Глава 14

Запах пассерованных томатов у Клары на кухне в кафе, чеснока и базилика стоял в воздухетакой густой, что им хотелось дышать, как воздухом после грозы. Сковорода медленнобулькала на плите, а я, с закатанными рукавами, помешивала соус деревянной ложкой, ужеощущая, какой насыщенной будет эта паста. Обещанная ей паста должна получится лучшечем в ресторана с мишленовскими звездами.На плите кипела кастрюля с водой, по стенам кухни уже поползла легкая томатная жара, идаже окно, приоткрытое в сторону двора, не спасало от этой плотной итальянской кухни влучших её проявлениях. Где всё просто, ярко, с огоньком.Телефон завибрировал в кармане. Я чуть смутилась — руки были в специях, но ответила,вытирая пальцы о фартук.— Пронто?— Сеньорина Россо, добрый день. Это Мартина из галереи. Напоминаем: завтра последнийдень приёма работ. Нам бы хотелось узнать, во сколько вы привезёте свою картину?Мгновенная пауза. Я моргнула. Внутри что-то подскочило.— Завтра? — переспросила я, будто не расслышала.— Да, ровно две недели прошло. Мы вас очень ждём, — голос был вежливым, но твёрдым.— Ваша работа значится в предварительном списке экспозиции.Я пробормотала, что перезвоню, и отключилась.Две недели? Я машинально обернулась на часы. Неужели всё это время пролетело такбыстро? Милан, дорога, Рауль, день за днём... И я даже не заметила, как ушло полмесяца.— Всё окей? — Клара поставила чашку, подойдя ближе.— Клар, я, наверное, заберу пару своих картин, — сказала я, поправляя фартук.— Для Леричи?— Угу. Завтра крайний срок, а у меня — пусто.— Конечно, бери, — кивнула Клара. — Если что, освободим стену.— Спасибо. И прости, что не предупредила заранее.— Главное, чтобы ты успела. А остальное — фигня.Клара ушла с тарелками полных от макарон в зал а через секунду уже она что-товыкрикнула:— Россини! Если ты не спустишься через пять секунд, я съем твою пасту и скажу, что этобыл кулинарный эксперимент, провалившийся на третьей минуте!— Ладно, — выдохнула я.На веранде пахло кофе, чесноком и жарой. Лето в Леричи — как густая подливка, в которойтонешь с удовольствием. Я уселась за стол, где уже стояли две тарелки — моя с макаронами,и Кларина, которая внимательно раздвигала макароны что-то ища.— Не смотри так, — пожала плечами она. — Просто проверка качества. Ты вообще о чём-тодумаешь или зависла в своей голове?— Слушай... Я всё чаще думаю о том, чтобы съездить во Флоренцию. К отцу.Не хотелось делать из этого драму. Но и замолчать было невозможно.— Он говорил тогда... помнишь? Что один бизнес перейдёт ко мне, а другой — к брату.Только вот я не понимаю, что за «другой». Я чувствую, что там что-то странное. Не могу этообъяснить. Но... мне нужно хотя бы попытаться разобраться.— А отец что, в курсе, что ты хочешь сунуть нос?— Нет, — я усмехнулась. — И именно поэтому я хочу ехать. Тихо. Просто посмотреть. Необещаю, что смогу что-то понять. Но... я не хочу однажды узнать об этом из газет. Или хуже— слишком поздно.— Тогда едь. Но с холодной головой, поняла? Смотри, но не верь на слово. Даже если тебепокажется, что всё чисто — ничему не верь.Я кивнула. У меня не было конкретного плана, не было маршрута. Только это странное,тяжёлое ощущение в груди. Как будто всё, что я не хотела знать раньше, теперь самостучится в двери.Я взяла вилку и попробовала макароны. Соус получился насыщенным, с лёгкой кислинкойтоматов и ароматом базилика. Чеснок добавлял пикантности, а паста была идеально альденте. Я наслаждалась каждым кусочком.— Клар, — сказала я, — может, поедешь со мной во Флоренцию? Вдвоём было бы веселее.Она покачала головой:— Нет, спасибо. У меня куча дел, и я терпеть не могу такие места. Офисы, бумажки — это недля меня.Я кивнула, понимая её. В голове уже начал складываться план: поехать через три дня, датьсебе время закончить начатые картины и завершить дела.Телефон завибрировал. Сообщение от Рауля:«Ты забыла свой шарф и очки у меня. Похоже, это отличный повод для свидания.»Я улыбнулась и ответила:«Согласна. Где встретимся?»Он быстро ответил:«Заберу тебя из дома. Не переживай.»Я почувствовала, как внутри разливается тепло.Он приехал к кафе, как всегда, чуть заранее. Селение уже подсвечивалось мягким золотомпредзакатного света, а машина стояла у крыльца, как немой знак спокойствия и чего-толичного. Рауль сидел внутри, с локтем на руле, в привычной светлой рубашке и с темвыражением лица, в котором всегда было чуть больше уверенности, чем хотелось признавать.Я спустилась к нему, улыбнулась, открыла дверь со стороны пассажира.— Очки и шарф, верно? — уточнила я.Он кивнул:— Всё вон там, за креслом. Забирай.Я наклонилась внутрь. Очки лежали между спинкой и подголовником я их сразу забрала ивложила в сумочку, а шарф — будто специально — свалился вниз, наверное от ветра он былиз очень легкой ткани. Я опустилась на корточки, чтобы достать его, и заметила, что коврик усиденья смят.Что-то мелькнуло в боковом отсеке. Металл.Чёткие линии. Кобура.