2.3

25 Сентября . Четверг.

— Шпионила за ним?? — Кира чуть не роняет кисточку, когда я рассказываю ей всю эту ерунду на парах.

— Бля, Кира. Не сыпь соль на рану.

Кира ставит кисть в стакан, руки на пояс:

— Эва. Это вообще...

— Ага. У всех хобби, а у меня — сталкинг. Кто-то вяжет, а я — тень под кустом.

— А собака?

— Эффект неожиданности.

— Он тебя спас — и ты снова...?

— Да я не... Это не...

— Всё ты. Только не делай из этого мелодраму.

— Не сделаю. Максимум — артхаус.

— Уже вижу афишу. Название: «Шпионка и пёс».

— Режиссёр — ты. Моя внутренняя совесть с сарказмом.

— Кто-то же должен держать тебя в реальности.

Мы смеёмся, толкаемся, как всегда. Но внутри я знаю: всё. Между мной и Яном — были финальные титры.

Я больше не могу. Мы больше — никогда. Даже если вдруг звёзды выстроятся в сердечко, даже если он будет смотреть так, как раньше. Всё.

Хватит.

Как я и подозревала, Олесь с Мирой таки замутили. Объявили об этом в нашем любимом барчике после пар — в том самом, где каждая табуретка скрипит по-своему, а люстры висят так низко, что можно зацепиться лбом.

Внутри пахнет картошкой фри, кофейным сиропом и чуть-чуть сыростью. За окнами моросит дождь, капли стекают по стеклу, как титры какого-то чересчур сентиментального фильма. А мы сидим в уголке, у облезлого диванчика с ломаной пружиной, как заговорщики, прячущиеся от взросления.

Олесь почесал затылок, смущённо усмехнулся и выдал:

— Ну, мы... того... встречаемся.

Кира театрально подаётся вперёд, закидывает руку мне на плечо и делает пафосный вдох:

— Да ты что?! Никогда бы не подумала! Это же такой поворот!

Я фыркаю в бокал:

— Искры между вами были видны с первой сессии. Мы ставки уже давно принимали. Мира с двойным коэффициентом шла.

Мира краснеет, но не отводит глаз. Наоборот, чуть ближе придвигается к Олесю, их пальцы случайно (или не совсем) соприкасаются на столе. У неё лёгкий блеск на скулах, он постукивает пальцами по дереву — ритмично, уверенно.

— Да ну вас... — улыбается она. — Он мне тогда просто помог.

— Наоборот, это ты ему помогла, — вставляю я. — Он тогда тонул в тревоге, как в ведре с гуашью.

Кира хихикает и тянет со стола остывшую картошку:

— Можешь записывать в цитатник. Отличная баллада про любовь.

Олесь смеётся, чиркая спичкой, чтобы поджечь свечку, будто для атмосферы:

— В общем, теперь вы с Кирой — последние свободные пташки в команде, — подмигивает он.

Кира поднимает бокал с остатками сидра:

— За свободных пташек! Пока нас не прибило к берегу!

Мы чокаемся. Пена стекает по бокалам, на губах остаётся сладкий привкус. За соседним столиком кто-то громко спорит о кино, официант приносит кому-то пельмени, и воздух становится чуть уютнее.

А у меня внутри щемит. Не от зависти. Нет. Просто... в моём фильме про любовь титры уже прошли. И никто не остался на дополнительную сцену после них.

— Так, стоп. — Я прищуриваюсь, подаюсь вперёд через стол, придерживая бокал, как микрофон. — А у вас там с Костей что?

Кира замирает. Подносит бокал к губам, делает вид, что пьёт, хотя он давно пуст. Глаза мечутся — между потолком, пивной пенкой и ближайшей салфетницей.

— Опа! — оживляется Олесь, разворачивается к ней. — А ну, выкладывай. Мы тоже хотим знать, с кем ты ночами пропадаешь. И не вздумай юлить.

— Сказки про сценарии в полночь нас уже не устраивают, — добавляет Мира, приподнимая бровь и на автомате подливая себе минералки.

— Ну... — Кира хихикает, вжимает плечи, уходит глазами куда-то за спину официанту. — Мы... просто общаемся. Иногда. Наедине. И не только по делу.

— Ага, особенно когда он тебя «по делу» в коридоре за талию обнимал, — шепчу я, и она краснеет до ушей.

— Всё! — фыркает она и отбирает у меня последнюю картошку. — Я ничего не скажу. Ни слова. Даже под пытками.

— Уже всё сказала, — поёт Мира, а Олесь театрально хлопает по столу:

— Заявление принято! Следующий!

Смех за столом не стихает, лица светятся в полумраке лампы, свет пробегает по бокалам, оставляя тёплые отблески на щеках. За окном — тёмное стекло и дождь, а внутри — жизнь. Молодость, которую почему-то сейчас хочется продлить ещё на минутку.

Болтаем, смеёмся, спорим, кто платит за счёт, и забываем, что уже почти полночь. Миры, в которых есть учёба, тревоги, Яны и Кости — где-то за пределами бара. Сейчас только мы. Сейчас хорошо.

В пятницу и на выходные ко мне приехали родители.

