоуменно нахмурившись, Герман прослеживает ее взгляд и замечает выпавший из сумки Макаровой полупустой флакон блеска для губ вишневого цвета, сиротливо откатившийся в сторону. Он никогда не видел, чтобы Макарова так красила губы.

— Я постоянно теряла свой блеск для губ: оставляла то в туалете клуба, то в такси, — рассказывает Маршева, с тоской глядя на подругу. — Потом жаловалась, что хожу, как бледная поганка. И однажды Кире надоело слушать мое нытье: она пошла, купила точно такой же и положила к себе в сумку, чтобы я больше ей плешь не проедала. Это часто меня спасало, — она недолго умолкает, пытаясь сдержать подступившие слезы. — Кира каждый день меня спасала.

Кроме того дня, когда ты решила свести счеты с жизнью и бросить свою спасительницу на произвол судьбы, мысленно ерничает Герман, но снаружи остается невозмутимым.

Наконец, Макарова находит среди своих вещей то, что искала, и встает с колен, победно вскинув руки. Герман приглядывается и видит в ее сжатой ладони ключ с металлическими брелоками в форме гитары и половинки сердца. Ликуя, Кира крутит им у него перед лицом и стреляет глазками в сторону двери, мол, раз твой план провалился, я разберусь со всем сама.

— Супер, — мрачно говорит Герман, догадавшись, что это ключ от комнаты Леры. — Открывай давай.

Откинув волосы за спину, Макарова вставляет ключ в замочную скважину, дважды проворачивает его и отпирает дверь, навалившись на нее всем телом. Герман заглядывает ей через плечо и встречается взглядом с полными ужаса глазами Эли. Она сидит на корточках на полу, сгорбившись над тазом с мыльной водой, сжимая в руках мокрую тряпку. Увидев на своем пороге наглую парочку, вероломно вломившуюся в ее комнату, хозяйка швыряет тряпку в воду и вскакивает на ноги.

— Что ты делаешь! — визжит она и загораживает собой дверной проем, не дав Макаровой сделать и шага внутрь. — Откуда у тебя ключи?!

Герман отодвигает Киру в сторону, хватает Элю за руки и силой заталкивает в комнату, пока не опомнилась. Плохо получится, если на ее визги сбежится весь этаж. Оглядевшись по сторонам, Макарова входит следом за ними и спешно запирает дверь на защелку на случай, если их невольная пленница захочет сбежать.

— Пошли вон! Вон! — с надрывом вопит Эля, пытаясь вырваться из рук Германа, который легко отпускает ее сам и отходит на пару шагов назад, чтобы показать, что они пришли сюда с миром и не причинят ей вреда. — Что вам от меня надо?!

Лицо у нее покраснело и опухло от долгих слез. В глазах застыл животный страх, какой бывает у человека, когда его ловят на чем-то преступном.

— Почему ты вся мокрая? — вдруг спрашивает Герман, опустив глаза на ее грудь.

Застыв на месте, Эля оторопело смотрит на огромное пятно воды, расползшееся по ее тоненькому белому платью из хлопка. Мокрая ткань прилипла к коже, бесстыдно оголив обсыпанные родинками плечи и аккуратную подтянутую грудь в кружевном лифчике. Готовая расплакаться от унижения, Эля беспомощно прикрывается руками и опускает голову. В другой ситуации Герман обязательно отпустил бы какую-нибудь сальную шутку про ее округлости, но сейчас его мысли заняты другим. Только теперь, когда над их с Макаровой головами перестала висеть угроза быть позорно вышвырнутыми за порог, он может спокойно осмотреть комнату Леры, в которой никогда до этого не бывал.

Однако увиденное заставляет его похолодеть и забыть обо всем на свете.

Стены, занавески и пол разрисованы из баллончика. По бежевым обоям в цветочек стекает красная краска. Повсюду — и на дощатом полу, и на выцветших розовых шторах — огромными буквами выведены жуткие надписи:

«Убийца! Убийца! Убийца!»

«Это все ты!»

«Она никогда тебя не простит!»

«Покажи им свой телефон!»

