Глава 1

Флоренция, утро.Город ещё не проснулся, но в моей мастерской уже светло — холодный, блеклый светрастекается по полу, цепляется за кисти, за края холстов, за утреннюю тишину.Я держу в руках последний фрагмент. Холст — охра и светлый кобальт, тёплый и хрупкий.Он будто дышит. Эта картина жила со мной всё это время — как идея, как голос в голове, какупрямая мысль, не отпускающая, пока не оформится в форму.На центральной части — руки. Мои. Женские, вытянутые вверх, синеватые под кожей —будто вместо крови небо. В ладонях — звезда. Настоящая. Не нарисованная, а выжженная вткани, как след от света.Остальные куски — облака, дорога, колени в пыли. Где-то на фоне — человек спиной. Незнаю, уходит он или ждёт.Это я.Это я пытаюсь поймать невозможное.Это я, которая перестала бояться.Я сажусь на пол и начинаю собирать. Один фрагмент за другим. Это не просто техника — эторитуал. Я не пишу, я собираю правду из лоскутов, как жизнь. Мозаику из того, чточувствовала, чего боялась, о чём молчала.Когда всё готово — поднимаюсь, смотрю. Картина неровная, с грубым швом посередине. Ночестная.— Хватит мечтать, — говорю себе. — Время собираться.Я ещё пару минут стою перед ней. Не могу оторваться.— Она идеальна, — шепчу . — Её должны забрать за миллион долларов. Или хотя бы понять.Я снимаю халат, переодеваюсь. Всё лежит на кресле: футболка, джинсы, шарф, пахнущийкрасками. Собираю кисти, блокнот, упаковку с красками. Картину складываю в папку,аккуратно — будто в ней не холст, а что-то живое.На кухне пахнет кофе и поджаренным хлебом.Папа уже здесь. Сидит у окна.Я сажусь напротив. Он наливает мне кофе, режет апельсин. Мы не обсуждаем, зачем я еду.Никогда не обсуждаем. Он просто знает. Уже не первый раз.— Возьми орехи, — говорит он, кладя пакет на стол. — В прошлый раз ты всё забыла.Я улыбаюсь. Он помнит.— Спасибо, пап.Он подаёт мне коробку с булочками.— Вдруг снова забудешь есть, когда рисуешь.Я киваю, молча. Не могу сказать, как мне важно, что он делает всё это — просто, спокойно.Как будто знает, что именно мне нужно.У машины на заднем дворе уже ждёт брат, занятый разговором с соседом.Стоит, прислонившись к дверце, жмурится от солнца. Заметив меня, заканчивает разговор исразу становится веселей — в разы, будто мечтал, когда я уже покину наше семейное гнездо.— Ты как всегда драматично собираешься, — говорит он, подхватывая чемодан.— А ты как всегда очень счастлив, что я уезжаю, — отвечаю.Папа кладёт в багажник папку с картиной, очень осторожно.— Позвони, когда приедешь.— Обязательно.Он обнимает меня крепко, как в детстве. А брат хлопает по плечу — мол, держись.Я сажусь за руль. Они остаются стоять на тротуаре, и вдруг — чувствую укол внутри.Ностальгия по тому, что ещё даже не закончилось. Но я вернусь — это только на четыремесяца. Не больше.Флоренция остаётся позади.Впереди — Леричи.И, возможно, всё, чего я давно жду.Когда-то я выбрала правильную дорогу. Университет, юридический. Папа гордился, ястаралась. Училась на отлично. Все говорили, что у меня блестящее будущее. А внутри —тишина. Глухая и пустая.Я перестала есть, перестала спать, перестала рисовать. Тогда-то и поняла: мне не нужнобудущее, которое все мне придумали. Я хочу настоящее, пусть даже странное, неровное, номоё.Когда я пришла к нему и сказала, что ухожу с юридического и поступаю в Академию, ондолго молчал. Потом выдал:— Если это заставляет тебя жить — живи. Но от меня не получишь ни копейки. Своёискусство — корми сама.И я кормила. Работала официанткой, спала на полу, ела рис с солью. И дышала впервые по-настоящему.Через два года он сам пришёл на мою первую выставку. Стоял сзади, молча. А потом сказал,как будто между делом:— Надеюсь, когда-нибудь твоя мазня принесёт тебе состояние. Или хотя бы хватит моегопосле смерти. Я закинул тебе карту, пользуйся.И всё. Никаких «прости», никаких «ты была права». Просто дал понять: он видел. Он понял.Я свернула с трассы. До Леричи оставалось меньше получаса.Когда отец тогда сказал, что я не получу от него ни копейки, я сделала вид, что мне всё равно.Но на самом деле — мне было страшно. Даже стыдно. Я не умела продавать, не умелапросить. Жила идеей, а не расчётом. Но идея не платит за еду.