Мама заранее написала: «Не готовь ничего, мы сами всё привезём». Привезли, конечно же, половину холодильника, кастрюлю борща и пирожки в банке — всё как положено. Папа бурчит, что всё слишком дорого в этом городе, а мама ходит по квартире с видом санитарной комиссии: проверяет, как часто я пылесошу и не заплесневел ли чайник.

Суббота. Утро.

Я просыпаюсь от запаха сковороды. Тот самый — обжаренный лук с картошечкой, яичница и мамины фирменные солёные огурчики. Папа, судя по голосу в коридоре, уже спорит с чайником, который опять не понимает, с какой стороны у него включатель. Я ворочаюсь в кровати, кутаюсь в одеяло и на минутку чувствую себя снова дома, лет на пять младше.

— Вставай, соня! — зовёт мама с кухни. — Мы тебе привезли банку огурцов, а ты тут валяешься!

Папа появляется в дверях с уже открытым лотком пирожков: — Горячие! Давай, налетай, пока не остыли! Мы с мамой в шоке: ребёнок в столице, а жрёт бутерброды!

Я смеюсь, сажусь за стол. Квартира наполняется теплом и запахами: тушёное мясо, парфюм мамы, папины духи с ретро-флаконом, что он бережёт со студенчества. Они шуршат по дому, всё проверяют, раскладывают, трогают мои кисточки и смотрят рисунки.

— Это кто? — спрашивает папа, указывая на мой автопортрет. — Ты?

— Ну, я в голове уставшая.

— А я думал — твоё утреннее состояние.

Вечером мы идём гулять. Папа отказывается пользоваться навигатором — карты для слабаков. Мама устраивает фотосессию возле каждой клумбы. Мы смеёмся, едим мороженое, замираем на мосту, смотрим, как загораются окна в чужих домах.

— А чего ты не звонишь чаще? — спрашивает мама, когда возвращаемся домой.

— Потому что если позвоню, потом буду плакать, — говорю я ей в плечо. Она крепко прижимает меня.

— Всё равно — звони. Плакать тоже можно.

И я снова пятнадцатилетняя.

Понедельник. Утро.

В коридоре — чемодан. На кухне — две кружки, пустые тарелки, сложенный плед на диване. В ванной — мамин шампунь. Якобы забыла. На деле — маленькое напоминание о доме.

Я стою у двери, смотрю, как папа натягивает куртку, мама поправляет шарф.

— Мы не будем тебя задерживать. Всё равно уже на пары, да? — говорит папа. Голос — как будто не хочет уезжать.

— Да, живопись с утра, — киваю.

Мама подходит ближе, целует в висок: — Ты молодец. Справляешься.

— Конечно, — улыбаюсь, хоть внутри всё жмёт.

— Если вдруг захочешь домой — просто скажи, — добавляет папа.

Обнимаемся. Потом — щелчок двери.

Шаги. Тишина. Я стою, прислоняюсь лбом к косяку. Ставлю чайник. Пусто.

1 Октября

Пары — мимо. Всё в тумане. Препод бубнит, одногруппники парятся над гипсовым черепом, а мне всё равно. После отъезда родителей будто что-то вырезали. Олесь с Мирой — воркуют. Кира — вся в телефоне, светится. Похоже, с Костей всё идёт хорошо.

А я... чужая в собственной стае.

Дома — кружка мамы на полке. Не мою. Смотрю. Как на оберег.

Ролик для своего канала записываю на автомате. Улыбка в кадре — фиктивная. Всё внутри — какое-то не такое. Хочу на ручки.

Новость в чате: мы прошли дальше. Второе место. Все радуются, обсуждают возможные идеи для следующего ролика.

В ответ пишу: «Я сделаю грим по референсам. Не тяните с ними.»

Им больше и не надо.

3 Октября

На студии не появляюсь. И не хочу. Всё равно прогресса — ноль. Кутаюсь в плед, зарываюсь в подушки, пишу в чат: «Смертельно больна. Берегите себя». Смайлик с градусником — всё, пусть выкручиваются сами.

Вдохновения — ноль. Даже на задания в академию. Плойка включена, пальцы летают по геймпаду, будто сумасшедшие.

На голове — укладка в стиле 40-х, с банданой. Помада красная. Сделала утром, по приколу, когда нашла какой-то туториал в ТикТок. Вышло неплохо. А вот смывать всё — лень. Пофиг. Никто не увидит — и себе в зеркало напомню, что симпатичная. Контраст потрясающий: сверху — дивная дива с глянца, снизу — растянутая бобка и старые шорты. Я ем чипсы и не напрягаюсь.

Звонок.

Тащусь к двери как ленивец. Кого там приперло? Свидетели Иеговы уже достали. На автомате в голове: «Я в Бога верю, но не сегодня...» — и зависаю. Ян.

Стоит. В куртке. Осенняя, тёмная, застёгнута до подбородка — как будто ветер гнал его всю дорогу. Волосы чуть растрёпаны, ресницы влажные — то ли от дождя, то ли от промозглого воздуха.

Стою и туплю на пороге. В укладке в стиле 40-х, с красной помадой и банданой... и с пачкой чипсов в руке.

