Глава 15

Я не считала дни. Просто просыпалась поздно, варила кофе, стояла у холста — и рисовала.Без цели. Без концепции. Без будущего для этих работ.Первые два холста были почти бессознательны. Чёрные и кроваво-красные мазки. Грубыелинии. Тени, которые не притворялись метафорами — они просто были. Я рисовала, пока неначинала болеть спина. Пока пальцы не становились липкими от акрила. Пока нечувствовала, как внутри пустеет.Я не отвечала на звонки. Даже на сообщения от Клары. Ни на милые мемы, ни на сердитые«живa ли ты вообще». Телефон лежал выключенным где-то под стопкой салфеток,испачканных охрой и углём.Вивьен Россо снова жила в красках. Только теперь это были не те холсты, в которых онаискала свет. Это были полотна, в которых она пыталась закопать собственную тревогу.Каждая картина получалась другой. На одном — фигура, почти без лица, окружённаяизломанными зеркалами. На другом — дом, весь из переплетённых рук, тянущихся изнутри,как будто он хочет тебя поглотить. Третий... я не знала, что это было. Просто чёрный круг итрещины, расходящиеся от центра.Иногда я писала до рассвета. Иногда — до момента, пока не падала прямо на кресло,уткнувшись лбом в локоть. В доме стояла тишина, только где-то гудел старый холодильник.Всё, что напоминало о Рауле, я убрала. Даже ту записку, что он оставил под чашкой. И очки,которые он мне отдал. Всё — в ящик. Всё — вглубь.Однажды я проснулась на полу. Холст — в краске. Лицо — тоже. Не знала, сколько спала.Может, час. Может, два. Не имело значения. Я просто снова встала. И снова взяла кисть.На пятый день я услышала стук в дверь. Я не ответила. Просто замерла, стоя босиком наполу, в старой майке и с пятном индиго на плече. Через минуту дверь снова постучали. Наэтот раз громче. Я знала — Клара.— Россо, — прозвучало снаружи, — если ты не откроешь, я врежу тебе поленом для пиццы.А потом буду рыдать над твоим безжизненным телом.Я открыла. Медленно. Не потому что не хотела — просто не могла быстро.Клара стояла с пакетом круассанов и лицом полным упрёка.— Ты выглядишь как живописец апокалипсиса, — сказала она вместо приветствия. — А утебя на шее, кажется, засохший мазок масла. И, кстати, я всё ещё обижена, что тыпроигнорировала мою попытку тебя развеселить видео с танцующими котами.Я молча отошла в сторону, приглашая её войти. Клара прошла в гостиную — и замерла.На полу, на стенах, даже у окна — стояли картины. И все были тёмные. Не в смыслепалитры. В смысле атмосферы. От них веяло тревогой. Сжатием. Болью.— Мадонна моя, — выдохнула Клара. — Ты решила превратить кафе в готическую галерею?Или просто провалилась в постмодерн собственного страдания?Я села на край дивана, обхватив колени руками.— Я не знаю, — сказала я честно. — Я просто не могла остановиться.— Это видно. Ты, видимо, решила, что вместо психотерапии лучше взять холст и дать помозгам зрителю?Я кивнула. И впервые за много дней почувствовала — не смех, нет — но тепло. Потому чтоКлара была тут. Потому что она всё понимала — даже когда шутила.— Ладно, — сказала она и сняла босоножки. — Я остаюсь. Варю кофе. А потом мы сядем иты расскажешь, почему из всей палитры ты выбрала именно боль.Я не ответила. Но кивнула. Потому что в этой фразе было больше заботы, чем во всехпоследних моих ночах.И, может быть, впервые за неделю я почувствовала, что не растворилась окончательно вкраске.— Так, — Клара опустилась на стул и огляделась по сторонам, как будто пространствовокруг могло ей подсказать, что тут происходит. — Ладно. Один вопрос: ты сама понимаешь,в каком ты сейчас состоянии?— Очень продуктивном? — попыталась пошутить я, указывая на холсты.— Нет, — Клара нахмурилась. — В состоянии, когда ты неделями закрываешься вмастерской, спишь в краске и перестаёшь отвечать даже мне. Ты думаешь, это нормально?Я вздохнула и провела рукой по щеке — пальцы задели запёкшееся пятно охры. Я даже незнала, как давно оно там. Может, с позавчерашнего вечера.— Это лучше, чем сидеть и думать, — тихо сказала я. — Лучше, чем проваливаться в вопрос,на который никто не собирается отвечать.— Например, «почему он носит пистолет»?