.26.

Завораживающий ужас — вот что такое любовь.

Он не доверяет таким, как он сам. Не доверяет себе, своему сердцу не доверяет. Интересно, можно ли использовать имя Юнги, как синоним к словам «недоверие», «сумасшествие», «слепота»? А ему нравится. Омега сидит в палате уже чуть больше сорока минут, сам посчитал, не верите? Ну вот же, синоним. Сидел, стоял, пытался в маленькое окошко посмотреть, обдумал абсолютную мелочь. Плакать пока не хотел, либо не мог. Дверь со скрипом отворилась, в палату зашел медбрат, держа в руке чашечку с таблетками. Юнги узнал в нем Сынге из психиатрической лечебницы Куана.

— Вау, — усмехается брюнет. — Какое совпадение.

— Что опять, Мин? — вздохнул парень. — Я не хочу снова заставлять тебя пить это, давай без «не хочу», пожалуйста.

— Я сопротивлялся? — спросил он, сразу поняв, какие мысли возникли у медбрата. — То есть...

— Кажется, тебе все хуже, Мин. Надо попросить увеличить дозировку. — и покачал головой, делая записи в карте. — Ты и так пропустил неделю, надо заполнить пропуски.

— Неделю? — удивился. — Хах, слушай, Сынге, ты ведь знаешь, почему я пропустил прием, не так ли? — игнорирует. Значит, он знает? Или ему доложили ложную информацию?

— Пей и выходи, сейчас обед.

Юнги смотрит на синие капсулы в своей теперь руке, а после запускает одним махом в горло, запивая водой из стакана. Медбрат просит открыть рот и поднять язык, кивнув, открывает дверь в палату, выпускает брюнета. Дверь за ним запирают, а омега посмотрев на номер палаты, идет в зал отдыха. Белые стены не раздражают его глаза, что удивляет, за ним следует санитар, сопровождает, а после удаляется в сторону коридора, ведущего к лестнице. За столом посередине сидят старики, играющие в домино, да только игра эта выглядит не правильной: ставят костяшки, как душе угодно, возможно даже не понимая сути игры. Юнги садится на диван, пытается не замечать пристального внимания охраны, и щурится от лучей солнца, скользящих сквозь оконные стекла. В мыслях пролетают моменты жизни, этой жизни, самой первой, той, что не нравится омеге. Пока сидел в палате, воспоминания по чуть-чуть восполняли пустоту. Он вспомнил, почему оказался здесь, теперь знает, что после выкидыша, Боже, какое неприятное слово, началась депрессия, его голову часто посещали ужасные мысли, помнится, как не хотел убирать ногу с педали газа, как на спидометре стрелка скорости достигла двухсот, а потом и больше. Звонили с работы, говорили, что пропал, что не звонил, не предупредил, что у него проблемы, что он уволен. А тому их речи не приносили ничего. Работать так и не начал, музыку забросил, родителям не звонил. Папа явно не доволен, отец точно разозлен, а Юнги не важно, Юнги их не знает. И Чимина не видел с тех дней, он его оставил? Не знает, где пропадает несчастный омега? Спустя время, начались галлюцинации, будто бы его кто-то звал, кто-то явно наблюдал за ним из-за угла. Просто обратился к психологу, направил тот к психиатру, предложили лечение в клинике, но куда попал Мин, это не клиника, это ад. Со стороны послышались смешки, на него смотрит взрослый альфа с альбомом в руках. И садится рядом. Юнги вздрогнул, отодвинулся к другой стороне дивана, смотрит внимательно, даже напряженно, как тот открывает почти законченный альбом, и рисует, чиркает карандашом, что скрипит неприятно, а после судорожно вырывает лист, прикусывая язык, и подает его Мину. Убегает резво к другим, проделывая тоже самое. Он опускает глаза на рисунок, хмурясь, пытается разобрать каракули и видит в черном пятне белые блики, похожие на очертания людей. Смотрит минуту, даже руку вытягивает, и ему это что-то напоминает. Лица похожие на...

