Глава 2

Утро началось с телефонного звонка. Экран мигнул именем Клары — и я почтипочувствовала её голос ещё до того, как нажала «ответить».— Вивьен, солнце моё! Как добралась? Приходи, моё счастье, завтрак и вино — через час уменя, — пропела она, не дав мне и слова вставить.Я хмыкнула и что-то пробормотала в знак согласия, всё ещё лежа в тёплой постели. Шторымягко колыхались от сквозняка, в щель между ними пробивался солнечный луч. За окном —море. Бесконечное, ленивое. В его спокойствии было что-то личное, почти интимное. Я долгосмотрела, прежде чем заставила себя встать.В шкафу ждало платье — лёгкое, постельного оттенка, будто его сшили из утреннего света. Янакинула его, выбрала мюли на низком каблуке, пару тонких колец, серьги, солнцезащитныеочки. Схватила свою громоздкую папку с картинами. Под мышкой она выглядела почтинелепо — как лишний акцент к слишком лёгкому образу , — но для меня это был мой второйпозвоночник. Без неё я чувствовала себя голой.Я вышла из дома, и ветер тут же принялся играть с подолом платья. В Лиричи уже былотепло — не майская лёгкость, а почти летняя щедрость. Всё вокруг дышало солнцем.Кафе Клары находилось в пяти минутах от моего дома, и путь до него всегда казался мнеритуалом. Цветущие кусты, лавки, где старики обсуждали футбол, кошки, которые встречалименя взглядом, будто ждали, когда я наконец стану кем-то стоящим.Клара встретила меня в дверях — как вихрь с запахом табака, духов и вчерашней вечеринки.Обняла крепко, по-настоящему, как будто прошла вечность.— Господи, как ты пахнешь! — выдохнула она. — Сладко, как ваниль с корицей. Ещёнемного — и у меня диабет. Тебе идёт.Я рассмеялась. Её голос мурлыкал, гладил изнутри. С ней всегда было так.— А ты выглядишь как бармен после апокалипсиса.— Спасибо, я старалась. Мы вчера устроили карнавал. В два ночи — танцы на заднемдворике, свечи, кто-то читал стихи на испанском. Проснулась с гитарой на подушке имужчиной в ванной, который клялся, что умеет гадать по осадку в вине.Мы рассмеялись. Я вдруг поняла, как скучала по ней — по этой её небрежной лёгкости, поразговорам, где можно быть странной и тебя не исправляют.Мы сели на веранде. Белое вино было холодным, солнце — слишком ярким. Клара щурилась,глядя на меня, будто читала мысли.— Ну, рассказывай. Где ты пропадала полгода?Я сделала глоток, медленно, будто оттягивала момент признания.— Внутри себя. Где-то в тёмной, вязкой яме. Писала — потом перестала. Искалавдохновение, а находила только пустоту.— И потом?— Потом сорвалась. Улетела в Рио. Карнавал, бессонные ночи, вино, смех, крики. Неделя безсна и ни одной идеи. Вернулась с загаром и ворохом бессмысленных открыток.Клара грустно улыбнулась.— Ну, загар правда хорош. А мечты остались?Я кивнула.— Остались. Я всё ещё хочу стать известной. Настолько, чтобы мои картины висели вмузеях. Чтобы на аукционах за них дрались коллекционеры. Чтобы моё имя звучало рядом сДа Винчи и Пикассо. Вивьен Россо — так, будто это не просто имя, а знак.Клара усмехнулась.— С такими мечтами тебе в Нью-Йорк, детка, не в Лиричи.— А я чувствую, что именно отсюда всё и начнётся.Она приподняла бокал.— Тогда давай смотреть, с чего мы начнём.Мы поднялись на второй этаж, туда, где Клара обычно устраивала мини-выставки: немногосвета, немного теней, немного волшебства. Она помогла мне разложить картины, аккуратновытягивая их из папки, как будто это были старинные письма, а не холсты, на которых яоставила куски себя.