Глава 64. Общее Аминь.

Алекс

Год спустя

Я сижу в аудитории лучшего юридического университета и держу в руках кофе, чтобы не потеряться в океане заумности, который обычно плещется на лекциях по уголовному праву.

В аудитории пахнет деревом, кожаными сиденьями и приглушённой суетой студентов; где-то стук головы, словно с меткой "я забыл конституцию дома", слышится как тихий скрип кресел.

Но даже при этом моя голова занята совсем другим. Я уже в сотый раз рассматриваю фотку с нашего выпускного, которую опубликовала Майла на сайте нашей школы. Конечно же, она выложила ту фотографию, на которой получилась безупречной и улыбалась на камеру, пока другие орали и искали свои места. Но тем не менее, мой взгляд возвращался к одному знакомому лицу постоянно и при каждом удобном случае. Аделина.

Глядя на неё, серьезно стоявшую в самом краю ряда, я ощущал, как сильно нуждался стоять там рядом с другими, быть таким же беззаботным и веселым, как другие ученики, а не вот это вот всё. Именно при взгляде на неё я вновь возвращался в те самые беззаботные летние деньки, когда мы все вместе решали одну проблему, и в итоге устроили целый бунт в школе.

От этих мыслей в груди стало тепло, и улыбка сама собой расцвела на губах. Но я знал, что через некоторое время боль и обида вернутся. Особенно обида на то, что Джейн забыла меня. Сколько бы я ни писал ей с новых номеров, она постоянно блокирует меня, поэтому я злюсь и в то же время ощущаю чувство вины и обиду. Мне безумно обидно, что мне приходится быть вдали и от неё, и от мамы.

Гул моих мыслей заглушил появившийся на кафедре профессор, которого зовут Лео Конталдо. Он высокий, немного неуклюже сутулый, с сединой на висках и очками в толстой оправе, которые кажутся толще его лекций. Он смотрит на зал через линзы своих очков и улыбается так, будто знает ответ на любой вопрос, даже если ученики ещё не решили, как же им записку спрятать в сумке.

— Сегодня разберём базовый, но важный момент, — сказал он, поставив мел на доску так, чтобы буквы выглядели как маленькие арки. — Презумпция невиновности — не просто красивость в законе. Это рабочая конструкция: она требует доказательств, контекста и, да, умения слушать клиента.

Я выглядываю из-за своей парты: за соседним столом сидит Вэнс, с небольшой тенью щетины на щеке, и держит в руках ручку. Он единственный человек и друг, которого я обрел здесь, потому что отношения с другими, как мне кажется, отвлекают меня от главной моей миссии: спасение мамы.

Вэнс толкнул меня в плечо и прошептал:

— Ты же помнишь, что такое менс рея? Я тоже не забыл.

Я тихо посмеялся, поняв его не очень смешную, но достаточно прикольную шутку, и это не ушло без внимания Конталдо, который в ту же секунду поднял руку, указывая на меня.

— Алекс, — произнес он, обращаясь ко мне напрямую, словно мы сидим на полузакрытом заседании в мини-юриспруденции. — Расскажи, как ты объяснишь клиенту, что презумпция невиновности не значит "ничего не делать до суда".

Я протер глаза, слабо улыбаясь, пока другие в аудитории пялились на меня, будто на экспонат в музее.

Я без промедления ответил в свойственной Конталдо манере, используя сложные и замысловатые выражения.

— Значит ли это, профессор, что обвинение должно быть доказано так же точно, как мы собираем пазл, где каждый кусочек — это факт, а общая картина — вывод суда?

Конталдо кивнул.

— Именно. Но не забывай: клиент — это не абстракция. Твои слова должны быть понятны, как карта города, чтобы человек увидел дорогу из тюрьмы к своей свободе.

Я записал что-то вроде: акт деяния и мотив — не просто термины, а история, в которой суд должен увидеть цель и следствие.

Конталдо продолжает в тоне дружелюбного наставника, хотя, как я слышал, он очень строг, но хорошо объясняет простыми словами, что и зачем нужно доказывать, и как важно не только показать нарушение, но и разумно обосновать отсутствие нарушения в конкретном случае.

После учебы я вернулся в свою серую и унылую квартиру измотанный и уставший. Разогрев себе макароны с сыром и разложив кукурузу на тарелке, я сел ужинать в одиночестве. Мне не нравилась эта давящая тишина, поэтому я схватил наушники и включил подкаст по теме предстоящих экзаменов.

Теперь я уверенно и непрекословно заявляю: я ботан.

Таким меня считают многие в университете, потому что я буквально ни с кем не общаюсь, даже элементарно не здороваюсь с одногруппниками, и всё из-за чего? Правильно. Я чувствовал вину. Хорошо проводя время, когда мама там мучается, сестра страдает, хоть и фигней, я ощущал, что предаю их. Поэтому завел одного друга: Вэнса, который был не менее странным и замкнутым, чем я. Именно поэтому я с ним и сдружился. Он очень мало говорит и шутит не очень смешно.

Насчет лучшего друга. Маркус пишет мне чуть ли не каждый день, спрашивая, как обстоят дела с учебой. Он единственный человек, с которым я общаюсь из "прошлой" своей жизни. Но ужасно лишь то, что он тоже переехал в Нидерланды и не может мне рассказывать, что происходит в городе, что происходит с Джейн и мамой.

Да. Тони каждый месяц присылает мне сообщения о том, чем занимается и что делает Джейн, после моей просьбы присмотреть за ней. Она живет с ними, с миссис Дианой, которая была бывшей лучшей подругой мамы и с которой изменял мой отец-говнюк. Я злился на неё, и всю жизнь твердил себе, что буду ненавидеть Тони, но тогда я был в отчаянии, поэтому и попросил именно его присмотреть за ней. В любом случаи я и сейчас в отчаянии.