— Рисунки у Лу были всегда со смыслом, сколько помню его здесь, он еще ни разу не ошибся. — внезапный голос прерывает его мысли, и он омеге так знаком. — Тебе ли не поверить ему, Юнги?

Юнги тяжело дышит и медленно поворачивается, шок накрывает его.

— Ты?

Хосок только ухмыляется и кивает головой в сторону, брюнет безоговорочно следует за ним. Они идут в столовую, которая находится на первом этаже. Столики почти все заполнены пациентами, место они нашли только около окна, что, кажется, только радует Чона, после идут в очередь.

— Хочешь поесть? — спрашивает альфа. Юнги отрицательно мотает головой, до сих пор смотря с шоком на альфу. — А надо бы, особенно после процедуры.

— Ч-что, ты знаешь об этом? — немного обрадовался Мин.

— Знаю, и поверь, даже дольше чем ты. Я так же, как и ты, прохожу через это дерьмо.

— То есть, все это время знал? Ты был... Настоящим? — дрожит голосом.

— О чем ты, мы все были, есть и будем настоящими, Юнги. — берет яблочный сок. — Почему ты постоянно думаешь об этом? Каждый раз...

— О, Боже, не продолжай. — помахал рукой около лица. — И так пытаюсь не сойти с ума.

— Мы давно, Мин. — и сели за стол.

Юнги не понимает, как Хосок может так легко об этом говорить. Привык? Возможно. Свыкся? Все может быть. Но это, черт возьми, хуже его смерти. Юнги никогда и ни за что не будет свыкаться с этим. Если повторяется все это раз за разом, если знает, что и как, почему он до сих пор здесь? Неужели ничего не предпринимал? Страшно осознавать, что не помнишь ничего. Пустота, будто бы и не существовало, до сегодня ничего и никого. А его и подавно. Омега отбирает у Чона булочку и начинает интенсивно жевать, отвлекаясь от комка в горле. Кто, блять, сочинил весь этот ужас с ним, кто придумал такой конец? Найдет, уничтожит, сотрет в порошок и создаст для него свою историю, где будет «пусто» в людях, будет «пусто» в глазах, и сам он будет пуст. Будет писать ему из самого ада, а Юнги не будет отвечать, но наблюдать со стороны не перестанет. Чувствует взгляд, поднимает голову, встречая черные глаза, которые рассматривают с неким удовольствием, будто знает, что творится в голове у брюнета. Смотрят, но не выдерживает первым Юнги.

— Что? — немного грубо.

— Ты удивителен, Юнги. — усмехается чему-то своему Хосок. — Поразительно смел и любовь у тебя та самая, настоящая.

Омега хмурится, не понимая смысла слов, но задумывается. Разве он сильный? Нет, далеко не так. Бред сумасшедшего, как бы иронично это не звучало.

— Бред. — озвучивает мысли. — Если бы это было так, я не сидел и не проливал бы слезы, зная, что где-то там... Живет моя семья. Черт, я даже тебя считал семьей!

— Мы и есть семья.

— Да ты сам-то веришь в свои слова? Сам считаешь меня семьей?

— Безусловно. — с слишком серьезным лицом сказал, как отрезал. Мину даже противоречить не хотелось.

— Ох, я так устал, нам надо поговорить на эту тему. Про все это. — обводит руками столовую. — Так, Анджи рассказал мне про то, что есть еще двое, один из них ты? — после кивка продолжает. — Кто второй?

— Хм, ты же и сам догадываешься. — утверждает.

— Ли Джунги?

— Он сейчас на небольшой реабилитации: всегда плохо переносил это. — кивает. — Честно, его мне жаль, даже больше тебя. Надо же было влюбится в человека с которым вы вряд ли будете. — его «вряд ли» звучало, как «никогда». И стало так... Грустно. За чужого человека, слезы которого ты видел совсем недавно, которые лились от осознания, что не будет «долго и счастливо». — Как только ты появился в списке, когда этот ублюдок понял какой самородок нашел, то все. Его крыша поехала еще больше.

— Что он сделал? — почти шепча.