— Ох, ты посмотри на эту! — Клара остановилась перед полотном со звездой в руках. — Ябы купила её за миллион, честно. Вот прямо сейчас. Только, увы, мои инвестиции покаограничены плотскими утехами и вечеринками.— Спасибо, — улыбнулась я. — Это уже комплимент посерьёзнее, чем «сладко пахнешь».— Не льсти себе, — подмигнула она. — Я просто знаю, где будущее. И оно у тебя, детка.Мы начали примерять картины к стенам, спорить, где какой будет смотреться лучше, какиецвета будут лучше «продаваться». Клара подходила к этому с азартом, как будто ставилавитрину в галерее, где вот-вот пройдёт вернисаж века.И тут дверь снова чуть приоткрылась, звякнул колокольчик.На пороге появился мужчина. Высокий, сдержанный, движения — неторопливые, точные. Вчёрной рубашке, тёмные волосы, спокойный взгляд, будто он давно внутри какого-тособственного мира. Он не смотрел ни на меня, ни на картины, ни на шумное кафе. Только наКлару — коротко и по делу.Клара без слов взяла из-под стойки аккуратно упакованную еду и бутылку вина, передала ему— всё как будто заранее оговорено. Он не задал ни одного вопроса, не уточнил заказ, необронил ни слова.На прощание он протянул ей деньги — больше, чем нужно. Клара хотела что-то сказать, ноон чуть качнул головой и ровно сказал:— Спасибо.И вышел. Тихо. Будто никогда и не заходил.Я смотрела ему вслед, а потом перевела взгляд на Клару.— Кто это?Она пожала плечами и усмехнулась:— Безымянный спаситель. Зимой он приходил почти каждый день. Заказывал еду, вино —всегда одно и то же, всегда молча. Только "спасибо" на выходе. Даже имени не назвал. Не точтобы я не спрашивала, просто он... до жути неразговорчив.Я кивнула. Внутри что-то шевельнулось. Что-то, что я не смогла бы описать, даже если быхотела.Мы вынесли старый деревянный стенд и поставили его у стены, напротив окон. Солнцемягко ложилось на доски, и я сразу увидела — это будет идеальное место. Клара взялась замою самую важную работу — картину, где руки держат звезду. Она поднесла её к центру и,немного прищурившись, примерила:— Вот сюда. Посреди остальных, чтобы всё остальное вокруг — только сопровождение.Я кивнула. Картина будто встала на своё место. Не слишком вызывающе, но так, что глаз самк ней тянулся. Вокруг неё другие мои работы — более дерзкие, абстрактные, с лицами,телами, намёками на что-то личное. А она — как пауза в шумной симфонии. Простая.Глубокая. Как молитва, которую не произносишь вслух.— Эти руки, — пробормотала Клара. — Они будто держат что-то важное. Как будто мечта —это физический предмет, и ты боишься её уронить.Я ничего не сказала. Просто посмотрела на свою картину — и впервые за долгое времяпочувствовала, что её действительно кто-то понял.Кафе у Клары было не похоже ни на одно другое место в Лиричи. Снаружи — обычнаястарая вывеска, потёртая деревянная дверь, пара столиков под оливами. Но стоило зайтивнутрь — и ты попадал в чей-то сон.Тут не было дизайнерской вылизанности — наоборот, всё будто собиралось годами, какколлекция чувств. На стенах висели пожелтевшие фотографии, рисунки, старые афишиконцертов. Под потолком — гирлянды из засушенных апельсинов, над стойкой — винтажныелампы, в углу — потертый проигрыватель, который иногда, без предупреждения, включалсяи играл что-то из 60-х. Вместо одинаковых стульев — разномастные кресла и табуреты, какбудто каждый пришёл сюда из другого времени.Запах — смесь кофе, тёплого хлеба, табака, лукавых духов Клары и чего-то ещё — чего-тодомашнего, невидимого, как память о вечере, который ты давно забыл, но не пересталчувствовать.