Герман в панике мечется по комнате и нервно крутит головой из стороны в сторону, чувствуя, что начинает задыхаться. Горло сжимается, легкие барахлят, заставляя судорожно глотать воздух в попытке не потерять сознание.

Похоже, будто его внезапно вытолкали на сцену без костюма, не объяснив, какую роль ему предстоит играть, не дав даже одним глазком взглянуть на текст, который он должен произносить. Герман неуклюже выходит к публике, подслеповато щурясь из-за бьющих в лицо софитов, и на нетвердых ногах покачивается на самом краю подмостков, прикрываясь рукой. В зрительном зале повисает недоуменная тишина. С задних рядов раздаются смешки и прокатываются до партера, откуда на Германа начинают тыкать пальцем и злобно подначивать, мол, либо играй, либо катись.

Заметив его замешательство, Эля бросается к нему.

― Это не обо мне, ― со слезами в голосе уверяет она. ― Честно, это не обо мне!

На лице Германа не шевелится ни один мускул, он стоит, как оглушенный, уставившись прямо перед собой. В отчаянии Эля хватает свою сумку, висящую на спинке стула, дрожащими руками достает оттуда телефон и тычет им однокурсникам в лицо.

— Сами посмотрите, тут ничего нет!

Поморщившись, Макарова отталкивает руку Эли и требовательно стучит Германа по плечу.

«Дай свой телефон»

Герман не сопротивляется. Разумом он сейчас не здесь, а внутри своего кошмара, где разгневанная толпа освистывает его, прогоняя вон, и хором скандирует: «Сволочь! Урод! Подонок! Жалкий никчемный трус!». Вытащив медленным движением телефон из заднего кармана джинсов, Герман не глядя вводит графический ключ и беспрекословно протягивает его Макаровой. Зажав доску подмышкой, Кира утыкается лицом в экран и лихорадочно стучит по иконкам, не зная, чего боится больше — найти неопровержимые доказательства того, что спуталась с убийцей своей лучшей подруги, или не найти вообще ничего.

Может, хотя бы одно сообщение, ставшее роковым и лишившее загнанную в угол несчастную влюбленную последней надежды? Промах. А что, если короткий звонок, сделанный в последнюю минуту и решивший тем утром все? Снова мимо. В заметках о Лере тоже ни словечка.

Остается только папка «Галерея». Затаив дыхание, Макарова открывает ее и чувствует, как к горлу подкатывает тошнота.

Светло-зеленая кафельная плитка со сколами и мелкой паутиной трещин. Разорванные между ног колготки в мелкую сетку. Тусклый желтый свет люминесцентных ламп. Растекшаяся по щекам тушь вперемешку со слюной. Тронутый ржавчиной подтекающий смеситель. Упругая голая кожа под жадными грубыми пальцами.

Макарова бездумно листает фото туда-сюда, глядя на них со смесью отвращения и ужаса. Она узнала этот кафель сразу: однажды ей пришлось остаться у Леры с ночевкой, а утром — вести ее в душ, чтобы отмыть с волос подруги засохшую рвоту. И эту джинсовую юбку она с другой бы не перепутала: Маршева случайно прожгла ткань на бедре сигаретой и вместо нормальной заплатки закрыла дырку фантиком от жвачки по рублю.

— Что там такое? — робко спрашивает Эля.

Макарова не отвечает. Молчание затягивается и становится неуютным. Осознав, что в комнате ничего не происходит уже несколько минут, Герман приходит в себя и растерянно заглядывает Кире через плечо, пытаясь вспомнить, есть ли у него в телефоне что-то настолько обескураживающее, чтобы заставить ее так надолго притихнуть.

Последнее, что он ожидает там увидеть, — обнаженные фотографии Маршевой. Мир, должно быть, просто сговорился против него.

— Руки у тебя из задницы, — фыркает Маршева, уставившись в экран. — Такие кадры запорол.

— Я этого не помню! — протестует Герман и забирает у Макаровой телефон.

