Глава 36: Горечь воспоминаний

Ксандер сжимал в лапах кулёк с ягодами, нервно подёргивая хвостом. Он уже собирался исчезнуть в чащу, как вдруг воздух вокруг сгустился, становясь тяжёлым, как свинец.

— Давно не виделись, предатель, — раздался за его спиной голос. Он прозвучал низко, холодно, словно лед, и кровь в жилах у Ксандера застывала.

Он резко обернулся — перед ним стояла Ядвига. Но это была не та, что смеялась с девчонками у болота. Её глаза горели холодным огнём, а пальцы сжимали посох так, что костяшки побелели.

Кот отпрянул, рассыпая ягоды — яркие капли, словно кровь, разбежались по земле.

— Я… я просто собирал… для Водного Хранителя… — заплетающимся голосом лепетал он, прижимая уши к голове.

— Ты должен был гнить у водопада, вымаливая прощение у духов, — прошипела Ядвига, её голос был полон яда. — А вместо этого шныряешь тут, как крыса. Почему?

Ксандер замолчал, его шерсть зашевелилась, словно в предчувствии грядущей опасности. Ведьма приблизилась, и тень от её шляпы накрыла его полностью, словно могильный саван.

— Или ты думаешь, я не вижу, как твои уши дёргаются, когда ты врёшь? — прошептала она, её голос был мягким, но в нём звучала угроза.

Ядвига резко ткнула посохом в землю, и из него вспыхнул круг синих огней, окружая их, словно невидимый щит.

— Кто скрывается за тьмой, Ксандер? — спросила она тихо, но слова были пропитаны угрозой. — Ты знаешь. Я видела твой взгляд, когда Варя вызвала бурю.

Кот зажмурился, чувствуя, как холод пробирается к нему под кожу.

— Я… догадываюсь… — прошептал он.

— ГОВОРИ! — рёв Ядвиги разнёсся по лесу, заставляя деревья дрожать и трещать.

— Это… похоже на силу другого Морока! — выпалил он, — Того, что владел ветром! Но он давно…

Он замолчал, и Ядвига сразу поняла.

— Мёртв? — произнесла она, словно ножом, — Как и твой брат. Совпадение?

Кот сжался, шерсть вздыбилась, словно в предчувствии грядущей боли.

— Я не хотел его смерти! — вскрикнул он. — Договор с Мороком был лишь о том, чтобы брат… заболел. Руку сломал. Что угодно! Лишь бы он не стал Хранителем!

Ядвига смотрела на него с презрением, словно на ничтожество.

— Ты не просто предатель. Ты — трус, что мечтал о силе, но не осмелился взять её честно.

— Если бы он был жив… — произнесла она, и в её голосе впервые прозвучала горечь, — Центральный Перекрёсток не погружался бы во тьму. Он был лучшим из нас.

Ксандер уронил голову, и тень его взгляда стала ещё тёмнее.

(Тихий шелест листьев. Где-то вдали кричит сова. Воздух пахнет дымом и влажной землёй.)

Ядвига повернулась к нему, и в её глазах отразилось пламя далёкого костра — того самого, у которого некогда сидели вместе пятеро: она, Винфрид, двое других Хранителей… и Ксандер, тогда ещё маленький, трусливый котёнок, жавшийся к брату.

— Знаешь, кем бы ты стал, если бы он был жив? — её голос звучал тихо, но каждое слово было тяжёлым, словно камень, падающий в воду. — Актёром. Самым грустным на свете.

Ксандер втянул голову в плечи, словно пытаясь спрятаться от этого взгляда.

— Ты бы научился прятаться за улыбками, увёртываться от неудобных вопросов… и играть со всеми нами, как с куклами. — Она прищурилась. — Но Винфрид всё равно вытаскивал бы тебя за шкирку из любой передряги. Он бы прикрывал. Гладил по голове, когда ты ночью приползал к нему, боясь собственной тени.

Имя звучало, как удар — Винфрид.

Ксандер задрожал. Он не произносил его вслух уже десять лет. Сам вычеркнул из памяти, заменил на «он», «брат», «того, кого нет».

Кот упал на колени, вцепившись когтями в сырую землю.