Клара называла своё кафе «приютом для уставших идей». Здесь можно было сесть у окна,выпить вина, послушать, как кто-то читает стихи или спорит о Битлз, и почувствовать, что тыне один. Здесь любили тишину, но умели делать шум правильно. Здесь всё случалосьмедленно — так, как должно.Второй этаж кафе был не просто комнатой под крышей — это был почти отдельный мир.Пространство с душой, куда поднимались не за быстрым эспрессо, а чтобы остановиться.Здесь стены говорили. На них висели картины — не только мои, но и других сумасшедших,влюблённых в цвет и форму. Клара меняла их по настроению, как будто собирала визуальныйплейлист к каждому месяцу.Маленькие деревянные столики стояли между работами. Стулья разные, будто собранные сразных кухонь. Где-то шёл трещащий винил, где-то звучал аккордеон или тихий джаз сколонок, но чаще — живая музыка. По вечерам кто-то из знакомых Клары приходил сгитарой или саксофоном. Иногда — с голосом, от которого хотелось бросить всё и простослушать.Свет был мягкий, тёплый, чуть тусклый — как будто весь пол второго этажа дышал закатом.На столах — свечи в старых винных бутылках, тарелки с оливками, сыром, виноградом.Здесь ели медленно, смотрели на стены, обсуждали искусство так, будто в этом было что-тосерьёзное. И всё это создавалось не специально — само собой.В глубине зала — стеклянная дверь, ведущая на веранду. Узкий проход, почти незаметный, ивдруг — простор. Свежий воздух, солёный ветер, шум прибоя где-то внизу. Пара столиков,вино в ведёрке со льдом, стулья с пледами, на случай, если стемнеет. Отсюда открывался вид,ради которого стоило жить — крыши Лиричи, бескрайнее море и небо, которое менялоськаждую минуту.Картины в этом пространстве будто дышали. Особенно моя — с руками и звездой. Онависела в самом центре, как акцент. Вокруг — более громкие, экспрессивные работы, а этабыла тихой. Почти шёпотом. Но именно её взгляд цеплял первым. Люди замолкали,подходили ближе, склонялись — как будто боялись спугнуть что-то хрупкое.Когда всё было расставлено — каждая картина нашла своё место, каждый свет лёг как надо— мы с Кларой переглянулись. Она кивнула в сторону веранды:— Пойдём. Нам за это положен глоток вина и немного тишины.Мы прошли мимо столиков, где уже начали устраиваться первые гости. Кто-то листал меню,кто-то смотрел на стены, кто-то — на картины так внимательно, что у меня внутри что-тостранно тянулось. Приятно и тревожно одновременно.Дверь на веранду была почти невидимой — стеклянная, в тон стен. Клара открыла её, и влицо сразу ударил солёный воздух. Ветер с моря, будто по заказу, был прохладным, но нехолодным. Таким, который заставляет жить чуть медленнее и глубже дышать.Мы вышли. Там стояло всего два столика. Один был свободен. За другим — пара,поглощённая друг другом и своим бокалом. Клара выбрала угол — с самым открытым видомна море — и опустилась на стул, вытащив из внутреннего кармана лёгкую сигарету.Я села напротив, поставила локти на стол, посмотрела вдаль. Море было безмятежным, какбудто внизу вообще не происходило никакой жизни — только горизонт и легкие волны,повторяющие друг друга до бесконечности.— Всё получилось, — сказала я тихо. — Даже лучше, чем я представляла.Клара затянулась, выдохнула в сторону моря и покачала головой:Клара затянулась, выдохнула в сторону моря и покачала головой:— Ты умеешь превращать чувства в нечто осязаемое, Вив. Как будто их можно потрогать.Повесить на стену. И люди вдруг начинают видеть в них что-то своё.