Я вновь сосредоточился на спикере, пытаясь уловить суть сказанных слов. Тут же в дверь позвонили. Я растерянно снял наушники, пытаясь понять, правда ли я слышал звонок.

На самом деле кто-то пришел в гости. Ко мне редко кто-то заходит, поэтому я удивился. Единственный человек — дядя Грейсон, не предупредил, что приедет.

Открыв дверь, я увидел... дядю Грейсона.

— Что ты здесь делаешь? — цокнул я, и, закатив глаза, вернулся на кухню, где сел на свое прежнее место и продолжил есть.

— Гостеприимство у тебя на высшем уровне, — весело фыркнул он, будто отлично пошутил. — А если я с новостями?

Я тут же уставился на него озадаченным и обеспокоенным взглядом, пытаясь понять, что произошло.

— Что-то с мамой?

— Нет, — покачал он головой. — Твоя мама по-прежнему в тюрьме и по-прежнему ждет, когда ты доучишься. Вернее, дед ждет, что ты станешь достойным человеком.

— Плевать, что этот дряхлый старик хочет, — фыркнул я, вспоминая последний ужин с ним.

— Осторожнее с выражениями, — сказал дядя Грейсон, протянув к себе стул и, повернув спинкой, сел напротив меня.

— Дело о смерти Оливера уладили? — спросил я, бросив взгляд на него.

Он пристально всматривался в меня, пытаясь найти все изменения за три месяца его последней встречи со мной. Затем по-деловому ответил:

— Как я и сказал уже много раз, дело давно закрыли, но ты продолжаешь меня об этом спрашивать...

— Потому что я пытаюсь понять, врешь ты мне или нет, — серьезно сказал я.

— Да брось, ты просто хочешь узнать детали, — фыркнул он, и, не моргая, вглядываясь в меня, сказал: — Твою маму признали виновной, потому что она и правда его убила. Можешь спокойно спать, никто не отбывает срок за тебя.

Я поджал губы. Единственное действие, которое выражало скорбь и одновременно раздражение. Мне была противна правда, потому что, на самом деле, как дядя Грейсон говорит, экспертиза тела подтвердила, что мой отец-говнюк умер на рассвете. И не от удара об угол столешницы или моих беспощадных кулаков, а из-за удушья.

Вероятно мама поняла, что он чудом выжил, и просто его задушила, заслужив срок в тюрьме.

Она и правда его убила. Не я. И от этой мысли мне становилось легко и одновременно тяжело. Моя мама — убийца. Это тяжело. Но она смогла убить свой кошмар. Неосознанно я гордился ею. Она наконец смогла защитить нас с Джейн, и постоять за себя.

Вернувшись в реальность, я снова закатил глаза, и, демонстративно проигнорировав присутствие дяди Грейсона, начал есть так, будто это самое интересное приключение в моей жизни, хотя на самом деле я не чувствовал вкус еды уже много дней.

После того самого дня...

Воспоминания:

Я сидел на роскошном позолоченном диване в особняке у того дедушки главного Мартенса, который буквально едва стоял на ногах, но будто видел насквозь. Я чувствовал себя как в плену эти несколько месяцев. Хотелось кричать и вопить от своей беспомощности. Даже вкусные и самые разнообразные ужины в этом доме оставляли меня с пустотой внутри, которую, казалось бы, невозможно заполнить.

Именно ту самую пустоту я ощущал, сидя рядом с этими незнакомыми людьми, называющими себя моей родней. Женщины и мужчины были одеты в траурные черные одежды в память о моем говнюке-отце.

Женщина с темными волосами, называющая себя моей бабушкой, плакала уже несколько минут, а ее утешала какая-то другая пожилая дама, которая, вероятно, является женой главного Мартенса.

Все смотрели на меня, даже если пытались скрыть это, но изредка я ловил их любопытные взгляды. Были, однако, некоторые более адекватные среди них, которые не задавали бестактных вопросов, в отличие от других. Позже я узнал, что они — родители Николаса Мартенса, того самого, которого я уговорил помочь нам в школьном деле.

Самого Николаса не было. По словам присутствующих, он самый избалованный из всех Мартенсов, потому что смеет пропускать семейные ужины. В итоге эту тему пропустили, оправдав Николаса тем, что у него появилась жена. Да, удивительно, но это интересовало меньше всего, когда на тебе взгляд мистера Мартенса, моего дедушки, который смотрел так, будто пытался заглянуть в мою душу своим темным взглядом. Прямо холодок по телу.

— Сегодня я прошу вас почтить минутой молчания нашего Оливера, одного из нас, кровь от крови нашей, плоть от плоти, кто делил с нами этот стол всю свою сознательную жизнь. Да простит Господь его прегрешения, — прозвучал глухой голос деда, и взгляд его устремился в стол, словно он пытался разглядеть в деревянной поверхности отражение давно минувших дней.

— Аминь, — сказали все.

Все, кроме меня.

Даже подталкивание дяди Грейсона, призванное заставить меня присоединиться к скорбному «Аминь», не смогло сломить мою волю. Я вырос под гнетом этого тирана, и последнее, чего я хотел – молить Бога о прощении его злодеяний. Он отравил жизнь моей матери, покрывая ее тело синяками и ссадинами, вынуждая прятать себя под слоями длинной одежды. Он ломал мои кости чаще, чем я ломал их в играх или драках. Он пытался сломать жизнь моей сестре, которой едва исполнилось пятнадцать. Я хочу чтобы он понес заслуженное наказание. Поэтому моей последней молитвой для моего «дорогого» папочки будут:

«Пусть он горит в аду».

Аминь.