— Когда тебя привели к нам, то он считал тебя просто пациентом, не более того. Лечил, реабилитировал, снова лечил, подготавливал к процедуре, а когда ты ее прошел на «отлично», да и не один раз, ты стал его любимчиком. После обнаружил, что ты изменил его мир, добавил, то чего тебе так не хватало. А потом еще и еще, конечным пунктом стало твое собственное измерение. И тогда-то он подключил нас, заставлял проигрывать один и тот же сценарий, одно и то же каждый раз, но потом почему-то стало по не многу все меняться. Он перенапряг этими процедурами твой мозг, ты не выдерживал, детали менялись, ты менялся. Ты, как бы помягче сказать, начинал становиться сумасшедшим, серьезно. Когда приходил в себя ты мог кричать, смеяться, искать в каждом углу Чимина. Это было ужасно.

— Я абсолютно ничего не помню. — сжал голову Мин.

— Защитная реакция, если бы ты помнил это все... Лучше не надо.

— Неужели мы навсегда останемся в этом месте? Я не хочу, я так скучаю по нему, Хосок, понимаешь? Так сильно, иногда мне кажется, я помешан на нем. Вдруг это правда, я же не нормальный.

— И из-за любви все люди становятся психами. — смеется он горько. — Сколько же безумных поступков совершают из-за любви: отрекаются от друзей, увольняются с хорошей работы, заводят дурные привычки, убивают, умирают, глубоко в душе все мы любим пострадать.

— Мы выберемся, мы должны, я не буду учувствовать в этом дерьме.

— Ты впервые сказал такие слова, впервые так спокоен, видимо Ли все же удалось что-то изменить. — встает со своего места альфа. — Пойдем, надо навестить его.

И снова лестница, которая приносит ничего кроме воспалительных воспоминаний, произошедших будто бы несколько часов назад. Это очень странно пониматься по ступеням и не чувствовать взглядов в спину, не слышать надоедливое слово. Здесь он чувствовал толчки своего ребенка, здесь он предупреждал его, не хотел, чтобы его глупый папа шел туда, ведь они больше не встретятся... И тут Юнги всхлипнул, зажал рукой рот, дабы не услышал Чон, что омега дал слабину. А тот делает вид, будто и не слышал ничего. Джунги как раз возвращался после мероприятия по реабилитации, идет белый как мел, волосы непривычно короткие, но такие же черные. Остановился тот прямо перед ними, смотрит только на Мина, делает небольшие шаги и со вздохом обнимает его за худые плечи.

— Я так рад, что ты жив. — шепчет альфа. — Я видел, что случилось со всем, что ты создал, видел, как все разрушалось, такого еще никогда не было. Не так быстро. — и отстранился, заглядывая темными. — Я думал, что это конец.

— Благодаря тебе он выстоял этот раз. — вставил слово Хосок. — Ты предупредил его, благодаря этому сознание Юнги было готово. Возможно, что эта процедура стала бы последней, и он бы не проснулся.

— Рад это слышать.

— Пойдемте куда-нибудь, на нас смотрит санитар. — словив взгляд беты, потащил их за руки в сторону. Привел он их в конец коридора, где окно открывало вид на зеленую лужайку.

Они втроем стояли и молчали какое-то время не находя слов для начала диалога.

— Анджи ведь... Снова захочет провести процедуру. С какой периодичностью это происходит? — тихо спросил брюнет.

— Когда как. Спустя день, бывает спустя два. А один раз он подключил тебя, как только ты проснулся. Сразу. Тогда-то ты и сорвался. — ответил Чон, сжимая губы. — Мы либо сваливаем сейчас, либо видимся с вами последние часы. Решать вам.

— Почему бы тебе не сбежать одному? — не язвит, а серьезно интересуется Ли. — Одному легче.

— Да, но для этого лишними головы и руки с ногами не будут.

— Я согласен. А тебя, — поворачивается к Джунги. — Я здесь не оставлю.

— Зачем я тебе? Мне уже, знаете ли, разницы никакой. — безразлично пожимает плечами.

