Глава 5: Всё должно было быть не так

«Иногда ты смотришь в лицо будущему — и узнаёшь в нём своего врага.»

— из дневников неизвестного студента Академии Вельморы

Дима был зол. Зол так, что пальцы дрожали, когда он захлопывал дверь университета.

В деканате ему ясно дали понять: нового профессора нельзя пропускать. Его указания — не рекомендации, а приказы.

Никто больше не собирается делать вид, будто Архиповым можно чуть больше, чем остальным.

— Или вовремя, или никак, — сказал профессор Ник.

И все, даже декан, согласились. Даже Валери промолчала.

На улице пахло мокрым камнем и сигаретным дымом. Капли дождя барабанили по крыше вестибюля.

Дима спустился по ступеням, не глядя под ноги, и пнул первый попавшийся камень. Тот отлетел в траву с глухим щелчком.

Всё должно было быть не так. И сейчас всё было не так.

Он пересёк двор. Обогнул заросший плющом корпус старого архива и сел на парапет у высохшего фонтана.

Здесь часто сидели студенты из художественного — философствовали о вечном, писали в тетради.

Но сегодня вокруг не было никого. Только он. И вывески напротив, мерцающие в тумане.

Проект. Вот что бесило больше всего.

Задание, которое дал Ник, звучало как насмешка: «Спроектируйте объект на одном из будущих островов в Северном море.»

Да, про этот «Инициум» говорили в новостях. Да, технологии. Да, амбиции.

Но... Северное море? Серьёзно? Мы в Вельморава. Мы не на TED-конференции.

Диме казалось, что проект — это способ поставить всех на место. Чтобы каждый понял, насколько он «не дотягивает».

Это было не образование. Это была дрессировка.

Его дрессировка. Без поблажек. Без игр.

А дома — тоже приказы.

— В эти дни ты сидишь тихо. Ни во что не лезешь, — сказал отец.

А это значило только одно: лезть придётся.

С приходом профессора Ника в университете что-то сломалось.

Он был не таким, как остальные. Никакой маски. Никаких улыбок.

Говорил точно, холодно, будто вырезал ненужное скальпелем. Без эмоций. Без жалости.

Почему-то все слушались. Особенно Ева.

Именно это бесило больше всего.

Дима наблюдал за ней на лекциях. Она будто тонула в его словах. Кивала. Записывала. Слушала.

Слишком внимательно. Слишком по-настоящему.

Хотелось подойти и сказать: — Ты ничего о ней не знаешь. Ты не видел, как она мечтает. Как теряет всё — и всё равно смеётся.

Но он молчал.

Смотрел, как её лицо освещается этим странным, одухотворённым светом, когда говорил Ник. И хотелось стереть это выражение. Стереть его самого.

Весь город знал Диму Архипова.

Весёлый. Бесшабашный. Богатый. Мотоцикл. Плащ. Девчонки, влюблённые в его профиль.

Смех. Вечеринки. Смелые выходки.

Он сам создал эту легенду. И сам в ней задыхался.

Никто не знал, что происходило внутри.

Что ночами он не мог уснуть. Что в их доме поселились тени.

Незнакомцы приходили к отцу с чемоданами. Документы. Слова, которые нельзя было расшифровать.

Мать курила у окна, как в чёрно-белом фильме, и повторяла: — Не вмешивайся, Дима. Не лезь. Если что-то всплывёт — нас просто сотрут.

Он не хотел понимать. Он хотел обратно.

Во двор. В детство. К Еве.

Он помнил их вылазки. Заброшенные церкви. Полуразрушенные усадьбы. Царапины на коленях. Куски стекла, блестящие в траве.

И её смех — дикий, свободный.

Он любил её тогда. Такую Еву.

Книжную. Мечтательную. С прядями волос, выбившимися из шапки. С глазами, полными будущего.

Он часто находил её в библиотеке. Среди пыльных фолиантов и засохших гербариев.

Она искала главное. Что-то большее. А у него было только сейчас.

Сестра. Мать. Валери.

С Валери было легче. Она не просила невозможного. Не требовала абсолютного. Не хотела переделать мир.

Но и внутри него ничего не трогала. Была. Просто была.

Иногда — этого хватало. Иногда — нет.

Мать всегда была против Евы. — Не по статусу, — говорила она.

Но что она знала?

Она не знала про ту банку из-под варенья, в которую он поставил свечку и протянул Еве:

— Это маяк. Если вдруг потеряешься.

Ева тогда заплакала. А он сделал вид, что не заметил.

Ветер усилился. Дождь стучал по камням.

Дима поднялся. Плечи сгорблены. В глазах — небо цвета мокрого асфальта.

Он думал. Как выполнить проект, не подчиняясь. Как остаться в системе — и быть вне её.

Сделать видимость.

И, кажется, он кое-что придумал.

Фонд Наследия, который всегда ему помогал. Где у отца был вес, и у него самого — доступ.

Доступ только для избранных.

Он резко выпрямился. Подошёл к мотоциклу. Сел. Завёл.

И исчез в дымке.

Оставив за собой только запах бензина и недосказанность.