Бонус: О любви, ревности и малине.

Сатана, как всякий истинный представитель гусячьего мира, лежал в тени колодца с выражением лица философа, которого застали за чем-то неприличным, и не знал, чем себя занять. В животе у него бродила малина, бурлила так, что казалось — внутри работает самогонный аппарат, собранный на коленке дедом Паком из ведра и старой кастрюли.

Рядом сидел его возлюбленный — Всевышний. Казалось бы, всё должно быть прекрасно: любовь, общая тень, общий двор. Но нет! Всевышний хмурился, словно облако над рисовым полем перед дождём. А всё потому, что вчера он, неблагодарный, опять заглядывал к Рикардо — чёрному красавцу, у которого перо блестит, как начищенные туфли перед храмовым праздником, а походка такая, что даже собаки в округе завидуют.

Сатана томился. Любви-то хотелось, а Всевышний смотрел на него так, будто тот стащил не малину, а целую закваску для кимчи, причём трёхгодичной выдержки.

По двору туда-сюда ходил Юнги — блаженный дурень, отчего-то решивший, что он хозяин. Ходил степенно, будто по подиуму, только вместо софитов — дохлая лампочка в сарае, а вместо аплодисментов — кудахтанье кур и треск бабкиных огурцов в кадке. Клевать его в то место, где спина заканчивает своё благородное название, не тянуло. Раньше тянуло, а теперь... Видно, годы берут своё, да и малина не та пошла.

По саду лениво шлялись Синька и Аполлон, куры их знают для чего, словно второстепенные персонажи в дораме, которых держат чисто для массовки. Клевать их — всё равно что читать инструкцию к рисоварке: буквы есть, но радости ноль.

Дед Пак тоже сразу отпадал: клюнешь его — он мигом выльет на тебя ведро ледяной колодезной воды, и ходи потом кашляй, как туберкулёзный органчик.

Бабулю Пак клевать и вовсе было грешно: кормила она его так щедро, что Сатана даже чувствовал за ней почти материнскую заботу. Так что, как говорится: ругать можно, но тронуть — никак.

А вот рыжая скотина, хахаль хозяина, раздражал, как репей под крылом. Особенно после того, как Сатана однажды увидел, как этот наглец клюнул Юнги ночью в зад. И тот так пропищал, что у него аж зависть зашипела в горле. «Со мной он только орёт, будто я налоговый инспектор с проверкой, а с этим пищит, как девка на вечерках!» — думал он тогда, ощетинившись от ревности.

Сатана уже было расправил крылья, собираясь нагрянуть на рыжего, как вдруг...

Во двор въехала машина. Та самая! От звука её мотора у Сатаны в груди всегда начинал играть оркестр из сорока тромбонов и одного барабанщика, которого забыли разбудить.

Дверь открылась. И вышел Он. Намджун.

Сатана застыл, как петух, который впервые увидел свою тень. Но тут его пробило. В груди вспыхнула лампочка, ноги сами понесли его вперёд, крылья расправились так, будто он собрался взлететь не меньше чем до пагоды в соседней деревне.

А в руках Намджуна — пакеты. Гостинцы. Для кого? Для кого?! Для него, Сатаны, единственного гуся с душой оперного певца и желудком, натренированным на перебродившую малину и квашеные овощи.

Весь двор застыл. Юнги с открытым ртом, рыжий с завистью в глазах, Синька и Аполлон с комплексами неполноценности. Даже Всевышний забыл про Рикардо и прикусил крыло от ревности, будто семечку. Дед Пак замер с ведром, как будто впервые в жизни увидел, что вода может течь. А бабка Пак выглянула из калитки и протянула соседке:

— Ох, глянь, Намджун вернулся. И гостинцы привёз! Вот у Сатаны радость будет...

А Сатана бежал. Бежал, как трактор, которому пообещали канистру свежего бензина. Гоготал так, что даже утки на пруду ахнули.

— ГА-ГА-ГА!!! — орал он, и это было не просто «га», это был настоящий деревенский гимн: и любви, и малине, и Намджуну, и всей этой сумасшедшей жизни во дворе.

И пусть соседи у забора судачили, пусть рыжий пыхтел, как перегретый самовар, пусть Всевышний дулся, как жена после ярмарки, — в этот миг Сатана был счастливее любого гуся в корейской деревне, а может, и во всей стране.

Потому что Намджун — это любовь!

Особенно, когда к ветеринару в город не возит...