Он может поклясться, что Той Ночью ничего не снимал и видит эти фото впервые. Его самого на них нет — только Маршева. Кадры размытые и явно сделаны исподтишка, однако на одном из них ее лицо видно четко. Покрасневшие от жестких поцелуев губы, распахнутые в блаженном стоне. Закатанные из-за особо глубоких толчков глаза. Происходящее на этих снимках нельзя понять двояко, только если ты ни разу в жизни не занимался сексом.

Если их увидит кто-то еще, Герману кранты.

Запаниковав, он ставит галочки на всех фотографиях и собирается отправить их в «корзину», но не успевает. Поняв, что Томилин задумал, Макарова вырывает у него из рук телефон и запрыгивает на Элину кровать, задрав руку со своим трофеем высоко над головой. Согнув одну ногу, она кладет на колено доску и, ловко балансируя на другой ноге, быстро царапает:

«Это улика»

«Пофиг на Американца»

«Я сдам тебя»

Герман кидается к Макаровой, как раненый зверь, готовый забрать с собой на тот свет подстрелившего его охотника, намереваясь силой отнять у нее телефон и покончить с этим цирком, но голос Эли пригвождает его к полу.

— Если ты подойдешь к ней, я закричу, — грозно предупреждает она.

— Это мой телефон, — пытается вразумить ее Герман.

Он не может позволить себе отступить, но и поднять шумиху — тоже. Если его застанут в комнате покойной якобы бывшей пассии с ее подружкой, забившейся от него в угол, и соседкой, исступленно зовущей на помощь, это только усугубит и без того шаткое положение, в котором он оказался.

Однако Эля идти на переговоры отказывается. В доказательство серьезности своих намерений она вооружается тазом с грязной водой и уверенно занимает огневую позицию в терпеливом ожидании минуты, когда сможет окатить Германа помоями, чтобы остудить его пыл.

— Вы поехавшие! Обе! — бессильно рявкает он и вцепляется пальцами в волосы на затылке, пытаясь собраться с мыслями.

Двое против одного. Это нечестно. Герману ни за что не выстоять в открытом бою. Измором их тоже не возьмешь — не торчать же им тут до пенсии! И хитрить он не умеет: в прошлый раз, когда Герман хотел разжалобить Макарову слезливой историей о непонятом горе-любовнике, она сразу его раскусила.

— Просто скажи правду, — советует Маршева. — Клянусь, это не больно.

Что ж ты сама этого не сделала, раз такая умная?

— Ладно, ладно. Давайте все успокоимся, — выдыхает Герман, подняв руки в примирительном жесте. — Ты, — кивает на Элю, — поставь таз на место. А ты, — поворачивается к Макаровой, — слезь с кровати.

Кира не двигается.

— Хотя бы разуйся.

Никакой реакции. Герман закатывает глаза.

— Уговорила: топчи, сколько влезет.

— Ты правда ее сфотографировал? — осторожно спрашивает Эля.

— Нет. Может быть. Не знаю! — оправдывается Герман. — Но даже если я это сделал, еще утром этих фото в телефоне не было, — уверяет он. — Кто-то закачал их мне под шумок.

— С твоего компьютера?

— Понятия не имею. Там я их тоже не видел, — раздраженно отзывается Герман и складывает руки на груди, уставившись на Макарову. — Может, прогуляемся до моей комнаты и проверим?

Одолеваемая сомнениями, Кира хмурится и крепче сжимает его телефон во вспотевшей ладони. Полчаса назад ее привычный мир рухнул: новость о том, что вплоть до своей смерти Лера вела какую-то двойную игру, выбила Макарову из колеи и вынудила теперь во всем искать подвох. Она не уверена, что может хоть кому-то доверять, тем более — Томилину. Человеку, с которого все и началось. Человеку, который уже не раз пытался ее обмануть, хотя знакомы они без году неделя.

Почему жизнь не может быть простой и понятной? Почему люди не могут не подводить друг друга, а быть надежными и честными? Это ведь не что-то непосильное, тут и стараться не нужно! Но все вокруг ведут себя так, будто их заставляют бежать марафон или взбираться на горную вершину.