- конечно она знала, я успела ей рассказать передтем как уйти в «художественный запой»Я встретилась с ней взглядом. Клара не улыбалась, не колола. Она просто была рядом — таредкая подруга, которая говорит правду, даже если она неудобна.— Я не знаю, кто он, Клар. Он сказал, что будет настоящим. А потом я увидела оружие. Этоне то, что просто так валяется под сиденьем. Это часть чего-то. И если он молчит — значит,не просто так.Клара помолчала, потом сказала, глядя на картину в дальнем углу:— Может, он правда старался быть с тобой другим. Но у некоторых людей тень — это частьтела. Даже если они светят тебе в глаза.Я кивнула. Горло пересохло. Хотелось просто лечь на пол и ничего не чувствовать.— Завтра я уезжаю, — наконец сказала я.— Куда?— Во Флоренцию. В офис отца. Я устала гадать. Надо просто поехать и посмотреть, чем ондышит. Что за бизнес он делит между мной и братом. И почему при всей этой роскоши уменя внутри такое ощущение, что всё — не то.Клара приподняла брови, но не удивлённо — скорее, как будто ждала этого решения.— Ты уверена?— Нет, — честно призналась я. — Но если не поеду — потом буду жалеть. Я хочу знать. Ипро отца. И... про себя. Что вообще мне досталось в этом наследстве — кроме фамилии.Она кивнула. Потом потянулась к столу и взяла мою чашку.— Тогда поешь нормально перед дорогой. Завтра устрою тебе лучший завтракЯ усмехнулась.— Договорились.Сборы были безэмоциональны. Почти механичны. Вивьен достала из шкафа одно из своихлюбимых светлых платьев, но тут же повесила его обратно и выбрала строгое — чёрное, сзакрытым воротом, слегка приталенное, сдержанное. К нему — тонкие туфли на устойчивомкаблуке. Не чтобы быть красивой. Чтобы быть уверенной. Или хотя бы выглядеть такой.На стол легла папка с её старыми заметками — страницы, которые она не решаласьперечитать. Блокнот для зарисовок — просто чтобы держать его при себе. И платок — тёмно-синий, как броня.Утро было прохладным, но ясным — таким, когда солнце ещё не жарит, но уже проглядываетсквозь стёкла кухни. Клара, с растрепанным пучком и в её бесконечном чёрном халате,стояла у плиты и жарила яйца с тостами, словно это был приём в королевской резиденции.Она не сказала ни слова о том, что я плохо спала, что снова проснулась с кистью в руке, алицо было перепачкано углём. Просто поставила передо мной чашку крепкого кофе исказала:— Завтрак важнее тревог.Мы ели молча, но молчание было не тяжёлым, а почти сестринским. Клара наливала мневторой кофе, пока я обдумывала, что взять с собой. Она знала — я еду не за картинкой. Я едуза тем, что может многое разрушить.Когда пришло время выходить, она просто подошла к двери, обняла меня на секунду крепче,чем обычно, и прошептала:— Смотри в оба. Даже если всё будет казаться гладким. Особенно тогда.Я кивнула и пошла к машине. Спокойно. Без оглядки. Но внутри, конечно, всё дрожало.Когда машина свернула в сторону Флоренции, она поймала себя на том, что считаетпролетающие вдоль дороги километровые столбики. Один, второй, третий... Она не думала оРауле. Не думала — потому что если пустить это в голову, всё рассыплется.Город встретил её иначе, чем обычно. Не как любимая открытка из детства, а как что-товыхолощенное, вымытое, стерильное. Пожалуй, так и должно было быть — она ехала не завдохновением. Она ехала вглубь того, от чего всегда держалась на расстоянии.Бизнес-центр Лоренцо Россо располагался в современном квартале, вдали от историческогоцентра. Высокое стеклянное здание, минимализм, охранники в одинаковых костюмах, двери,открывающиеся от прикосновения карточки.На ресепшене Вивьен представилась, и девушка с безупречной причёской сразу встала:— Сеньорина Россо, вас уже ждут. Прошу.«Уже ждут». От этих слов по телу прошёл ледяной ток. Как будто за её действиями всё этовремя следили. Или, по крайней мере, догадывались, что она приедет.Её провели по белым коридорам с серыми ковровыми дорожками. Всё вокруг выгляделобезупречно: ни пятна, ни соринки, ни одного лишнего звука. Она будто попала в коробку, гдестерильность стала формой власти.— Папа... здесь? — спросила она у девушки.— Сеньор Лоренцо сейчас в командировке. Но с вами встретится его советник — сеньорМартелли. Он как раз курирует направление, в котором вас, возможно, ждёт участие вбудущем.