— Дай… дай мне хоть иногда выйти на сушу, — прошептал он, его голос дрожал. — Вода… она лезет в уши, в нос… Я задыхаюсь.

Ядвига молчала, внимательно смотря на него, словно измеряя каждое его слово.

(Мысли ведьмы: «Если выпустить его… Морок или тот друг могут попытаться связаться. И тогда…»)

— Люди в кафе спрашивают о тебе, — неожиданно сказала она, её голос был мягким, почти ласковым. — Скучают по твоим глупым фокусам.

Ксандер поднял голову. Его глаза — жёлтые, как осенняя луна — расширились.

— Ты… разрешаешь?

— По вечерам. Два часа. И если я замечу хоть намёк на связь с тьмой… — она провела пальцем по горлу.

Кот кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Ядвига развернулась, её плащ взметнулся, закрывая его от дождя, который только начинал накрапывать. Тонкие капли, словно серебряные нити, падали на ткань, превращаясь в прозрачные брызги.

А Ксандер сидел неподвижно, сжимая в лапах рассыпавшиеся ягоды, и наблюдал, как капли смывают с них кроваво-красный сок. В этом мгновении всё казалось таким хрупким, словно кровь, истекающая из ран, — символом боли и утраты.

Словно вину.

Тени сгущались, когда Ксандер крался к реке. Фонтан был слишком людным местом — шум, крики, смех — и ему сейчас хотелось только тишины, темноты и воды, что уносит все тревоги и воспоминания.

Кот зажмурился, разглядывая мокрую таблетку в ладони — противный сине-зелёный комочек, пахнущий рыбой и мятой.

— Фу. Опять этот вкус… — прошипел он, но всё же проглотил её, зажмурившись.

Тело сжало судорогой — кожа зачесалась, в горле заигрался нервный зуд, а в ушах раздался странный щелчок.

— А-а-а, ненавижу это! — вскрикнул он, ныряя в воду, пока жабры ещё не раскрылись, иначе задыхался бы в первые секунды.

Вода обняла его, холодная и тяжёлая, словно плоть, тянущая его вниз, в глубину.

(Мысли Ксандера: «Почему я не родился обычным котом? Или хотя бы человеком… А нет, тогда бы не было этой магии. Ладно, хоть хвост помогает плыть.»)

Он нырнул глубже, мимо затонувших лодок, опутанных водорослями — их мачты торчали, как кости гигантов. Мелькали светящиеся рыбки, разбегающиеся при его приближении, словно испуганные тени. И на дне — громадная черепаха, спящая, её панцирь покрыт рунами, но Ксандер старался не смотреть на неё.

А впереди…

Он всплыл на открытое пространство — и перед ним раскинулся Акварис.

Купола из прозрачного коралла, мерцающие, словно стекло, отражали мягкий голубой свет. Улицы — трубы из жемчужных раковин, по которым сновали русалки, тритоны и другие водные жители. Фонари — светящиеся медузы в золотых клетках, словно живые огоньки, освещали путь.

Но главное — вершина этого мира — центральная башня.

Высокая, тонкая, словно игла, пронзающая толщу воды, она возвышалась над всем.

Ксандер подплыл к массивным дверям из чёрного перламутра — и они распахнулись сами, словно ждали его.

Внутри было пусто, лишь голубоватый свет струился сверху, создавая ощущение, будто он смотрит в глубины морской бездны.

И там, на троне из морских звёзд, сидел Фрейн.

Тело его было длинным, гибким, словно из синего желе, мерцающее серебром жабры — шесть тонких щёк по бокам шеи. У него не было ушей — вместо них располагались две прозрачные мембраны, колышущиеся, словно плавники. Глаза — полностью чёрные, без зрачков, — казались бездонными, и Ксандер чувствовал, что тот видит его насквозь.

— Ты опоздал, — произнёс голос Фрейна, словно шум прибоя, рассекающий раковину.

Ксандер вздохнул и протянул свёрток.

— Ягоды. И… камни, как ты просил.

Фрейн взял дары, не моргнув.

— Ты благодарен мне? — спросил он, и в его голосе звучала какая-то странная нотка.

— Я… — Ксандер замялся. — Да. Я — ваш слуга.

(Мысли: «Хотя бы здесь я знаю, чего от меня ждут.»)

Фрейн медленно кивнул.

