Глава 32. Шаг восемнадцатый. Обнажаем душу перед самыми близкими

Вильям

Разворачиваюсь, устремив взгляд в окно. Кроны деревьев размеренно покачиваются из-за небольшого ветра. Слышу шептание женщин в проёме двери в мою комнату, изо всех сил пытаясь не вслушиваться в слова.

Мою комнату. Звучу как школьник, который только что вернулся с уроков или наоборот прогулял половину, чтобы побыстрее прийти домой и сесть за компьютер.

Сегодня мне исполнилось двадцать пять — возраст, в котором некоторые из моих сверстников уже женятся или даже заводят детей. Я же живу с матерью под одной крышей из-за своей болезненной привязанности к ней и невозможности (или нежелании) отпустить отца, который погиб уже более десяти пятнадцати лет назад.

Я так устал. Устал быть в клетке, устал, что мной помыкают, устал, что указывают, что мне делать. Но что ей ещё остаётся, если я сам выбираю этот путь?

— Дорогой, могу я с тобой поговорить?

Голос матери разливается по спальне, ударяясь о стены. Кажется, что комната стала в два раза меньше, и теперь мне катастрофически не хватает места. Или не хватает свободы из-за присутствия мамы?

— Конечно.

Отвечаю односложно, наконец развернувшись, и вижу, что Фрея уже вышла из комнаты, поспешно оставив меня с матерью наедине. Когда-то давным-давно Миллз действительно помогла мне наладить с мамой контакт, но сейчас у меня возникает ощущение, что это всё было игрой. В принципе, как и всё в жизни Лорессы Паульсен.

— Я не знаю, с чего начать, — она неловко улыбается.

Смотрю на неё, испепеляя её взглядом. Непонятная яростная обида начинает разрастаться в моей груди, пытаясь разорвать её в клочья, и я сжимаю пальцы в кулаки, стараясь справиться с агрессией. Почему... что это за чувство такое? Меня раздражает всё, что она делает, всё, что она говорит, и всё, о чём она думает.

Мама присаживается на край кровати, сдёрнув кухонное полотенце с плеча. Слежу за её действиями взглядом, не отрываясь от неё глазами, не в силах произнести ни слова, хотя, казалось бы, ещё минуту назад у меня на языке их крутилось много. Слишком много.

— Виль, не молчи, я начинаю думать, что я тебя обидела, — равнодушно бросает и даже не смотрит на меня, изучая глазами мою кровать.

— Ты не знаешь, с чего начать, а мне нужно знать, что отвечать на твоё молчание?

Моя фраза получается саркастичной, и я невольно дёргаю уголком рта, потому что мне самому не нравится, как она прозвучала. Я говорю о том, что моя жизнь больше походит на жизнь ребёнка, но вовсе не беру в расчёт то, что я в первую очередь веду себя как ребёнок. А всё остальное — это лишь производные моего поведения.

Вместо того, чтобы рассказать ей о том, что меня беспокоит, я вновь ухожу в отрицание, в загон чувств в самые потаённые, укромные места моей души, откуда их потом очень трудно достать.

Но чувства имеют одно неприятное свойство. Если их не проживать, они не исчезают, превратившись в пустоту. Они никуда не исчезают, и если вы будете поступать, как я, то в конечном результате, они начнут разъедать вас изнутри.

— Mein lieber, помоги мне, пожалуйста, — мама поднимает усталый взгляд к моему лицу, и я внезапно оттаиваю. — Что я сделала не так?

— Я не... — нахмуриваюсь, поджав губы, и делаю неуверенный полушаг ей навстречу, — не знаю, — отвожу взгляд в сторону.

— Что-то ведь произошло. Всё было хорошо, потом ты разозлился. Это... это из-за того, что я сделала тебе замечание при Фрее? — мама бегает глазами по моему лицу.

— И да, и нет.

Тяжело вздыхаю и наконец присаживаюсь рядом с ней на кровать. Опустив голову вниз, перебираю пальцы, коснувшись предплечьями бедер с внутренней стороны.

— Мам, ты никогда не думала, что я...

Продолжаю прожигать взглядом свои руки, не решаясь взглянуть на маму.

Кажется, что я увижу в её взгляде разочарование.

— Ты никогда не думала, что я живу как-то не так?

— Ты уже взрослый, я не могу говорить, как тебе жить.

Тут же вскидываю голову, повернув её влево, и нахожу маму растерянным взглядом.

— Да? А что это было сейчас внизу?

— Это другое, — мягко произносит мама, слабо улыбнувшись. — Ты ведь и правда был в компании. У тебя гости. Неприлично как-то, — чувствую, что её голос смягчается на максимум, на который только возможно, и слабо прищуриваюсь.