Он оглядывает меня с головы до ног. И, кажется, даже моргнул чуть дольше обычного.

— Привет, — говорит удивлённо. — Ты это... в образе? Или в изоляции?

— И то, и другое, — бурчу я, крепче сжимая банку. — Чего приперся?

— Ты в чате написала, что умираешь. Решил проверить. Вдруг уже пора тебя хоронить. Или ещё рано.

Я закатываю глаза. Господи, серьёзно?

— Заходи, — буркаю.

Ян протягивает мне пакет, как будто это не он два года назад разбил меня в щепки, а какой-то курьер из аптеки.

— На самом деле Костя попросил заехать, — буднично говорит.

— Сказал воскресить тебя.

— Я при норме, просто... устала, — бурчу, заглядывая в пакет.

— Это что, апельсины?

— И лимоны. И вафли. Те, что ты любишь. Ещё терафлю. Мало ли. Надо пить горячее.

— Щедро, — мямлю я, стараясь не смотреть в глаза. — Ты ему сказал, что я не умираю?

— Пока — нет. Но могу.

Блин. Если расскажет — будет неловко. Сегодня всех просили быть. Я единственная, кто слился, сославшись на «смертельную болезнь».

— Не говори пока, — выдыхаю. — Я... просто перегорела немного.

— Угу, — коротко отвечает он. — Но нужно работать. Это важно для конкурса.

Я молча отвожу взгляд.

— Или на кухню, — буркаю. — Раз уж пришёл с миссией добра. Чаю сделаю.

Не хочет - мотает головой. И ладно!Ничего больше предлагать ему не хочу. А он и не просится. Сразу собирается на выход.

— Косте привет.

— Я не к нему.

— А куда? — вылетает как на автомате. Мне-то какое дело?

Ян тоже удивлён, но отвечает:

— В зооклинику.

— Куда?

Вздох. — Пока.

— Да стой ты! Я хватаю его за куртку — и потом резко отпускаю. Зачем я это делаю?

— У тебя что, есть животное??

— Нет. Но у меня возле подъезда кто-то кота сбил. Завезли его в клинику. Хочу узнать, как там дела.

Вот уж не ожидала, Ян? И в клинику?

— Кота? А те собаки, что ты вечно выгуливаешь?... — грустно интересуюсь я. — А можно с тобой?

Он останавливается у самой двери. Оборачивается. Смотрит на меня сверху вниз.

— Ты же говорила, что больна, — говорит он, чуть прищуриваясь.

— Уже почти выздоровела, — бросаю быстро.

— За пять минут?

— Плацебо. Бывает.

Он качает головой, усмехается, будто вот это уже больше похоже на ту Эву, которую он знал. И всё равно молчит.

— Ну... ты же не против? — спрашиваю, пряча руки в рукава. — Просто... я люблю животных. И если он... ну, если с ним всё плохо... Я не знаю. Просто хочу.

Пауза. Ян снова смотрит, как будто пытается понять — зачем мне это. И наконец кивает:

— Переодевайся. Я подожду у подъезда.

Впрыгиваю в джинсы, накидываю куртку и у выхода вытираю красную помаду с губ - попытки макияжа того времени. С прической некогда возиться — пусть будет. От помады останется след, но пофиг.

Дёргаю дверь, вбегаю в подъезд — Ян уже стоит на улице, облокотившись о перила. В одной руке — телефон, в другой — мятая бумажка, наверное, из клиники. Поднимает на меня глаза, скользит взглядом по лицу, зависает на губах.

— Помада? — сухо замечает. — Остатки былой роскоши, — бурчу, кутаясь в ворот куртки.

Он не отвечает. Просто разворачивается и идёт вперёд. Я почти бегу следом за его широким шагом.

Мы идём молча. Асфальт под ногами холодный, воздух с привкусом осени — мокрая листва, дымок где-то вдалеке, чуть подмерзшая пыль. Ян засовывает руки в карманы, плечи слегка подняты — всё тот же замкнутый, непробиваемый. Но не такой, каким был раньше. В нём стало меньше напора, больше... простого человеческого.

Клиника оказывается небольшой, с облупленной табличкой и запахом хлорки, что бьёт в нос с порога. Ян сразу подаётся вперёд, подходит к стойке.

— Здравствуйте. Кот с разбитой лапой, его вчера привезли. С улицы. Спросить, как он...

— Ян, да? — женщина за стойкой кивает. — Он у нас.

Лапу перебинтовали, рентген сделали, завтра операция. Пока стабильное состояние. Сидит в клетке, шипит на всех.

— Шипит? — Ян улыбается. — Это хорошо. Значит, борется.

— Хотите на него взглянуть?

Он поворачивается ко мне — вопросительно.

Я делаю вид, что мне всё равно, но уже киваю.

Нас проводят вглубь — клетка с серым клубком шерсти. Один глаз закрыт, ухо подранное, но взгляд — ух, как у уличного бойца. Ян аккуратно присаживается, кладёт ладонь на решётку.

— Ну что, братец. Держись.

Кот замирает. Потом, не сводя с него глаз, тихонько фыркает. Ян не убирает руки. Не говорит больше ни слова. Только сидит рядом.