— Я... — сглатывает. — Я обещаю, что ты будешь счастлив. — видит глаза наполненные болью и надеждой. — Обещаю, что помогу тебе быть с тем, кого ты любишь, с которым чувствуешь себя живым, обещаю.

Губы трясутся, но нет, он не заплачет, не будет перед этим омегой плакать, не пред тем, кто сильнее тебя во сто крат. Только может кивать и мечтать о неизведанном, прекрасном, похожим на сон счастье. Разговаривают спиной к окну, чтобы заткнуться, если кто-то захочет поискать их. Решение сбежать не казалось такой сумасшедшей идеей, пока разговор не дошел до части самого побега. Хосок уже около года крадет из столовой ложки, заострял, прятал по всем местам в больнице. Знает, что один охранник, постоянно курит около запасного выхода, «Жирный, ленивый балбес», так сказал Чон, кривя губы. Около двенадцати ночи выключают все оборудование, двери не работают на электронном замке, поэтому можно с легкостью воспользоваться обычным ключом, который должен стащить Юнги, отчего тот был не в восторге. Парни настояли, мол, ты омега, тебе легко можно обвести вокруг пальца, соблазни, стащи ключи, а мы постараемся взбунтовать пациентов.

— Думаете, у меня получится? — смотрит на голубое небо.

— У тебя нет другого выхода. Если хочешь сбежать — действуй. — твердо сказал Чон.

— Он настолько мерзок, что я не удивлюсь, если он предложит тебе уединиться. — Ли хмурится и кривит губы от отвращения. — Не волнуйся, мы должны успеть.

Стрелки часов показывают два часа, ничего не сказав отправились по своим палатам, и тут Мин заметил, что отделения у них разные. Его особо охраняемое, но люди такие люди, что так гнусно относятся к своей работе, поэтому и работает в ночную смену один охранник на этаж. Но почему он на этом отделении, из-за шизофрении? Смешно. Омегу закрыли в палате, снова оставили одного, он так отвык от этого сквозного чувства. Он не видит, как садятся солнце, уходит постепенно на покой, и, забирая тот с собой, но лучи исчезают со стен, остается белый, серый, белый, серый. Юнги не знает, чем занять себя, а это так утомительно сидеть и ничего. Просто ничего. Он чувствует, что то самое приближается, чувствует, как накрывает и перестает держать на цепи все такое тяжелое, несокрушимое им, что сокрушает его. Да где же ваш Господь, когда он так нужен? Всевидящий, оказывается, слеп, и не поволока застилает его глаза, а темнота. Ох, друзья, все мы одиноки, все мы не хотим то, что делает нас счастливыми, тянемся к тому, что причинит боль. Именно это и делает нас живыми, мертвыми внутри и, к сожалению, лицемерами, лицемерами, лицемерами. Брюнет считал себя счастливым, еще тогда-тогда, а это очень давно. С Чимином, который заменил друзей, стал кислородом. Но не бывает добра без худа. Он знает, что хотел детей, Мин хочет детей, ребенка, их с Чимином ребенка. С черными пуговками, милым носиком, и сопельками под тем, во время слез. Омега бы научился вязать, связал бы ему крохотные пинетки и малюсенькие царапки, для его лапок. Они с Паком по очереди бы вставали ночью, чтобы спеть колыбельную, вставали бы утром, ведь крохе нужен завтрак, а днем читали бы сказки. Альфа бы точно смог научить его ходить, переступать, делать шажки их счастья, Юнги бы учил его читать, но до этого простыми «бла-бла» растапливал сердца родителей. Юнги мечтает об истории их любви, что бегала бы по дому. Как же это страшно, нет, даже скорее пугающе, он как будто слышит детский смех в своей голове, голосок кричит «Папа», а потом снова тишина, брюнет начинает раскачиваться на кровати, мнет подушку, закрывает уши. Он правда больной.

— Мой ребенок... Черт возьми! — вцепился в свои волосы омега, закрывая глаза до пятен. — И правда, безумие какое-то. — вытирает выступившие слезы рукавом рубашки.

И в голове, будто взрывом отдается звук метала от двери.