Её провели в кабинет со стеклянной стеной. Там уже сидел мужчина лет пятидесяти,аккуратный, с лёгкой сединой у висков и чуть ироничным взглядом. Он встал, как только онавошла.— Сеньорина Россо. Рад знакомству. Прошу, садитесь.Вивьен кивнула, сдержанно улыбнувшись. Она чувствовала себя не как дочь владельца, а какгость, которому здесь рады... формально.— Вы, конечно, хотите увидеть, чем занимается наш основной отдел, — сказал он, открываяна экране какие-то схемы. — Это экспортная структура, связанная с логистикой, поставкисигарет и упаковка . Не самая яркая часть бизнеса, но очень устойчивая. Ваша фамилия,знаете ли, многое уже сделала для этого рынка.Он говорил плавно, чётко, почти красиво. Как хороший актёр, играющий роль «наставника».Но Вивьен ловила в себе ощущение — ей показывают картинку. Презентацию. Витрину.Она смотрела на таблицы, диаграммы, бумаги — всё выглядело идеально. Слишкомидеально.— А здесь... — Мартелли открыл ещё одну папку , — список внешнеэкономическихкомандировок. Возможно, вам это будет интересно. Понимание структуры начинается сгеографии.Она склонилась над документом. Глаз зацепился за пару пунктов — Латинская Америка.Азия. Не слишком подозрительно, но среди этих названий мелькнули и те, что она ужеслышала раньше... Где-то. Возможно — от Рауля. Или в новостях. Или в папке, которую онапросматривала дома.Случайности бывают, но... бывает и другое.Мартелли между тем рассказывал о цифрах, процентах, росте — а она слушала лишьполовиной уха. Что-то внутри отдалилось. Как будто разум ушёл вглубь себя, оставив телоздесь, на удобном кресле, перед дорогим столом.Спустя полчаса она поблагодарила, вежливо отказалась от кофе и попросила копиинекоторых материалов — «для изучения», как добавила.— Конечно, — кивнул советник. — Мы только рады вашему интересу.На выходе она не задержалась. Не оглядывалась. Лифт медленно опустил её на первый этаж,и когда она оказалась на улице, солнечный свет ударил в лицо почти агрессивно.Она вдохнула. Глубоко.Шум машин, запах выпечки с соседней кафешки, проносящиеся мимо скутеры. Это была таже Флоренция, которую она знала. Но она чувствовала себя чужой.На обратной дороге она не говорила ни слова. Только перебирала в голове названия городов,маршруты, даты.Слишком чисто. Слишком правильно. Как будто всё подчищено.И в этом, наверное, было самое тревожное. Потому что настоящее — никогда не бываетнастолько стерильным.Сообщение пришло вечером, когда я как раз собиралась выключить свет в мастерской. Экранвспыхнул мягким белым, и я машинально потянулась к телефону. Всего одно предложение:«Я должен поговорить. Без масок.»Рауль.Сердце дрогнуло — не с надеждой, не со страхом. Просто от того, что я всё ещё реагировала.Что его слова всё ещё имели вес. Я долго смотрела на сообщение, как будто от моего взглядаоно могло поменяться. Потом написала:«Где?»Ответ пришёл почти сразу:«Причал. Там, где мы были в тот вечер.»Я не планировала собираться. Просто переоделась, накинула лёгкий кардиган поверх майки ивышла. Ветер уже чувствовался осенним — в нём была прохлада, от которой хотелось крепчезакутаться. Я шла, будто во сне, будто уже знала, что он скажет, но всё равно не могла неидти.Рауль ждал на самом краю причала. Ветер шевелил подол его рубашки, свет фонарейотражался в воде, делая её похожей на расплавленное стекло. Я остановилась, не доходянескольких шагов, будто кто-то внутри меня хотел свернуть обратно. Но ноги не слушались.Он поднял взгляд. Тот самый — ровный, глубокий, немного уставший. Мы смотрели друг надруга молча. Несколько секунд, которые тянулись, как целая ночь.— Спасибо, что пришла, — сказал он наконец.Я кивнула. Он сделал шаг ближе, но не приближался слишком.— Я... — Рауль запнулся, будто искал нужные слова. — Я не хочу оправдываться. Но долженобъяснить. Хочешь — послушай. Хочешь — уйдёшь. Но я не мог оставить это так.— Хорошо, — тихо сказала я. — Говори.Он опёрся на перила причала, посмотрел на воду. А потом вытащил из кармана фотографию— старую, немного потёртую. Протянул мне. Я взяла.