И вот в этой тишине, под мигание ламп и запах антисептика, я вдруг думаю — он правда изменился. А может, просто стал по-человечески нормальным.

Я стою чуть в стороне, прижавшись к стене, наблюдаю. И не могу оторваться.

Ян — другой. Не тот, что ломал меня взглядом и молчанием два года назад. Сейчас он гладит воздух рядом с клеткой, словно боится спугнуть. Он не говорит пафосных слов, не строит из себя героя. Он просто... рядом. Без лишнего.

— А ты откуда вообще взялся, кот? — шепчет он, будто это важно. — Кто тебя отпустил по этому сраному району одному?

Кот мяукает глухо, не то в ответ, не то просто от боли. Ян кивает, будто понял.

У меня внутри всё сжимается. Ком в горле. Блин, да он разговаривает с котом, как с человеком. А я два года таскала в себе монстра, которого боялась вспоминать — и вот он, этот монстр, сидит перед клеткой с мятым котом и гладит решётку, как будто это сердце.

Он встаёт, бросает взгляд на меня.

— Пошли? Похоже все хорошо.

— Ага, — выдавливаю. И стараюсь идти ровно.

Ноги ватные, а в голове крутится только одно: Я вообще знаю этого человека?

На выходе он кладёт на стойку купюру.

— Это за вчера и за сегодня. Если что — позвоните.

— У нас есть ваш номер, Ян, не волнуйтесь, — кивает женщина.

— Кот будет жить.

— Надеюсь, — говорит он, и тень улыбки снова появляется. Но уже не показная — тихая, с краешку.

Выходим на улицу. Прохладно. Он поправляет воротник.

— Ты чего молчишь?

— Просто думаю, — пожимаю плечами.

— Обо мне? — хитро.

— Не льсти себе.

Он усмехается. — Ну ладно. Тогда о коте?

— О коте, — киваю. — И о том, что ты всё-таки удивляешь.

Он легко кивает сам себе.

Мой живот предательски урчит, потому что нос уловил запахи китайской забегаловки недалеко от автобусной остановки.

— Ты, случайно, не проголодалась? — Ян бросает на меня взгляд, и я как дура пожимаю плечами.

— Идём. Знаю одно место.

Я моргаю и втягиваю воздух через нос. Запах лапши с соевым соусом и жареным имбирём бьёт прямо в мозг — сильнее, чем любой флешбек за последнюю неделю. Где-то уже близко.

— А что, слышно было? Ну...мой живот— спрашиваю, как только мы входим во внутрь интереснейшего местечка.

— Немного, — ухмыляется он.

Все между нами такое странное и скомканное, что аж физически неприятно. Идиотские диалоги и движения. Может еда все исправит?

Эта маленькая китайская забегаловка втиснута между двумя серыми зданиями — как секретное место для посвящённых. Внутри тесно: лампы под красными бумажными абажурами, столы с липкими от времени скатертями, на стенах — выцветшие фото блюд и иероглифы, написанные фломастером. Воздух густой от пара и соевого соуса.

За стойкой — крепкая женщина в фартуке с пандами, с пронзительным взглядом и манерами строгой училки.

Она бросает: — Садись вон там, вместо приветствия — и кидает приборы на стол с точностью шефа из боевика.

— Новенькая твоя девчулька? — спрашивает она с каким-то злобноватым прищуром, будто сканирует меня на месте. Я только ресницами хлопаю. Ну пиздец. Он сюда баб водит?

— А это твоё дело? — грубо отчеканивает Ян, и женщина, будто чуть осадив, пятится: — Нам как всегда.

Кивает и бегом уносится на кухню.

— Не обращай внимания, Зина просто всегда интересуется больше положенного.

— Да мне пофиг, — вру я, отворачивая покрасневшую мордашку в сторону.

Зина возвращается с подносом и ставит перед каждым тарелку с характерным звоном — у меня том ям, у Яна — рис и острый суп с говядиной.

Пахнет так, будто соус сварили на чистом огне и чьём-то гневе. Том ям дымится, остро пахнет лаймом и перцем, а у Яна блюдо такого цвета, будто предупреждает: «не лезь». Зина кидает салфетки, хмыкает и исчезает на кухню.

Я беру ложку — и почти сразу чувствую, как горло обжигает. Жарко, солёно, кисло, остро — идеально.

Утыкаюсь в тарелку. Какая-то неловкая тишина, хоть и блюдо отменное. Не надо было соглашаться.

Возле него как-то жарко, и очень неловко. Говорить не о чем...

Он молчит. Не потому что напряжён — просто ест, спокойно, неторопливо.

— Так ты не заболела все-таки? — вдруг спрашивает он. Не смотрит на меня — просто возит палочками по дну миски, будто ловит последнюю лапшу.

— Ага. Воспалением хитрости... но я правда хотела отдохнуть, — честно отвечаю я. — Бывает.

Он кивает, не уточняя. Я же не подаю виду, что тоска была вызвана уездом родителей. Сейчас хоть и неловко, но так спокойно, будто я не сбежала со студии, не врала всем про температуру, не жевала свои подушки в тоске по родителям.