— Если я сделал эти фото, то спрятал, но кто-то украл их у меня, причем давно. И хранил их целый год, — вкрадчиво объясняет Герман, не сводя глаз с Макаровой. — А теперь угрожает мне или того хуже — будет шантажировать. Что, если это Американец?

Эля недоуменно хмурится, глядя то на Томилина, то на Макарову, замершую в напряжении с таким выражением лица, будто ей больно.

— Что, если ему надоест смотреть на нашу грызню и от скуки он разошлет эти фото всему универу? Хочешь, чтобы однокурсники мастурбировали на твою мертвую подругу?!

— Герман! — одергивает его Эля.

— Я тебе не враг. Я думал, что ясно дал это понять, — разочарованно вздыхает он. — Кроме того, посмотри на эту комнату! Он знал, что мы придем, и встретил нас, блин, с оркестром и фанфарами! — оглянувшись вокруг, Герман устало трет лицо руками: от красной краски в глазах начинает рябить. — Это не просто хулиган, а маньяк. И нам надо его найти, понятно?

Макарова какое-то время так и стоит, держа руку с телефоном высоко поднятой, будто наступила на мину и не решается сойти с места — вдруг рванет? Поверить Томилину и добровольно отдать ему телефон с доказательствами — значит, наполовину его простить и признать своим союзником. Отказаться сотрудничать и отдать эти фотографии полиции — значит, окончательно развязать Американцу руки. Почувствовав безнаказанность, он наверняка выкинет что-нибудь еще, но уже не станет ограничиваться безобидными пугалками вроде этой.

Скрипнув зубами от досады, Макарова сдается и спускается с кровати. Герман облегченно выдыхает и протягивает руку за телефоном, но Кира отталкивает ее и предупреждающе качает головой, пряча гаджет в задний карман джинсов.

— У меня почти тысяча подписчиков! — ноет Герман, не веря, что она правда может так с ним поступить.

В этом долбаном телефоне вся его жизнь. Пусть жалкая и почти потерявшая всякий смысл, но тем не менее! Проникнувшись его жалобным видом, Макарова с наигранным сочувствием кивает и хлопает Томилина по плечу.

«Не дадим им голодать», — понимающе говорит она и сует ему в руки свой телефон.

Кнопочный. С крохотным экранчиком. С такого не то, что фото не загрузишь, даже в сеть не попадешь! Герман в ужасе разглядывает это допотопное чудо техники и с трудом сдерживается, чтобы не скривиться.

— Это нечестно, — бурчит он себе под нос. — Симку хотя бы верни, будь человеком!

— Если вы закончили, — перебивает их Эля, — то, может, оставите меня одну?

«Мы поможем все отмыть», — с готовностью отзывается Макарова и начинает закатывать рукава рубашки, смерив Томилина строгим, не терпящим возражений взглядом.

Герман обреченно вздыхает и бросает свой рюкзак на пол. Если уйдет, она его потом упреками замучает.

— Ты прости, но не надо, — тихо возражает Эля.

— Это краска из баллончика, — напоминает Герман. — Одна ты тут весь день провозишься.

Шмыгнув, Эля резко опускает таз на пол, расплескав воду, и делает медленный глубокий вдох в попытке подавить подступившие к горлу рыдания.

— После того, что случилось с Лерой, никто из вас ко мне даже не подошел. Со мной никто не поговорил. Как будто я пустое место, — не сдержавшись, она горько всхлипывает и принимается спешно стирать с щек непрошенные слезы. — Но я тоже ее знала. Я прожила с ней целый год. А теперь вы вламываетесь в мою комнату и начинаете выяснять отношения вместо того, чтобы просто сказать, как вам жаль и поддержать меня! Так что... Уйдите, ладно? Я не хочу говорить.

Почувствовав внезапную слабость в ногах, Макарова виновато поджимает губы и хватается за рукав футболки Томилина, будто ища опору. Ей хотелось бы сказать, что все не так, и она думала об Эле все это время. Думала, когда ехала на похороны Леры и плакала в поезде до беспамятства. Думала, когда смотрела на ее убитых горем родителей, провожающих дочь в последний путь. Думала и думает каждый раз, когда собирается утром на пары, надеясь, что Лера будет ждать ее на крыльце университета, как всегда, чтобы рассказать последние сплетни.