Я замерла.Пистолет.Он лежал уверенно. Не как брошенный предмет, не как случайность. Как часть чего-торегулярного. Жизни, в которой оружие — не крайняя мера, а инструмент. Привычка.Моё дыхание сбилось. Внутри защёлкалось тревожное, тяжёлое. Все слова, что он говорил— о честности, об искренности, о том, что он не причиняет зла — теперь звенели в ушах, какотдалённый гул.— Всё нормально? — его голос был спокойным. Он не видел моего лица.Я натянула улыбку, выпрямилась, закрыла дверь.— Да. Всё нашла. Спасибо.Он хотел что-то сказать, но я сделала шаг назад, обернулась.— Увидимся позже? Уже у моего домаРауль молча кивнул.Я шла обратно, не чувствуя под собой земли. Что это было? Защита? Или совсем другаяжизнь, от которой он всё это время держал меня на расстоянии?По приходу домой от Клары я и не заметила что шарфа так и не забрала.Внутри всё смешалось. Инстинкт говорил: «Не лезь». Но сердце уже било тревогу.Вечер был густым, как старое вино. Воздух стал прохладнее, и Леричи утонул в персиковыхи синих тонах. Я не планировала говорить. Хотела проглотить это. Переварить. Но словасидели внутри как кость.Рауль пришёл сам. Позвонил — и сказал просто:— Я рядом. Если ты дома — выйди.Я вышла. Без макияжа, в старой футболке, босиком. Он стоял у фонаря, в руках — мой шарф,аккуратно сложенный. Глаза — тёмные, внимательные, будто что-то уже знал.Я взяла шарф, медленно.— Спасибо, — сказала я.Он кивнул.— Ты знал, что я увижу?- ему не нужно было понимать о чем речь, по его глазах и такчиталось что он все понимает, о том что я увидела.— Нет, — честно ответил он. — Но я и не скрывал по-настоящему.— Пистолет. В машине.Молчание. Не оправдания. Только взгляд.— Рауль... — Я сглотнула. — Ты говорил, что не причиняешь вреда. Что не хочешь бытьложью. Но у тебя оружие под сиденьем. Что это значит?Он не отводил глаз. Не моргнул. Только тихо ответил:— Это значит, что я живу так, чтобы быть готовым. Всегда.— К чему? Убить? Защищаться?— К правде, Вивьен, — сказал он глухо. — Она не всегда красивая. Я не причиняю вредатем, кто его не заслуживает. Это всё, что я могу сказать. Пока что.Я почувствовала, как внутри всё рушится. Как будто кто-то вытащил коврик из-под ног.— А я? Я заслуживаю правды?Рауль сжал губы. Его взгляд дрогнул.— Ты — единственная, кому я хочу её рассказать. Но если я сделаю это сейчас — можетбыть, ты исчезнешь.— А если я исчезну, не зная?Он ничего не сказал.И этого молчания было достаточно.— Иди, — сказала я. Тихо. — Просто... иди.Рауль не спорил. Не просил. Не пытался объяснять. Он только смотрел — так, будтозапоминал.Потом шагнул назад, повернулся и ушёл.Без драмы.Но с тишиной, от которой стучало в висках.Дверь захлопнулась. Тишина осела на плечи, как мокрое полотенце — тяжело, плотно, липко.Я стояла посреди комнаты, сжимая в руке шарф, как будто от него зависело дыхание.Сердце не билось — оно дробило. То в груди, то в горле, то в ушах. В голове — всё разом.Его голос. Его молчание. Его глаза, которые не защищались. Только смотрели.Но что толку в этих глазах, если рядом с ними — оружие?Я прошла в мастерскую. Не включая свет. Наощупь нашла холст — чистый, загрунтованный,он ждал.Ждал, чтобы на него сорвалось всё то, что я не могла сказать.Взяла палитру. Кисть. Нет — мастихин. Он резче. Точнее.Красный. Густой, как вино.Чёрный. Рваный, будто дым.Тёмно-синий — холод под кожей.Бордовый — для ударов по сердцу.Я мазала без формы. Без мысли. Словно пыталась заткнуть боль цветом. Дать ей границу.Поставить под замок.Каждый мазок — как выдох. Как крик, но без звука.Он солгал? Или просто пытался быть тем, кем не был?Почему он не мог сказать? Почему выбрал молчание?Слёзы не лились — не было на них сил. Только краска. Только рука, что двигалась, пока неустала.Ночь шла, а я не замечала.Мир сузился до холста, до пятен, до тихого шороха движения.И только когда кисть выскользнула из руки, а тело стало тяжелеть — я поняла: всё. Большени мазка.Я села на пол, прислонившись к стене. Закрыла глаза.Тело пульсировало. Голова гудела. Но где-то там, под всем этим — было чувство, будто яснова стою у черты. И мне решать: шагнуть — или остаться.Утро пришло серым. Не по небу — внутри.Я проснулась на полу, под спиной — прохладный паркет, рядом — недописанный холст. Онбыл другим. Грубым. Честным. Почти уродливым.Я встала. Протёрла лицо. Подошла к окну.Море было спокойным. Обманчивым.Я перевела взгляд — и увидела его. Точнее, картину . «Ангел-хранитель».Он стоял на мольберте. В золотом свете утра. Почти живой. Почти дышал.Я подошла ближе.— Может, ты и не был ангелом, — прошептала я. — Может, я просто хотела в это верить.Руки сами потянулись к упаковочной бумаге. Картон. Ленты. Я заворачивала его аккуратно,будто укладывала в гроб.Каждый оборот — прощание.Каждый слой — как щит.Не для защиты картины — для защиты себя.И когда он исчез из глаз, спрятанный под бумагой — я поняла: это не только про галерею.Я отпустила его.И, может, себя тоже.