Мы доедаем. Я вытираю руки бумажной салфеткой, кидаю её в пластиковый поднос. Жду когда Ян закончит. Он тоже не тянет, по окончанию трапезы идет к Зине чтобы закрыть счёт.

Встаю, когда он возвращается. Еда немного расслабила меня, но обстановке между нами не поспособствовала.

— Пошли. Проведу к остановке, — машет Зине и идёт к выходу.

На улице холодно, но внутри будто потеплело. Он идёт чуть впереди, не торопится. Я догоняю — и мы идём рядом, как-то синхронно, вровень.

Ни одного слова. Но в этой тишине уже чуть меньше напряжения. Он усаживает меня в автобус, а сам уходит ещё по каким-то делам.

2 Октября

Не знаю, что именно сдвинуло пласт в моей голове — то ли вчерашний том ям, то ли раненый кот в клинике. Но утром я просыпаюсь с ощущением, что пора. Нужно появиться хоть где-то! Показаться. Напомнить всем, что я не умерла еще.

Сегодня день съёмок второго видео. Вовремя я очнулась. В студии всё кипит, как всегда. Кофе льётся литрами, кто-то спорит из-за объектива, Ника ругается с Владом, потому что он забыл какой-то важный шнур. Жизнь идёт — без пауз, без драм.

— О, пропажа нашлась! — Костя усмехается, потирает руки. — Мы уж думали, ты сбежала в Тибет с художником-абстракционистом. Готовься, сегодня будет красиво. И больно.

Он кладёт мне в руки сценарий. Я читаю. И сердце будто на секунду ухает.

Сюжет:

На крыше старого ресторана, в мягком свете фонарей и под шелест ветра, двое — седой мужчина с усталыми пальцами и женщина с глазами, в которых ещё живёт отражение юности — сидят за столиком, будто на краю времени. В молодости их любовь была вихрем: яркая, безумная, та самая, что меняет ритм города. Она пульсировала в каждом взгляде, каждом касании. Но одно слово, одна весть — и всё рухнуло. Она была беременна. Он испугался. Отступил. Предал. Она ушла, разбитая, оставив только записку — где её искать. Когда он вернулся, осознав — было уже поздно. Она ушла. Разгромленный номер, скомканные простыни, исчезнувшие следы... Записка затерялась в хаосе опоздания.

Прошли годы.

И вот — встреча. Не случайность. Судьба. Она уже не та девочка, что ждала его. В ней поселилась тишина. Но глаза помнят. Он — согбенный временем, с серебром в волосах, но в сердце всё ещё та же весна. Между ними — бокалы вина. Тихие признания. Оказывается, они писали. Оба. Много. Но письма не дошли. Адреса стерлись, мир не передал. Как и ту записку. И теперь они понимают: их любовь не исчезла. Её просто смыло временем. Не ссоры разорвали их. Не измены. А одно — молчание. Одна ошибка. Один шаг. Ценой в целую жизнь, что прошла порознь. И ничего уже не вернуть.

— Снимаем в "Облака и звёзды", — говорит Костя. — Там дышит терраса сожалением. Будет красиво.

Я киваю. Грим — старость, не в масках, а в глазах. Драма? Она уже внутри.

К вечеру мы прибывает на место и выглядим как спартанцы перед боем. Я раскладываю грим на локации: морщины, пигментные пятна, капилляры. Всё по-настоящему. Моя гордость.

Главные герои — Костя и Лена. Он — сдержанный. Она — усталая надежда.

А Ян — официант. Костя настоял. Мол, хоть за него проголосуют, если не за драму.

Я фыркаю.

Ян в жилетке и с подносом — всё равно как король.

Ресторан на крыше — будто завис над городом, укутанный в золотой полумрак. Панорамные окна открывают вид на мерцающие огни, будто само небо опустилось под ноги. В воздухе — лёгкий джаз, едва ощутимый, как чужие воспоминания, и аромат розмарина, масла и чего-то дорогого, неуловимого, как шлейф духов.

С потолка свисают стеклянные лампы с тёплым светом, он отражается в бокалах, скользит по скатертям, обнимает плечи. Столики — аккуратные, со свечами в тяжёлых подсвечниках, с белыми салфетками, фарфором и тонким стеклом. Между ними — мягкие дорожки, как будто ведущие не к людям, а к историям. Это не просто место. Это — остановка времени. Ресторан, в котором не едят наспех, не говорят лишнего и не приходят случайно. Ресторан для воспоминаний, признаний и любви, которая ждала.

Админка встретила нас с натянутой улыбкой. Проводила к столику у парапета. Все всё понимают. Это же отличный пиар для заведения. А значит неприятностей не предвидится, персонал будет паиньками.

Гости оглядываются. Костю кто-то узнаёт. Пара девчонок уже снимают его под видом селфи. Бармен подмигивает. Шеф-повар выглядывает.

Я поправляю Косте воротник, Лене — парик. Провожу спонжем по щеке. — Не улыбайся, Лена. Ты — в депрессии.

Несколько последних штрихов и можно выдохнуть.

— Всё, вы старые и красивые, — хлопаю в ладоши.

Дальше делаю вид, что занята чем-то сверхважным, и отползаю к бару.