Но это неправда. Макарова ни разу не подумала об Эле с того дня, как Леры не стало. Однако справедливо ли судить ее за то, что она скорбит и не находит в себе сил утешать кого-то еще? Чего Эля от нее ожидала, что Кира бросится выслушивать и подставлять свое плечо, как жилетку для слез, каждому, кто хочет выплакаться, только чтобы не дать никому повода думать, будто она присвоила эту трагедию себе любимой?

У Макаровой не укладывается в голове: как это вообще можно сравнивать? Произошедшее с ней и с Элей — не одно и то же. Кира потеряла лучшую подругу. Теперь ей незачем просыпаться и некуда идти. Эля лишилась всего-навсего соседки. Теперь ей придется в одиночку дежурить на кухне и таскать пакеты из магазина самой.

Ничего не поделаешь, но иногда одно горе бывает больше другого. И если Эля хочет, чтобы ее пожалели, то она точно не по адресу. У Макаровой на это просто не хватит мужества. Она не сможет притворяться, что понимает Элины чувства — ей невыносимы даже собственные.

— Не в обиду, но давай отложим соревнование, кто больше скорбит, на потом, — ровным голосом просит Герман, заметив состояние Макаровой. Бить лежачего — подло даже для него. — Мы не за этим пришли.

— Мне все равно, зачем вы пришли, — устало бормочет Эля.

— Когда Маршева начала употреблять?

Эля растерянно хмурится.

— Не поняла?

Макарова дергает Томилина за рукав и одними глазами просит: не надо.

— Все ты поняла, — настаивает он.

Приняв суровый вид, Эля выпрямляет спину и складывает руки на груди, будто собирается отчитать его.

— Не смей впутывать меня в это, — приказным тоном говорит она. — Если хочешь копаться в мусоре — иди к Исаевой и наседай на нее.

Герман с Макаровой недоуменно переглядываются.

— А Исаева тут каким боком?

— Это же ее парень продает студентам всякую дрянь, — Эля презрительно морщится. — Я эту парочку на дух не переношу и помогать тебе не буду. А ты, — она подходит к Макаровой и протягивает вперед раскрытую ладонь, — верни ключ. Иначе пожалуюсь комендантше.

— Она больше без спросу сюда не зайдет, — обещает Герман вместо Киры.

Впечатленная его внезапным рвением не дать Макаровой нарваться на неприятности, Маршева начинает громко аплодировать.

— Спешите видеть! — трубит она с улыбкой. — Нашему мистеру Мне-Все-По-Барабану понравилось играть в сраного благодетеля с неблагодарными инвалидами!

Помолчала бы, обижается Герман, смутившись, и бросает в ее сторону неодобрительный взгляд. Должно быть, Маршева слышала его тогда, в аудитории, и теперь решила поиздеваться, думая, что это прозвучит уместно и смешно.

— Она больше вообще сюда не зайдет, — жестко поправляет его Эля.

— Ты тут не хозяйка, — напоминает Герман, но осекается, почувствовав легкое прикосновение к спине между лопаток.

Сжав в ладони злосчастный ключ, Макарова долго смотрит Эле в лицо, но не ждет, что ее помилуют и позволят оставить его себе, а будто прощаясь. Не с холодной бездушной железкой и комнатой, опустевшей после смерти ее единственной подруги, а с той частью себя, что прожила в этих стенах пусть и недолгую, но счастливую жизнь, полную вещей, которые делают тебя тобой. С тоской улыбнувшись своим воспоминаниям, Макарова отдает Эле ключ и крепко стискивает ее руку, глядя прямо в глаза. В этой точке они расстанутся и снова станут друг для друга незнакомками, потому что без Леры рядом с ней места для Эли не будет.

Потому что без Леры ничего в этом мире не имеет значения.