Я чуть улыбнулась.— Это же немного жутко, не думаешь?— Это честно, — ответила она. — А честность всегда слегка пугает.Клара облокотилась на перила, закурила и чуть прищурилась от солнца.— Когда ты молчишь, у тебя лицо такое... будто ты кого-то ждёшь, — сказала она, глядя вморе. — Или вспоминаешь.Я усмехнулась, глядя на бокал.— Может, и то и другое. Мне всегда казалось, что ждать — это и есть способ вспоминать.Клара кивнула.— В твоих картинах это видно. У тебя даже тишина получается живая. Не просто пустота —а что-то, что вот-вот заговорит. Или заплачет. Или поцелует.Я повернулась к ней.— Думаешь, это кто-то читает?— Конечно. Особенно те, у кого внутри что-то подобное. Ты не просто рисуешь. Тывытаскиваешь то, что люди боятся называть. И даёшь этому форму.Мы помолчали. Где-то внутри заиграла гитара — негромко, будто по ощущениям.— Ты когда-нибудь... любила? — спросила я.Клара усмехнулась, стряхнула пепел.— Бывало. Иногда — как землетрясение, иногда — как тихий дождь. Один раз — какбездомный кот. Сам пришёл, сам ушёл.— Это больно?— Нет. Просто остаётся. Как запах. Как след. Ненавязчиво, но уже не стереть.Я сделала глоток и посмотрела в сторону горизонта.— Я пока не знаю, как это. То есть, знаю, как хочется. Но не знаю, как удержать.Клара улыбнулась — тепло, без иронии.— Когда твоя любовь придёт, ты это поймёшь. Она не будет проситься остаться. Простоостанется.— А ты хочешь замуж? — спросила я вдруг. Вопрос выскользнул раньше мысли. Просто —между солнцем, вином и её тёплым молчанием.Клара фыркнула, будто я спросила, не хочет ли она на Марс.— Замуж? За кого, за виноград? Или за свою кофемашину?— Ну вдруг. Ты же умеешь быть рядом. Заботиться. Делать уют из хаоса. Может, хочетсякого-то рядом навсегда?Она затушила сигарету в старой глиняной пепельнице и посмотрела в мою сторону — непрямо, а как-то по касательной.— Если честно? Я больше верю в крепкие нервы, чем в клятвы. В том смысле, что люди неумеют оставаться. Они хотят, чтобы им было тепло, но не умеют согревать. А я устаю всёвремя быть печкой.— Ты просто ещё не встретила кого-то, кто сам может быть теплом, — сказала я. — Кто несядет тебе на колени, а сядет рядом.Клара усмехнулась.— Вот и ты туда же, романтик. Думаешь, такие бывают?— Думаю. Не всегда вовремя, не всегда рядом. Но бывают.— Тогда пусть не торопится, — пожала она плечами. — Пока у меня тут живопись, вино,шумные вечера и ты. И мне этого сейчас хватает.Я кивнула. Внутри было странное спокойствие. Как будто мир, на секунду, стал мягче.В кафе снова зазвучали шаги — кто-то громко звал Клару снизу. Она вздохнула иподнялась с кресла:— Пойду, мои гении что-то уронили или перепутали в заказах. Без меня этоткорабль давно бы утонул.— И без огоньков, и без вина, — улыбнулась я.— Именно, — подмигнула она. — Будь тут. Наслаждайся морем, жизнью, собой.Она ушла, а я осталась на веранде, облокотившись о тёплое дерево перил. Ветершевелил подол платья, за горизонтом медленно гасло солнце — как будто неисчезало, а просто дремало до следующего утра.Я сидела и думала. Не специально — просто мысли сами приходили.Иногда мне кажется, что я уже знаю, каким он будет. Тот, кто рядом. Тот, кто —мой. Хотя я не знаю ни его имени, ни его лица.Он, наверное, не будет громким. Громкие устают от себя, и меня они утомляютбыстрее. Он будет спокойным. Но не вялым — просто уверенным. С теми редкимилюдьми, у которых внутри — порядок, как в вычищенной мастерской.Он не будет ставить точку в моих историях. Будет слушать, даже если я говорю вполголоса. Даже если я не говорю вообще.