Устала. Бармен — высокий, с улыбкой знатока секретных коктейлей — перехватывает мой взгляд.

— Вижу, ты тут главный художник по старости?

— Можешь звать меня богом грима, — откидываюсь на стойку.

— Тогда бокал божьей воли — за счёт заведения, — подмигивает он и уже ловко мешает что-то сверкающее.

Ставит передо мной высокий стакан с чем-то янтарным, пахнущим мятой и персиком.

— Такие, как ты, тут нечасто. Съёмки — это не романтика с заказами. Весело?

— Весело будет, если никто не уронит камеру с крыши, — фыркаю я и делаю глоток.

Бармен улыбается.

Первый коктейль. Второй. Третий. Бармен какой-то подозрительно вежливый. Улыбается так, что хочется спросить — он со всеми так бесстыже флиртует? Щёки у меня уже розовые, в носу булькают пузырьки какого-то коктейля. И всё такое веселенькое.

Я отворачиваюсь к съёмкам. Прожекторы мягко разливают свет. Костя размахивает руками, изображает, как «ты смотришь на него через годы, будто только вчера попрощались на перроне».

Лена кивает, склоняет голову вбок. Слишком мило. Слишком киношно.

А Ян... Ян стоит отдельно. С подносом. Как с картинки. Чёрная жилетка, рубашка, салфетка, прямая спина, лицо — как у победителя конкурса «красавчик планеты Земля».

Настолько привлекательный, зараза, что мне хочется кинуть в него что-нибудь тяжёлое.

— Фу, — шепчу я себе.

Бармен снова усмехается: — Что-то не так с официантом?

— Слишком глянцевый, — мямлю, делая глоток. — Хочется поцарапать. Или просто прихлооооп-нуть, — тру ладошки одна о другую.

Он смеётся. А у меня в голове гудит. Боже, я же просто пришла на работу... но почему-то так хочется пошалить...

Я облокачиваюсь на стойку, пьяно прищуриваюсь, палец прикладываю к губам: — Эй... эй, слушай...

Бармен склоняется ближе, полуулыбка дежурная.

Я подношу ладонь к губам, будто собираюсь выдать военную тайну, и шепчу с заговорщицкой серьёзностью, при этом икая: — Как называется момент, когда глаз дёргается?..

...

— Дискотека века!

Замираю с самым серьёзным лицом на свете, а потом фыркаю и смеюсь сама с себя, уткнувшись лбом в ладонь.

Бармен моргает, хмыкает, качает головой. Но улыбка-то — вот она!

И пока все заняты, я ищу глазами уборную. Есть! Но как далеко...

Поднимаюсь и, слегка пошатываясь, иду в дальний конец зала. Кажется, рядом празднуют день рождения.

Всё вокруг как акварель — свечи, бокалы, музыка, люди, слоистые образы.

Шаг. Ещё шаг. Каблуки стучат неуверенно. Бармен машет мне на прощание — показываю «класс» в ответ, делая вид, что всё в порядке.

В конце зала — шумная компания. Гелиевые шарики, золотистые ленты, табличка "Happy B-Day, Женя", громкий смех, бокалы, песни. Там явно весело.

Пахнет вином, морепродуктами и духами. Очень много духов.

Я иду мимо, стараясь не задеть ничей бокал и не сбить ничью радость своим шатающимся присутствием. Мужчина с бокалом тянет руку: — Извините, а можно ещё...

— Я не работаю здесь, — хриплю, проходя мимо.

Я почти у цели. До уборной всего несколько шагов. Прохожу мимо длинного стола. Шум, свечи, вспышки. Кто-то смеётся. И тут — главный босс уровня: гигантский многоярусный торт и башня бокалов до потолка. Всё сверкает, переливается, аплодисменты, музыка, хлопки.

Я... запутываюсь в чьих-то ногах.

Мир наклоняется. Я делаю шаг вбок, хватаюсь за край скатерти. Скользкой, гладкой, идеально натянутой.

— Нет, нет, нет... — шепчу я, но уже поздно.

Скатерть едет. За ней — свечи, посуда, башня бокалов и этот чёртов торт. Всё летит, рушится, взрывается кремом и шампанским. Как липкий, дорогущий фейерверк.

Кто-то кричит. Кто-то ловит бокал. Кто-то — меня. Не словил.

Я валяюсь на полу, в клубке салфеток, крема и позора. На плече — кусок торта с розочкой.

— Э-э... а это не туалет? — выдыхаю я.

Вот блин, — разочарованно выдыхаю и понимаю, что моя ошибочная цель — служебный вход. Миссия провалена.

Грохот был такой, что зал словно замер. Секунда тишины — и я ощущаю на себе десятки взглядов. Все столы. Все гости. Все сотрудники. Даже кондиционер на потолке, кажется, решил не мешать этому спектаклю.

Официанты стоят в ступоре, будто я — финальный провал их смены. Один держит поднос, другой прикусил губу. Именинник — единственный, кто смеётся и хлопает в ладоши: — Вот это выход! Пьяная девчонка!

Костя — растерян, как будто камера его впервые предала. Лена прикрыла рот рукой, глаза на пол-лица. Ян... зол. Очень зол.