— Юнги, блин, почему ушёл? Я вроде понятно выразился стоять и ждать меня, разве нет?

— Мне что, всё выполнять, что ты мне скажешь? Не беси меня снова, Пак Чимин. Я просто решил пройтись, потом услышал плач и...

Юнги быстро надевает больничные тапочки, подбегает к двери, но только хочет закричать, как мельком воспоминания проносятся в голове. Он не сильно стучит по двери, тихо шепча «Юнги» и «Заберите меня отсюда, кто-нибудь». Услышав шаги, отскакивает назад, напряженно смотря на ту, что открывается со с крипом, предоставляя глазам лицо обеспокоенного Хосока. Он хватает омегу за руку и тащит к концу коридора, где отдает заточенную ложку, точнее сам прячет Мину под рубашку, отправляя в сторону запасного выхода, где зеленым цветом тот освещен. Брюнет, не успевает хоть что-то расспросить, как Чон убегает. Его тело трясет от напряжения и волнения непредвиденного, но ступает, он не знает, как это сделать, вдруг не справятся, вдруг все пройдет плохо? Идет и идет, пока не чувствует запах никотина дешевых сигарет, такие никогда не курил, у них отвратительный привкус и послевкусие, приходилось сплевывать, что тоже особого удовольствия не приносило. Вот он стоит, и правда большой, ключи отдают блеском на поясе. Мин не зная, что творит, бежит в припрыжку, улыбаясь озорно, встречая взгляд мужчины. Тот сразу напрягается.

— Какого черта ты тут делаешь? — прошипел, и тут же заткнулся от неожиданных объятий со стороны омеги. — Ч-что?

— Милый, сегодня такая сладкая луна, — тянет брюнет, опираясь грудью на грудь охранника. — А рядом никого, дверь была открыта, это же ты ее открыл, чтобы я и ты провели эту ночь вместе? Я тоже хочу этого. — выгибается, устраивая чужие руки на своих бедрах, что сразу сжались, от чего омега еле выдержал, чтобы не поморщиться.

— Ну, ты же никому не скажешь? — «сексуальным» голосом шепчет тот, толкая Юнги к стене. — Давно у меня не было таких куколок.

Юнги сейчас стошнит.

— Да, конечно, милый. — а сам пытается пальчиками дотянуться до связки ключей. Еще немного. — П-потрогай меня, прошу.

И тот трогает, лапает его своими жирными пальцами, мнет ягодицы, толкаясь при этом в пах омеги, которую начинает потряхивать, а балбес думает, от удовольствия. Мин только хотел схватить кольцо, как его руку выворачивают, да с такой силой, что слышится хруст костей. Он вскрикнул от боли в запястье и скуле, которую поцарапала стена, теперь на ней есть краски.

— За идиота меня держишь, нимфоманка сраная?! — почти рычит, а брюнету все больнее. — Сейчас я тебе устрою, все равно мы на этаже одни. — слышит омега пряжку ремня, паника берет вверх.

— Нет... Нет-нет-нет! — кричит бедный-бедный Юнги.

Из палат выбегают пациенты, громя лечебницу, сингалка верещит до писка в ушах, но Ли и Хосок бегут к определенной цели, они опаздывают, понадобилось больше времени, чем они предполагали. Толкают людей, лишь бы побыстрее, лишь бы успеть. Но добежав, застывают.

— Юнги. — зовет его Джунги.

А тот стоит, дрожит и смотрит на распластавшийся перед ним труп, что тонет в блядской крови, странно, не чернота одна внутри, что-то да осталось от человека. Ложка торчит из горла охранника, который немного издает хлюпающие звуки. А омега поднимает на них напуганный взгляд, что слезами покрыт, зовет, как напуганный ребенок, трясется, как котенок, и опустевший, как человек. Хосок подбегает к телу, берет ключи и открывает выход, откуда воздух свежий бьет в лицо, именно бьет, как кажется Мину, которого под руки хватают альфы и тащат на улицу, а после и через ворота. Еле ногами переставляет, идет и плачет, ревет уже в машине, и не понимает, каким образом он в ней оказался. Слышатся крики и ругань, а после и выстрелы. Кто в своем уме будет стрелять?! Они словно звери, дикие, что не умеют держать себя в руках. Омега тоже не может. Его голову снова сдавливает, отчего всех пугает криком, смотрит на свои руки покрытые кровью.