Он, может быть, не поймёт сразу моё искусство. Но почувствует. Остановитсяперед той самой картиной с руками и просто замрёт. Не из вежливости — изузнавания. Потому что увидит не звезду, а суть. То, что я пыталась поймать, саматого не осознавая.Он не будет "идеальным". Я не хочу идеального. Я хочу живого. С привычками, стенью за спиной, с чем-то уязвимым внутри. Чтобы можно было беречь.Иногда мне кажется, что я уже встречала его. Может, во сне. Может, однажды — впоезде, в толпе, в музее. Мелькнул — и исчез. Оставил после себя ощущение: вотон.А может, я просто всё это придумала, чтобы не чувствовать себя одинокой.Я смотрела на море, и оно не давало ответов. Только ритмично дышало где-товдали, как будто и само кого-то ждало.Клара возилась с замком, ругалась сквозь смех, запихивая в сумку ключи и напевая себе поднос что-то на французском. Она была слегка пьяна — весело, красиво, по-кларовски: сраскрасневшимися щеками, расстёгнутыми сандалиями и свободой в каждом движении.Увидев меня, вздохнула, как будто день был долгим, а я — его единственная награда.— Пошли, художница, — сказала она, — пока я не решила ночевать под столом.Я засмеялась, подхватила её под руку, и мы пошли по улицам Лиричи, освещённым редкимифонарями и отблесками моря.— Слушай, ну я официально великолепна. Пять бокалов — и я всё ещё помню, где живу.— Великолепна ты с первого бокала, — фыркнула я. — А после пятого — простомифическое существо.Мы двинулись по узкой улочке, освещённой жёлтыми фонарями.— Знаешь, в мои годы у меня был один такой... огонь! — Клара закатила глаза. — Жарчеплиты на кухне.— Ты говоришь так, будто тебе сто.— Мне — опыт. А тебе ещё предстоит пройти путь от влюблённости до «забери своипластинки и уйди».— Спасибо за вдохновляющий прогноз.— Пожалуйста. Всегда рада убить романтику в зародыше.Мы засмеялись, и в этот момент мне снова захотелось остаться здесь — в этой тёплой, слегкапьяной ночи, где всё было по-настоящему.Дома было тихо. Я сбросила обувь, оставила сумку на полу и прошла на кухню за стаканомводы. Слишком спокойно. Слишком ровно после смеха и вина.Я прошла вглубь квартиры — и взгляд зацепился за холст, стоявший у окна. Белый,нетронутый. Почти дерзкий в своей пустоте.Я не думала. Просто подошла ближе. Провела пальцами по краю рамы. И вдруг — чётко, каквспышка, — увидела его.Не лицо. Не фигуру. Только ощущение. Он должен быть сильным, но не громким.Спокойным, но не пустым. Таким, который смотрит — и ты чувствуешь себя настоящей.Я взяла карандаш.В этот раз всё начиналось не с идеи — с интуиции.Я начала с лёгкой линии. Осторожно, будто дышала через кисть, чтобы не спугнуть то, чтотолько начинало рождаться. Плечо, изгиб шеи, тень, касающаяся ключицы. Я не знала, ктоон, но знала точно — он должен быть. Внутри меня было странное ощущение: будто я невыдумывала, а вспоминала.В комнате стояла тишина, нарушаемая только шорохом движений. Ночь сползала по окнам,краски пахли чем-то знакомым и тёплым. Мне казалось, что кто-то есть рядом. Не совсемфизически, но как будто душа знала, что она не одна.В какой-то момент я уронила кисть. Не от усталости — просто тело решило, что с негохватит. Я прислонилась к столу, подперев щёку рукой. На холсте было ещё слишком мало, ноуже что-то важное.Я уснула так — среди запаха красок, света фонаря за окном и странного чувства, будто этотвечер ещё не закончился. Просто прикрыла глаза на миг... и не заметила, как провалилась всон.