Я медленно поднимаюсь с пола, стряхиваю с плеча взбитые сливки и — всё ещё слегка покачиваясь — поднимаю взгляд: — Ну... теперь точно всем запомнится съёмка в этом ресторане.

— А теперь мне нужно в уборную, — выдавливаю сквозь зубы, обводя взглядом весь этот карамельный апокалипсис. Наконец-то нужная дверь!

И прежде чем кто-то успевает что-то сказать, разворачиваюсь на каблуках и практически ныряю в спасительную дверь с надписью WC.

Закрываю за собой и прислоняюсь к холодной плитке. Ну всё. Я в убежище.

Наконец-то тишина. Никаких бокалов, тортов, взглядов и Янов. Только я, запах освежителя и позор величиной с Нотр-Дам.

Не помню, сколько сидела там и сколько «приводила себя в порядок». Не хотела выходить. Но пришлось.

Выхожу из уборной, вытирая лицо холодным полотенцем. Волосы прилипли к вискам, на блузке — след от крема, духи перебились сладким ликёром. Липкая, виноватая, но боевой настрой при мне.

— Вот же козлы, — бурчу себе под нос. — Ставят преграды, а потом виновата я. Тоже мне — архитекторы интерьера. Хотите праздновать — арендуйте остров, а не проход к туалету.

Зал уже оживает после катастрофы. Пара официантов на коленях собирает остатки крема и бокалов, уборщица суетится с тряпкой, гости возбуждённо шепчутся, тыкая в мою сторону пальцами.

Никого из ребят уже нет, вижу только, как Ян улыбается администраторше — вежливо, красиво. А она, похоже, просто тащится от него. Строит глазки, смеётся не к месту. Меня это возмущает и раздражает. Я хмурюсь.

Плыву к ним. Хочу что-то сказать — и в следующий момент чувствую его руку — сильную, уверенную — у себя на плече. Ян отводит меня в сторону, усаживает на стул.

— Сиди здесь, — бросает тихо, но жёстко.

— А ты мне не указывай! Ты!.. Да я тебе... — я вскипаю, собираюсь встать, но он резко наклоняется, его лицо в сантиметре от моего.

— Что ты? Вечеринку испортишь? — шепчет с усмешкой. — Сиди. И жди.

Он наклоняется к самому уху и вдруг легко прикусывает мочку. — Глупышка.

На долю секунды. Ни слова, ни взгляда — просто исчезает обратно.

Меня будто током прошибает. Внутри гремит коктейль из злости, унижения, жара и... чего-то ещё. Я сама не понимаю — чего.

И пока я варюсь с этом, Ян вроде бы всё уладил. Вижу, как он пожимает руку Жене — имениннику, судя по надписям на шариках. Дарит администраторше ослепительную улыбку, легко касается её плеча. Та просто тает, будто мороженое под лампой. Я фыркаю. Ну конечно. Классика.

Он возвращается ко мне:

— Такси вызвал, — говорит спокойно.

— Ага, — икаю я. — Козёл ты. Всем

глазки строишь, всех трогаешь...

— А ты ревнуешь? — насмешливо смотрит.

Дать бы ему!

— Я?? Да я... это ты во всём виноват. Официант хренов.

Он только усмехается. Ни слова. Подхватывает меня под локоть, помогает выйти. Все такое размазанное. Открывает дверь машины, усаживает. И, к моему удивлению, — садится рядом.

Доезжаем быстро. Таксист косится в зеркало, явно недоволен тем, что я липкая и сладко пахну, как крем для торта, но молчит. Ну и славно.

Мой подъезд. Я вылезаю, стараюсь держать равновесие, как канатоходец. Ян рядом — поддерживает за локоть, ведёт к лифту, молчит. Просто наблюдает. В кабине я прислоняюсь к холодной стенке, прикрываю глаза. Вязко. Стыдно. Жарко.

На этаже копаюсь в кармане, извлекаю ключи с торжественным видом. — ХА!

Они выскальзывают из пальцев и падают.

— Бля...

Наклоняюсь. Пытаюсь. Почти... И — плюхаюсь на попу. Просто сажусь на пол. Глупо. Тихо. Устало.

Ян наклоняется, в его глазах смешинки. Поднимает ключи, потом — меня. Просто ловко подхватывает под руки, как что-то не слишком тяжёлое, и ставит на ноги.

— Впервые вижу, чтобы человек сам себе подножку поставил, — пробормотал он, поворачивая ключ в замке.

— Ну... не каждому дано быть грациозной феей. — Я опираюсь о стену, пока он открывает дверь.

— Ты, скорее, ведьмочка после шабаша.

Проходим в квартиру. Я разуваюсь, оставляя ботинки кое-как у двери. Куртку бросаю на тумбу. Останавливаюсь в прихожей, облокачиваясь на стену.

— Спасибо, можешь идти.

— Мм, с твоим-то состоянием приказываешь? — Ян проходит на кухню, сам себе наливает воды. — Завтра спасибо скажешь. Или не скажешь.

— Эй, я не настолько пьяна! — вру, шатаясь на месте.