Столетия понадобились людям, чтобы понять мораль семейной любви, и не нужны им были ваши «Люблю», «Вместе навсегда» и «Мое сердце трепещет», что казались таким бредом: бесполезен человек, который может ошибаться из-за чувств. Юнги согласен, все то, что казалось, делает человека сильнее, наоборот, делает уязвимее среди бешеных животных, которых почему-то называют человеком. Омега конечно не психолог, нет, и никогда им не будет, но отличать лицемерие от правды мог, до той поры, когда его «человек» стал «животным». Убил в нем все: желание, спокойствие, тепло, трепет. Оставил: страх, боль, печаль, уныние. Депрессанты были таким замечательным лекарством, помогали так же, как и сам Мин помогал себе — никак. Боли в голове только повышали свою амплитуду, он слышал боль, она не шепчет, она кричит, и плачет, что причиняет всем не то, что заслуживают, не то, от чего становятся счастливыми. А ее так жаль, так жаль, что сил нет, чтобы пожалеть себя. Может, тогда и не подумал бы об этом, не брал бы в руки острое, кровавопросящее, не ложился бы в ванную, такую холодную, противно, не плакал бы, понимая, что не сейчас в руках держит причину погибели, а тогда, давно-давно, обнимал ее, целовал и представьте себе, любил. О, Боги, как же было много крови, она воду не нагревала, а так хотелось. Видимо та давно охладела совсем. И, кажется все, представление окончено, но черт бы побрал этих лицемерных, кто просил их помогать, он не кричал о помощи, он звал только одного человека. После выписки из больницы родители не встретили его улыбками, и на том спасибо. Но что? Психиатрическая больница, он ни за что не согласится, да только, нашли способ недобровольной госпитализации через суд, о, да, это стало последней каплей. Омега был полон ярости, отчаянный ребенок, чья жизнь, вот еще чуть-чуть и закончится, он просто схватил иглу от капельницы и вонзил ее в горло врача, пытался взлететь вместе с птицами высоко над головами, брюнет хотел этого, но снова помешали, оттащили от окна, а дальше, как в тумане. И вон он здесь, с настоящими, любящими, но по своему, они такие же, как Мин, просят тепла. Протекают столетия, а грань между настоящим и бредом определять не могут.

Он чувствует горящие щеки, жжение увеличивается, взгляд фокусируется на Джунги, что бьет его по щекам, чтобы привести в чувства. Альфа подает бутыль с водой, а Юнги жадно глотает, пытается развеять ужасные воспоминания. Он убийца, поэтому, за ним санитары присматривали днем больше, чем за кем-либо в этом чертовом отделении. Мин хочет курить, очень сильно, что даже легкие сжигает. Мотает головой, всматривается в незнакомого человека.

— Это Тэмин, мой друг. На его машине мы и уехали. — объясняет Чон. — Нам нельзя здесь долго задерживаться: люди Квона уже ищут нас, а особенно тебя.

Теперь понимает, они в старом лесном доме.

— Машина не заводится, нужно идти пешком. — продолжает Хосок. — Тэмин, выйди, посмотри, не пришли ли они еще.