Кинув, Макарова отпускает Элину руку и выходит в коридор, даже не оглянувшись напоследок. Опустив глаза на ключ в своей ладони, Эля медленно оседает на пол и, прижав его к груди, наконец дает себе волю разреветься в голос. Герман растерянно моргает и медленно отступает к двери. Он понятия не имеет, как успокоить женские слезы, а потому просто сбегает, убедив себя, что в эту минуту нужен Макаровой сильнее, чем здесь.

Выйдя в коридор, Герман находит ее на полу, собирающей свои вещи, вытряхнутые из сумки. Поймав укоризненный взгляд Маршевой, он с недовольным видом подбирает откатившийся в сторону вишневый блеск для губ и протягивает флакон Макаровой.

— Не знал, что Лерина соседка такая стерва, — шутливо замечает он в надежде хоть немного ее подбодрить: двух истерик за раз ему не вынести.

Макарова ненадолго задерживает взгляд на его лице, будто о чем-то раздумывая, и, бросив блеск для губ в сумку, берет в руки доску.

«Почему ты заступился за меня?»

«Там, в классе»

«И сейчас тоже»

Вопрос застает Германа врасплох.

— Я этого не делал, — нелепо отнекивается он.

Маршева закатывает глаза.

Макарова приподнимает бровь: да ну?

— Тебя не поймешь. Ведешь себя как мудак — плохо. Пытаешься поступать по-человечески — еще хуже! — возмущается Герман.

Да что она вообще о себе возомнила?! Можно подумать, он для нее старался! Если бы не угрозы ректора и Американец, беспардонно вторгшийся в его личную жизнь, Герман бы и палец о палец не ударил, чтобы помочь этой психованной Барби.

«Мой герой», — ехидничает Макарова и осыпает Томилина воздушными поцелуями.

— Шевелись, — бурчит он, взглянув на наручные часы.

Уже пятнадцать минут первого. Скоро закончится третья пара. Лучше им убраться отсюда, прежде чем народ повалит обратно в общежитие.

«Разговори Исаеву», — предлагает Макарова, когда они спускаются по лестнице на первый этаж.

— Эта стерва меня к себе ближе, чем на метр не подпустит, — напоминает Герман. — А откровенничать и за деньги не будет.

«А с кем будет?»

— С Яном? — наугад предполагает Маршева.

Герман останавливается и задумывается. Пусть у этих двоих ничего не вышло, но, судя по всему, разбежались они мирно — о них по студгородку ни одного слушка не проползло. Стало быть, Исаева либо сжалилась над Яном и великодушно простила ему попытку набиться к ней в ухажеры, либо восприняла ее всерьез, а потому промолчала и тем самым спасла его от прилюдного унижения.

Но, — как жаль, как жаль! — из этой затеи все равно ничего путного не выйдет.

— Скажи ей про Яна! — настаивает Маршева.

Поморщившись, Герман вцепляется в перила и отводит взгляд в сторону.

— С Яном, — выдавливает он из себя. — Только вот мы не разговариваем.

Макарова скептически приподнимает брови.

«Это я не разговариваю», — ерничает она.

«А у тебя хватит ума с ним помириться»

Герман провожает Макарову на улицу с тяжелым сердцем. Весь день набирался смелости, чтобы спросить, что будет завтра, когда приедет мама Маршевой, но в последний момент струсил и просто отпустил ее. Наверняка они прямо с вокзала под ручку пойдут в полицию и вместе на него настучат. Герман уверен — Макарова даже под дулом пистолета не откажется от своего первого плана схватить его за горло и выпотрошить на глазах у всех. Так что все эти игры в кошки-мышки с Исаевой и ее дружком из группы риска не имеют никакого смысла: Герману все равно хана.

Однако сегодня он остается в комнате и полвечера исподтишка пялится на Яна, засевшего в кровати с каким-то занудным фолиантом, и пытается придумать, как начать разговор. Спросить, что было на парах? Тогда Герман сразу себя выдаст: Ян знает, что он скорее застрелится, чем будет слушать эту фигню. Не ходить вокруг да около и просто спровадить его на свидание с Исаевой? Пошлет на все четыре стороны и будет совершенно прав.

Надавить на совесть? Яна на эту байду не купишь. Просто попросить о помощи как нормальный человек? Вот еще!