Тогда один знакомый с философского курса — я даже не помню его имени — однажды зачашкой кофе сказал:— Зачем ты пытаешься выжить во Флоренции? Галереи там, где туристы. Ищи прибрежныегорода. Где люди расслаблены и у них деньги в карманах.Он прав. Я начала искать. В какой-то момент, в отчаянии, просто ткнула пальцем в карту.Попала в Леричи.Первый раз я приехала туда без плана. Без связей, без уверенности. Просто с картинами вбагажнике. Жила в дешёвой комнате с дурацким балконом и облезлой мебелью. День за днёмобивала пороги галерей, пыталась выставляться хотя бы на каких-то стендах. Всеотказывали.А потом я познакомилась с Кларой.Она держала маленькое кафе у воды. Садик с белыми скатертями, висящие лимоны, вид налодки. Она посмотрела мои работы — и, к моему удивлению, сказала:— Они живые. Пусть висят у меня. Я знаю, кому их показывать.Так всё и началось. Я повесила пять картин на задней стене кафе, и Клара показывала ихсвоим "знакомым". До конца сезона продались только две — но их купили за пятнадцатьтысяч долларов. Это казалось чудом. Мне хватило, чтобы вернуться в академию, арендоватьмастерскую, купить нормальные краски.Следующее лето оказалось удачнее. На одной пляжной вечеринке — я туда вообще несобиралась идти — я разговорилась с женщиной из Парижа. Её звали Лоранс, она занималасьинтерьерным дизайном. Смотрела на мои руки, а потом спросила:— Ты художница?Я показала ей пару фотографий своих работ с телефона. Она попросила приехать наследующий день в отель и показать всё, что у меня есть.Через три дня она купила почти всё — на полмиллиона долларов. Тогда я не знала, как себявести. Хотелось плакать, смеяться, прятаться. С тех пор Лоранс присылает заказы пару раз вгод. Немного, но стабильно. Она говорит, что мои картины "умеют молчать", и что в тишинелюди верят в красоту.Клара же продолжает продавать понемногу, по своим туристам, в сезон. А я... Я поняла, чтоЛеричи — это не просто точка на карте. Это место, где я могу быть нужной.Прошлое лето было щедрым. Мне хватило, чтобы не нуждаться весь год. Но деньги уходят. Авдохновение, как выяснилось, тоже требует заботы.Поэтому я снова здесь. С надеждой. И со страхом. Но с полной папкой новых работ. А этоуже немало.Леричи.Я въезжаю в него, как в жаркую воду. Машина медленно катится по узким улицам, а яоткрываю окна и сразу чувствую — воздух совсем другой. Он как будто пьяный. Тяжелее,чем во Флоренции, но не давит. Он обволакивает, как чужой плед с запахом чужих духов,который почему-то хочется оставить на себе.Город шумит. Всё кишит людьми — бедными и богатыми, нарядными и небрежными, сзонтиками и айфонами, с обветренными щеками и кольцами по локоть. Тут все перемешано:дорогие каблуки на неровной брусчатке, выгоревшие шляпы, дети с липкими пальцами,люди, которые целуются так, будто им нечего терять.Этот город умеет дышать громко. Как будто он только что проснулся и уже пьёт четвёртыйапероль.На светофоре я вижу мужчину в дорогом белом льне, который ест пиццу с пластиковогоподноса. Рядом — женщина в купальнике и с бокалом просекко. Туристы — со всех концовсвета. Кто-то приехал жить красиво, кто-то просто сбежать. И всем здесь будто разрешенобыть кем угодно. Даже тем, кем быть не решался весь год.Где-то на спуске к воде играют уличные музыканты. Кто-то машет в окно — я не знаю, мнели, но я машу в ответ. Леричи снова принял меня. Точно так же, как тогда — в первый раз.Без гарантии, но с этой странной уверенностью: если ты готов — он тебе даст шанс.Солнце уже почти в зените, и всё покрыто бликами. Дома, окна, лица. Я еду медленно, непотому что надо — потому что не хочу торопиться. Я хочу смотреть. Впитывать. Кажется,моё вдохновение уже выехало мне навстречу — в этих лицах, этих цветах, этом ленищембезразличии к «важному».Я поворачиваю к дому. Он на холме, не слишком приметный, но с видом, от которогоневозможно оторваться.Этот дом я снимаю уже третий сезон — чистое везение. Он всегда «случайноосвобождается» к моему приезду, будто сам город хочет, чтобы я возвращалась. В нём всёскрипит, всё живёт своей жизнью, и всё это — моё на ближайшие месяцы.