— Тогда иди. Завтра новое задание.

Кот развернулся, готовый уплыть, но вдруг задержался.

— Фрейн… — тихо спросил он, — а если бы у вас был брат… вы бы его предали?

Хранитель замер, его тело словно застыло.

— У меня был брат, — прошептал он, — Но тьма забрала его.

Ксандер не стал больше спрашивать.

Он выплыл наружу, в холодные объятия реки, чувствуя, как жабры постепенно закрываются, словно засыпая навсегда.

(Мысли: «Может, когда-нибудь я тоже стану кем-то больше, чем предателем…»)

Тени от пламени танцевали по стенам хижины, превращая комнату в живой калейдоскоп огненных фигур и теней. В воздухе пахло сушёными травами и чем-то неуловимо сладким — Людмила, как всегда, успела вскипятить чай с мёдом, и его аромат окутывал всё пространство, наполняя тепло и уют.

Людмила сидела в кресле, обхватив кружку руками. Её пальцы — уже без старческих пятен, но всё ещё привыкшие к вязанию — нервно постукивали по фарфору, словно пытаясь согреть не только напиток, но и себя саму.

— Ну и как наши девочки? — спросила она, не поднимая глаз, и голос её был мягким, словно шёпот ветра.

Ядвига сбросила плащ на вешалку, и тот сам сложился в аккуратный треугольник, словно подчиняясь её воле.

— Снежка научилась слышать лёд. Маша разговаривает с землёй, как со своей сестрой. Варя… — она замолчала, перебирая костяшки чёток на поясе. — Варя вспоминает то, что не должна.

Людмила вздрогнула, и чай расплескался по скатерти, капли, словно кровь, разбежались по ткани, оставляя кроваво-красные следы.

— Они ведь ещё дети… — тихо произнесла она, словно боясь нарушить хрупкую тишину.

— Дети, которым скоро придётся выбирать — бежать или сгореть, — резко оборвала её Ядвига. Её голос был хрупким, но в нём звучала решимость, словно нож, прорезающий туман.

Тишина.

Только треск поленьев в печи и шёпот ветра, пробивающегося через щели в стенах, создавали ощущение забытых времён.

Людмила первой не выдержала:

— Ей нужно рассказать о родителях.

Ядвига закрыла глаза, будто считая до десяти, чтобы собраться с мыслями.

— Знаешь, что произойдёт, если она попытается их найти? — её голос звучал глухо, как удар по дереву, — Вась-Вась отрезал нас от Волшебного мира. Даже я не могу пройти без его разрешения.

Людмила сжала кулаки, ощущая, как внутри всё сжалось от тревоги.

— Ты же сама говорила — её огонь не просто так такой яростный. Это наследственное. Они… — её голос задрожал, — Они знали, на что идут, оставляя её тебе. И если Алёнка сейчас рванёт туда, её сожгут заживо. Прямо на границе.

— А тебе не интересно, — вдруг сказала Людмила, ставя чашку с таким звоном, что задребезжали склянки на полках, — каково это — прожить двадцать лет без магии? Стирать пелёнки, варить борщ и делать вид, что не чувствуешь, как по ночам плачут духи реки?

Ядвига усмехнулась:

— Зато ты могла есть мороженое по утрам.

— Чёртово мороженое! — фыркнула Людмила, но уголки губ чуть дёрнулись в улыбке. — А ты? Каково это — быть самой сильной?

Ведьма потянулась к самовару, наливая себе чай — тёмный, без сахара, словно тёмная вода, наполняющая её сердце.

— Как носить камень на шее. Тяжело, но если снять — задохнёшься.

Пауза.

— А Алёнка… — начала Людмила, её голос стал мягким, словно шёпот ночи.

— Алёнка будет сильнее нас обеих, — закончила Ядвига. — Я научу её всему. Даже тому, за что меня хотели изгнать.

Людмила встала, подошла к окну. На улице уже сгущались тучи, словно грядущий шторм.

— Ты всё ещё веришь, что он вернётся? — спросила она тихо.

Ядвига не ответила. Только разжала ладонь — и над чашкой вспыхнул крошечный огонёк, точно такой же, как у Алёнки.

Ответ и так был ясен.

Она знала: их судьбы переплетены навечно.