— На тебя смотреть жалко, — скучающе вздыхает Маршева, развалившись на кровати Германа и запрокинув ноги на стену.

Покойников спросить забыл, огрызается Герман. Устав сидеть на одном месте, он перелезает на подоконник и достает из кармана пачку сигарет. Ян не обращает на него никакого внимания и продолжает читать, как ни в чем не бывало, будто и в самом деле не замечая всей этой раздражающей возни.

К счастью, ситуацию спасает Никита, вернувшись из библиотеки раньше обычного. Скинув у двери кроссовки, он смиряет соседей хмурым взглядом и, уловив их настрой, разочарованно разводит руками.

— В-вы о-опять?

— Что? — в один голос переспрашивают Ян с Германом.

— Б-бойкот у-устроили.

— Нет, — невозмутимо возражает Ян, снова уставившись в книгу. — Я просто жду, когда этот маменькин сынок вытащит язык из задницы и наконец скажет, что ему от меня нужно.

Уязвленный этим замечанием, Герман открывает рот, готовый хорошенько облаять друга в ответ, но тут же осекается и делает вид, будто слова Яна его ни капельки не задели. Второй попытки уговорить его пойти на эту авантюру с Исаевой у Германа не будет, так что глупо тратить единственный шанс на очередную нелепую ссору.

Собравшись с мыслями, он рассказывает друзьям их с Макаровой план, не забыв упомянуть о проблемке Маршевой, из-за которой, надо полагать, весь этот сыр-бор и начался. Новость о том, что Лера иногда бывала не в себе, никого из парней не удивляет: пусть она хоть авиационным топливом глаза заливала, им-то что? Герман поддерживает шутку слабым смехом и тут же огорошивает их — в деле замешана Исаева, и кому-то придется заставить ее сдать своего парня.

Умолкнув, он с надеждой смотрит на Яна, который поначалу не улавливает намек и остается невозмутимым. Но, сообразив, что роль лазутчика достанется именно ему, резко отбрасывает книгу в сторону и вскакивает с кровати.

— Почему я?!

Герман пожимает плечами.

— Меня она терпеть не может, а Никита заика, — справедливо подмечает он.

Ян в изумлении вскидывает брови.

— А от меня ее, можно подумать, не тошнит! — спорит он. — Никита единственный, у кого никогда с ней не было проблем. Он из нас самый беззубый!

— Я-я, в-вообще-то, вас с-слышу, — обиженно бурчит Калугин.

— Я имел в виду безобидный, — извиняющимся тоном поправляет себя Ян.

— Пожалуйста, — с мольбой в голосе просит Герман, глядя другу в глаза, и от этого Миронову становится не по себе.

Герман никогда не позволял себе кого-то о чем-то умолять. Он из тех людей, кто ненавидит быть слабым и больше всего на свете боится, что другие узнают, как сильно он зависит от чужого мнения и нуждается в одобрении. Для него дать кому-то над собой власть — значит, признать себя поверженным. Ни на что не способным ничтожеством, не заслуживающим уважения.

Но после смерти Маршевой им помыкают все подряд: трясущийся за свое кресло ректор, Макарова, отчаянно пытающаяся свести с ним счеты. А Герман и слова поперек сказать не может, потому что висит на волоске от отчисления из универа и от тюрьмы.

Ян чувствует себя самым последним в мире подонком. Зря он так с ним. Мало того, что первым бросил в Германа камень, так еще и отвернулся от него в самую страшную минуту. Друг называется. Аж кишки сводит от стыда.

— Ладно.

Герман заметно приободряется, но в глазах мелькает сомнение.

— Реально? — уточняет он.

— Не надо было его просить, — бормочет Маршева, опустив ноги и сев на кровати ровно.

— Н-нельзя просто п-подойти к н-ней и спро-осить про ее па-арня, — предупреждает Никита. — И-исаева т-только при-итворяется б-безмозглой, но о-она далеко н-не дура.

Герман загадочно улыбается уголком рта.

Когда она поймет, что происходит, будет уже поздно.

— Я кое-что придумал.