Паркуюсь. Тихо глушу двигатель. Смотрю на ворота. Знаю, за ними жара, запах цветущегорозмарина и потрёпанный диван на веранде.Я приехала.Во дворе пахнет горячей землёй, пылью и чем-то сладким, будто запекшимся инжиром. Яподнимаюсь по знакомым ступенькам — тут каждое пятно на стене, каждая царапина вперилах свои, родные. Меня встречает хозяйка — синьора Альба. В лёгком шёлковом платьес цветочным узором и в элегантных туфлях на тонком каблуке, она выглядит так, будтосейчас идёт по набережной, а не встречает жильцов.На губах у неё — чуть смазанная от жары алая помада, на ушах — янтарные капли серёг взолотой оправе. Глаза блестят, как у человека, который уже прожил много, но по-настоящемуустал — ни разу.— Вивьен, amore mio! — с порога раздаётся её голос, полный восторга. — Ты снова сияешь!Я знала, что вернёшься!Она обнимает меня крепко, чуть прижимая к себе, и целует в обе щёки. Её духи — лёгкие,цитрусовые, но с горьким, сухим послевкусием, как белое вино.— Как прошли эти полгода? — спрашиваю, беря ключи из её ладони.Альба закатывает глаза, всплеснув руками:— Ужасно. Эти иностранцы, что жили тут до тебя... Беженцы, говорили. Я сперва пожалела— ну знаешь, сердце у меня мягкое. А потом... ни "буонджорно", ни "граци". Ходят мимо,как будто я мебель.Она вздыхает тяжело, как будто вся боль мира легла на её плечи, и продолжает:— А потом вообще не заплатили вовремя. Я им — "Синьоры, извините, но так нельзя", а они— молчат. И тут дети их — вот такие мелкие! — разрисовали мне забор. Пятнами! Красками!Я их выгнала в ту же ночь.— Сразу? — спрашиваю, удивлённо приподняв бровь.— Мгновенно. Сказала им: "Если не умеете жить красиво — не живите у меня!" И всё. Яснова свободна. И ждала тебя. Моё солнышко.Я улыбаюсь, принимая ключи.— Номер квартиры ты и так помнишь, — добавляет она. — Я пойду, Лоретта уже ждёт меняв кафе. Один бокал вина, не больше, ты же знаешь... хотя мы так всегда говорим.Она подмигивает, целует меня в щёку и исчезает за калиткой, а её каблуки радостно стучат покаменной дорожке.Дверь поддаётся легко — чуть скрипит, как будто шепчет: ты снова здесь. Я вдыхаю глубоко.Этот запах... Он ни на что не похож. Пыль, застывшая в солнечных лучах, дерево старыхрам, остатки чьих-то духов и тонкая нота соли — будто ветер с моря затерялся в шторах иостался тут жить.Я не включаю свет. Не нужно. Я помню всё. Как ступенька пола чуть ниже у входа. Как мягкогнётся диван, если сесть не на середину. Как стол в кухне стоит строго под лампой, которуюАльба называет «единственной моей роскошью в этом доме».Ставлю чемодан в угол, не спотыкаясь, не нащупывая. Я как будто не приезжала, а простовышла на минуту за хлебом.Прохожу на кухню. Здесь пахнет иначе — душистее. Как будто сама комната знает, чтосоздана быть сердцем дома. Здесь тепло даже в темноте. Пряный аромат засохших трав, чутьсладкий — наверное, оставшийся после прошлых жильцов чай с кардамоном. Кухня будтоулыбается. Характерная, с медными ручками на ящиках, выщербленным фарфором искатертью в горох, на которой застыл след от чашки — круглый, почти идеальный, как луна.Я глажу ладонью столешницу — гладкую, прохладную. Ты скучала по мне? — спрашиваюпро себя.Потом иду в спальню. Там мягко, как во сне. Воздух здесь другой — сладкий, как ваниль итёплое молоко. Пахнет постельным бельём, пудрой и чем-то из детства. Спальня — какзефир: светлая, сливочная, с нежными углами и тканями, которые будто приглушают любыемысли.Я бросаюсь на кровать. Матрас прогибается идеально. Не слишком мягкий — но обнимает.Подушки пахнут солнцем.Шторы здесь — как лёгкое платье на женщине, знающей себе цену. Полупрозрачные, с едвазаметной вышивкой. Они колышутся от ветра, играя в медленный танец с морским воздухом.И вдруг я понимаю — я снова дома. Пусть временно. Пусть на лето.Но здесь — моё место.Я лежу на кровати, глядя в потолок. Сквозь тонкие шторы просачивается вечерний свет —золотой, как масло на пальцах. Где-то за окном смеются, слышен звон бокалов и собачий лай.Всё кажется неторопливым, правильным.Пусть мир шумит, бегает, меняется — я дала себе лето. Четыре месяца, чтобы творить,менять, решаться и идти к своей цели.И этого — уже достаточно.