Как только дверь за альфой закрывается, раздается выстрел, оглушающий всех троих. Ли реагирует мгновенно. Поднимает омегу с пола и тащит к окну, слышат крики, Хосок бежит за ними, говорит разделиться. Мин теперь бежит один, воздух холодный, не смотря на теплую утреннюю погоду. Ветки царапают кожу лица, ноги еле перебирают, почва сырая на столько, что тапочки полностью намокли. Он видит огни города, еще немного, надо поднажать и... Его плечо отдается сильной разрывающей болью. В голове снова смех детей, будто в вакууме слышит разговоры, не понимает ни слова. Земля принимает брюнета, как родного, будто здесь ему самое место, под землей. Снова разговоры, кто-то кричит, выстрелы не оглушают в этот раз, наоборот, Юнги хочет прислушаться, зацепиться и не потеряться в темноте. Все смеркается перед глазами, веки не держатся, то закрываются, то открываются, лучи провожают его в долгое не счастливое. И его снова несут в этот кабинет, снова сажают на гребаный стул. Анджи, не обработав пулевое, начинает судорожно капаться в этой машине, и снова капельница со странной жидкостью. Юнги не хочет, нет-нет, он дергается, пытается выбраться и кажется кричит, опять кричит, а его не слышат.

Прошла будто вечность в темноте, все закончилось? Он хочет видеть, как трудно же открыть глаза.

— Он не выдержал. — голос Квона. — Я не должен был делать это в таком состоянии, его разум... Он разрушен.

— Это рано или поздно случилось бы. — этот голос... Не может быть.

— Его мозговая активность на нуле, ты только посмотри на эти анализы — они ужасны.

Юнги хочет видеть. Он с очень большим усилием поднимает веки, что и те и глаза полны режущей боли, щурится от света, пытается рассмотреть людей, что стоят перед ним. Смотрит и все. Он знает, что это все.

— Найду еще, таких как он у меня на примете много. — говорит Чимин, смотря на Мина. И уходят.

Ха-ха-ха, что-что? Вы издеваетесь? Это, по-вашему, смешно. Брюнет, правда, хочет смеяться, как же так, но нет, не будет. Он рыдает, дышит громко и тяжело, плачет, льет слезы, сколько же ты выплакал? Омега их ненавидит, это все было подстроено с самого начала, с самого начала, его любимый человек использовал его. Человек? Исключено. Такая же лицемерная мразь, как и все, все лицемерные мрази должны умереть, они сдохнут, они поплатятся, он их уничтожит. Время посмеяться. И под тихие смешки, полных разочарования, начинается ужас — все стены трещат будто по швам, зеркала искривляют и без того кривую реальность, небо кровью наливается и птицы падают с неба мертвым мешком костей. Только и стоит звук в ушах, все чернеет, пропадает. Юнги обещал, что они будут жить во тьме, одни, без «Я», в пустоте. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

А где-то там, недалеко от стен лечебницы, у края обрыва вселенной стоят они и наблюдают.

— Получилось, я же говорил, он сможет разрушить мое измерение.

— Получается он такой же.

— Да, Чонгук. — отвечает альфа. — Теперь возвращаемся, осталось подождать его пробуждения.

— Хорошо, доктор Чон.

***

Большое оборудование издает писк, мужчина стоит и записывает все показатели, радуясь положительным результатам. Вздыхает и гладит омегу, лежащую в белых простынях по голове. Отвлекает его стук в дверь, из которой выглядывает младший помощник.

— Господин Чон, — начинает омега. — Они прибыли и ждут вас.

— Спасибо Гук, иди вперед, я догоню. — тот кивает и удаляется.

С того самого момента прошло не очень много времени, минут — да, лет — немного. Так не терпится увидеть эти сияющие глаза этого парня, что приобрел нормальный оттенок кожи. Месяцы понадобились для восстановления его шаткого тогда состояния, но оно того стоило. Смотрит на наручные часы и ступает в главный зал лаборатории. Перед ним сидят очень важные люди, именно они дают им кров и спонсируют их исследования. Хосок приветствует каждого и начинает.

— Представляю вашему вниманию — Мин Юнги, омега, двадцать три года. С помощью колоссальных усилий мы смогли вернуть его в нормализированное состояние. — к нему начали подходить его «коллеги». — Он такой же, как и мы.

— Насколько силен этот мальчик? — спрашивает в центре сидящий. — На сколько он... Уникален?

— Он уникальнее всех нас вместе взятых, господин. — отвечает рядом стоящий Намджун. — Этот омега наше будущее.

— Да, — ответил Чон, но его перебили звуки, дающие знать, что он очнулся. — Наше будущее.

Наше будущее.