Он возвращается, смотрит на меня с прищуром, ставит стакан на стол.

— Докажешь — иди умойся. Без аварий.

Я закатываю глаза, но поднимаю подбородок. — Легко.

Разворачиваюсь и иду в ванну. Героически прямо.

Он подхватывает меня, я почти добираюсь до ванной, но не дохожу. Ян прижимает меня к стене своим телом. Я громко выдыхаю, сердце гремит в груди, как барабан. Смотрю ему в глаза — там уже танцуют бесы.

— Что ты... козёл... тварь... мерзкий, — бормочу, пытаясь его оттолкнуть.

Он улыбается самодовольно. Взгляд скользит к моей шее.

— Ты порезалась... Видимо, бокалом... и так сладко пахнешь, ванильным кремом, — тихо шепчет он и наклоняется, чтобы глубже вдохнуть.

Осторожно слизывает кровь вместе со сливками с моей шеи.

Я замираю. Будто ток проходит сквозь всё тело. Сердце делает кувырок. Мне страшно, но ещё страшнее — насколько сильно я не хочу, чтобы он останавливался.

Я дёргаюсь и пошатываюсь — так... для приличия.

Ян подхватывает меня за бёдра вверх, я обвиваю его ногами, как обезьянка, прижимаясь. Руками обвиваю шею. Запах его тела пьянит не хуже коктейлей.

Грудь тяжело вздымается, каждый выдох — как вспышка внутри. Я не могу поверить, что ведусь на это. Но ведусь.

Он отрывается, смотрит на меня — этим своим тесным, читающим насквозь взглядом. Я поджимаю губы, мотаю головой. Не надо. Не сейчас.

Он не слушает. Его губы накрывают мои.

Когда его язык пробирается сквозь моё неубедительное «нет», по коже проходит рой мурашек.

Я запускаю руку в его мягкие волосы, прижимаюсь ближе. Во рту — сладкий, липкий привкус клубничного торта. Наверное, это от меня.

От поцелуя тело будто окатывает волной — горячей, пронзительной. По коже — мурашки. В животе — вихрь.

Он держит меня крепко, будто боится, что я исчезну. Или наоборот — будто не собирается меня отпускать. Его пальцы скользят по моей спине, по бёдрам, замирают на талии.

Он целует жадно, будто и сам не верит, что это происходит. А я... я сдаюсь. Мир сузился до этого дыхания, этих губ, этой близости. И я снова — вся из мурашек, жара и безумной, иррациональной тяги к нему.

Я никогда такого не чувствовала. Поправочка — давно такого не чувствовала. Так, будто тело вспомнило, что такое быть желанной.

Он будто знал, куда положить ладонь, как наклонить голову, как провести носом по моей скуле, чтобы я вздрогнула. И я дрожу. Внутри всё пульсирует.

Когда он чуть отстраняется, мои пальцы сжимают воротник его футболки. Я прикусываю губу, а он улыбается краешком рта. Мы оба знаем — уже поздно что-то останавливать.

— Тебя нужно вымыть... — шепчет он, глядя на липкие пятна на моей коже.

— Я сама, — бурчу, цепляясь взглядом за пол.

— Хорошо, — кивает тихо. Его руки несут меня осторожно, как будто я — тонкий фарфор. Он заносит меня в душ и оставляет там одну. Просто исчезает за дверью.

Такой покорный? Или я хотела, чтобы он остался? Чтобы вымыл меня... снова? Мы это уже проходили. Я вспоминаю, как он опускался и мыл мои ножки. Закусываю губу и поднимаю глаза к потолку. Эва, ты идиотка.

Слышу звук входной двери. Ушёл?

Только пар в ванной и шорох воды, стекающей с меня, напоминает, что всё это — было.

Я стою на коленях, обнажённая, под горячим душем. Волосы тяжело спадают вниз, намокшие, спутанные. Голова склонена, подбородок почти касается груди. Вода льётся по спине, по плечам, капает с носа, скользит по ключицам. Теплее не становится. Ни телу, ни внутри.

Я наблюдаю, как капли падают с пальцев, с подбородка, как собираются в лужицу подо мной. Будто всё, что внутри меня, вытекло наружу — страх, вина, злость, желание. Всё смывается, уходит в слив.

"Это было ошибкой?" — спрашиваю себя. Но ответа нет. Ни вслух, ни в мыслях. Только вода шумит. И я сжимаюсь сильнее, обнимаю себя за плечи. Хоть немного почувствовать — хоть что-то.

Может, позже станет легче. Может, завтра. А может, никогда.

Выхожу из душа, закутанная в большое полотенце. Оно липнет к коже, горячее от тела и пара, но всё равно не греет. Волосы мокрые, капают на плечи, шея влажная и чуть покрасневшая — от воды или от его прикосновений, уже не знаю. Она зудит, будто на ней ошейник. Касаюсь пальцами — ничего нет. Фантомное ощущение.

В комнате тихо. Ян, как я и думала, ушёл. И слава богу. И почему-то жаль.

Я медленно иду к кровати, оставляя за собой мокрые следы.

Вздыхаю плюхаясь на постель. Хочет свести меня с ума, но у него ничего не выйдет. Ненавижу.