На снимке — мальчик лет десяти, женщина с усталой, но доброй улыбкой, и подросток сиспачканным лицом и самодельным воздушным змеем в руках.— Это моя семья, — сказал он. — Монтевидео. Мама, брат. Нас было трое. Отец ушёл, когдамне было девять. Мама работала на трёх работах, чтобы мы могли хоть как-то жить. Я былстаршим. Значит — защитником.Он замолчал. Я смотрела на фото и чувствовала, как внутри что-то медленно сжимается.— Когда мне было пятнадцать, в нашем районе начали исчезать дети. Неофициально —потому что всё прикрывали. Нарко, трафик, чёрные дела. Я пытался всё понять, связать. Лез,куда не надо. Тогда я впервые понял, что справедливость — это не то, что приходит, еслипросто ждать.Рауль посмотрел на меня.— Я начал учиться. Хакать. Взламывать. Узнавать. Делать то, что полиция не могла. Или нехотела. Я никому не говорил. Но каждый раз, когда мне удавалось сорвать сделку илиобрушить аккаунт, в котором хранили чужую боль — я чувствовал, что не зря.— И пистолет? — спросила я, тихо.— Он появился позже. Когда начались настоящие угрозы. Когда к маме подошли на улице.Когда брата пытались забрать под видом «учебной программы». Ты не представляешь, чтозначит, когда твои родные — мишени, просто потому, что ты не сидишь молча.Я сжала пальцы.— Рафаэль...— Я не святой, — перебил он. — Я не герой. Я делаю то, что умею. И иногда — да, я идуслишком далеко. Потому что во мне живёт эта чёртова тяга спасать. Даже когда никто непросит. Даже когда за это потом платишь одиночеством.Он сделал шаг ко мне.— Я носил пистолет не потому что хотел. А потому что мир слишком грязный, чтобы идтитуда с голыми руками. Особенно, если за твоей спиной — те, кого ты не хочешь потерять.Мы молчали. Слышно было только, как вода уходит и возвращается к берегу.— Я не просил у тебя прощения, — тихо сказал он. — И не прошу сейчас. Я просто хотел,чтобы ты знала, что я никогда не играл с тобой. Ничего из того, что было между нами — небыло ложью. Только молчанием. Да, я не рассказал. Потому что боялся. Потому что ты былаединственным светлым, что случилось со мной за очень, очень долгое время.Я посмотрела на него. И впервые за всё это время — не с болью. А с пониманием. Там,внутри, всё было ещё растрёпанным, но теперь я видела его — не маску. А человека.Рауль опустил глаза, словно собирался уйти.— Спасибо, что выслушала.— Постой, — сказала я. — Я не могу сейчас сказать тебе, что всё прощено. Или что я готовак этому миру, в котором ты живёшь. Но... я благодарна, что ты сказал. За правду. Пусть дажетакую.Он снова посмотрел на меня. В глазах — боль, уважение и всё то, что не умещается в словах.— Я не прошу остаться, — сказал он. — Просто... знай, я рядом. Если ты когда-нибудьзахочешь, чтобы я был.Он шагнул назад. Но я не позволила.— Подожди, — я взяла его за руку . — Не надо уходить. Сегодня — не надо.И мы стояли так. Просто вместе. Без обещаний. Без решений. Только тишина, море иощущение, что кто-то всё же остался.Мы так и остались сидеть у моря, будто никто не торопит нас, будто даже прилив замер,боясь спугнуть эту хрупкую тишину между нами.Рауль не говорил больше ни слова, и я — тоже. Но теперь в этой тишине не былонапряжения. Только дыхание. Его — ровное, почти сдержанное. Моё — чуть сбивчивое, носпокойное. Я чувствовала, как его плечо касается моего, и это было достаточно, чтобы потелу прошла волна.Он медленно протянул руку и, не спеша, провёл пальцами по моему локтю — от плеча дозапястья. Не хватая, не держась. Просто след, как будто хотел убедиться, что я настоящая.— Ты дрожишь, — тихо сказал он. — Холодно?Я качнула головой. Не из-за холода. Из-за того, что в его голосе не было ни одного лишнегозвука. Только правда. Только забота, которую он, казалось, сам не знал, как правильновыражать.Я повернулась к нему, и наши взгляды пересеклись. Он не двинулся ближе. Но его рука легламне на спину, осторожно, как будто спрашивала разрешения остаться. Я не отстранилась.Рауль наклонился, не торопясь, и коснулся губами моей шеи — чуть ниже уха. По кожепробежали мурашки. Он остановился, будто ждал, что я оттолкну его, скажу «нет». Но ятолько закрыла глаза и позволила ему быть рядом.Его поцелуи были не спешными и не страстными — не в этом смысле. Они были как якорь,как точка касания с реальностью. Он коснулся моего виска, чуть ниже щеки, уголкаподбородка. Не вторгаясь. Просто обозначая: «Я здесь. И ты — здесь».Я почувствовала, как он притянул меня ближе, обнял обеими руками, и я оказалась почти унего на груди. Он прижал подбородок к моим волосам и какое-то время просто стоял так, втишине. Я слышала, как бьётся его сердце. Мерно. Глубоко.Солнце почти ушло за горизонт. Воздух стал прохладнее. Пальцы его гладили мои плечи,будто он запоминал меня на ощупь, будто боялся, что в следующий раз всё исчезнет.Я подняла голову, и наши глаза снова встретились. Он не тянулся к поцелую. Наоборот —будто держал себя в руках.— Ты правда не боишься, что я просто... уйду? — спросила я.Он прижал меня крепче.— Боюсь. Но если держать слишком крепко — можно сломать. А я не хочу ломать тебя,Вивьен.Сердце стучало где-то в горле. И если бы он сейчас поцеловал меня — я бы, наверное, неостановилась. Но он этого не сделал. Только снова поцеловал в шею. Долго. Тепло. Почти сблагодарностью.Так мы и стояли. Я — в его объятиях. Он — в моих мыслях. И море — рядом, как третьятень, что знала всё, но ничего не говорила.Я не знала, сколько времени мы стояли так — минута, час, вечность. В какой-то момент япросто перестала считать.Ветер усилился, шевеля края моего кардигана и его рубашки, но нас это не трогало. Здесь, накраю причала, всё было тише, чем внутри меня. Спокойнее.Рауль отстранился ровно настолько, чтобы видеть моё лицо. Пальцами убрал прядь волос сощеки, посмотрел серьёзно — будто искал что-то. Ответ, обещание, шанс.— Я не прошу тебя прощать, — сказал он негромко. — И не прошу доверять сразу. Мнедостаточно, что ты стоишь здесь. Со мной.Я кивнула. Мне нечего было сказать. Все слова были где-то ниже сердца, тяжёлые,невысказанные. И я впервые поняла — сейчас главное не говорить. Главное — остаться.Вдруг за его спиной мелькнули огни машины. Где-то далеко, за набережной. Я напряглась, ноРауль спокойно положил руку мне на плечо.— Всё в порядке, — тихо сказал он. — Я проверял место. Никто не следит. Сегодня — толькомы.Это «мы» прозвучало так, что мне захотелось запомнить его. Спрятать в себе, чтобы потом,когда станет тяжело, знать: было. Было по-настоящему.Рауль вздохнул, посмотрел на море.— Я никогда не умел просить времени, — тихо произнёс он. — Всегда или забирал его сам,или терял. А сейчас хочу попросить. Только немного. Чтобы быть рядом, не разрушая.Я положила ладонь ему на грудь, чувствуя, как под ней ровно и тяжело бьётся сердце.— Я тоже боюсь, — призналась я. — Не тебя. Себя. Того, что если я позволю себе верить, апотом это снова рухнет — я не выдержу.Он прикрыл глаза, будто эти слова ударили куда-то внутрь.— Я не обещаю, что будет легко, — сказал он наконец. — Но я клянусь: если ты выберешьостаться — я никогда не причиню тебе боль осознанно. Никогда.Это было не обещание вечности. Не красивые фразы о «навсегда». Это было лучше.Реальнее. И от этого — страшнее.Мы молчали, пока фонари не начали тускнеть, пока прилив не стал медленно съедать берег,как терпеливый зверь.Я сделала шаг назад.— Мне нужно время, — сказала я честно. — Мне нужно снова научиться дышать, Рафаэль.Понимаешь?Он кивнул. В его глазах было всё: боль, понимание, желание удержать — и сдержанность.— Я подожду , — тихо сказал он. — Сколько надо.Я улыбнулась через дрожь.— Ладно, — ответила я. — Посмотрим, умеешь ли ты держать слово.Он усмехнулся — по-настоящему. С той лёгкой кривизной губ, которую я почти забыла.Мы пошли обратно медленно, не торопясь, словно боялись разрушить этот зыбкий балансмежду прошлым и тем, что могло бы стать будущим.Рауль провожал меня до дома. Молча.У подъезда он остановился, но на этот раз не приблизился. Просто стоял, пока я открываладверь.Я обернулась на прощание.— Спокойной ночи, Рафаэль.— Спокойной ночи, Вивьен.И в этом прощании — не было финала. Только пауза. Живая. Реальная. Пауза, из котороймогло вырасти что-то новое. Или исчезнуть всё.Я поднялась по лестнице. Открыла дверь. Остановилась в темноте квартиры, слушая, как заней стихнут шаги Рауля.