— Каждый раз, когда ты меня отчитываешь, я хочу съехать, — бесцветно произношу, наблюдая за тем, как уголки губ матери медленно опускаются вниз. — Не знала об этом?

— Не знала. Ты не говорил, — так же сухо отвечает, будто у нас вновь бизнес-встреча, а не слишком редко происходящие разговоры по душам.

— Теперь знаешь.

— Однозначно.

Мы замолкаем, отвернувшись друг от друга. Закатываю глаза, рвано выдохнув. Мне так тяжело с ней, и я не понимаю, почему. Почему вдруг всё стало так запутанно? Мне показалось, что наши отношения вышли на новый уровень, но по сути они стали только более запутанными и безнадёжными. Или всё дело как раз в том, что они стали более искренними?

— Алекс, прости меня, — мама первая разрывает тишину, которая слишком сильно давила на нас последние пять минут. — Я знаю, почему ты хочешь съехать, я была ужасной матерью для тебя, — её голос начинает подрагивать, и я глубоко вздыхаю.

— Ну, нет, мам, перестань, — лениво протягиваю и поворачиваю голову, найдя её глазами. — Ты, что, плачешь?

Вскидываю брови, заметив, как мама прикрывает лицо ладонями. Моментально чувствую яростное желание прижать её к себе и успокоить, но его я тоже прячу глубоко в сердце, не давая порыву вырваться наружу.

— Нет, — мама проводит подушечками пальцев по щекам, смахивая слёзы, и заправляет прядку волос за ухо. — Как это глупо. Я же сама и виновата в том, что со мной происходит. А ещё и тебе показываю свои слабости, — она поднимает взгляд, встретившись со мной глазами. — Я должна быть сильной для тебя.

— Мам, ты никому ничего не должна, — наконец понимаю, откуда у меня загоны про всесильную личность, и мягко усмехаюсь. — Тем более мне.

— Меня не было рядом, когда ты в этом нуждался, — мама начинает вглядываться в мои глаза. — Когда погиб твой отец, я... — Сжимаю челюсть, вспомнив истинную причину моего нежелания покидать этот дом. — Я ушла в себя. Ведь так?

— Так, — отвечаю сухо, бесцветно.

— Но я должна была быть с тобой.

— Но не была. Проехали, мам, — небрежно кидаю, отвернувшись от неё, и почему-то вновь закрываюсь.

— Не проехали.

Уголок моего рта невольно приподнимается вверх. Вот она — наша семейная настойчивость.

— Виль, я знаю, что я не смогу восполнить все те годы, что меня не было рядом с тобой, но я могу попытаться быть рядом с тобой сейчас. Если ты позволишь.

— Ты и так рядом, — поджимаю губы, продолжая рассматривать шкаф в спальне.

— Нет, не физически, а... морально. Поддерживать тебя. Слушать.

Устало поворачиваю голову, встретившись с ней взглядом. По какой-то причине я не верю ей именно сейчас, когда она кажется наиболее искренней. Может, я и правда повзрослел и больше не верю в эти сказки, что сочиняют люди, когда по сути им просто нужно, чтобы мы их простили, а, может, я не хочу ей верить, потому что мне проще сделать её виноватой и копить обиду на неё всю свою жизнь, чтобы не разбираться с поглощающими меня изнутри эмоциями, вызванными трагической смертью моего отца. Вот не знаю, какой-то из этих двух вариантов. Пока не определился.

— Мам, я хочу съехать не из-за того, что, как ты выразилась, «ты — плохая мать», — цитирую её, показав кавычки в воздухе. — А из-за того, что мне кажется, что я уже должен съехать. Я чувствую давление с твоей стороны, потому что я и правда уже вырос, — внезапно начинаю раскрываться и разворачиваюсь к маме корпусом. — Я хочу иметь возможность жить отдельно. Чтобы в моём доме были мои правила, — вглядываюсь в её глаза. — Но я не могу уехать отсюда, — тише добавляю, мягко выдохнув.

— Почему, милый? — мама наклоняет голову набок, слабо вскинув брови.

— Мне кажется, что я должен быть с тобой, — опускаю взгляд вниз. — Кажется, что теперь я отвечаю за тебя. Потому что отца больше нет, и я... в общем, как-то так, — запнувшись, заканчиваю фразу невпопад, вновь повернувшись к маме боком.

— Виль, ты никому ничего не должен, — мама повторяет мою фразу, заставив меня тут же повернуть голову в её сторону.

Мои губы медленно расплываются в мягкой улыбке, а мамины — в такой же, только ещё более нежной, ласковой. Опускаю голову вниз, усмехнувшись, и одобрительно киваю, поджав губы.

— Не могу спорить с твоими железными аргументами, — вновь встречаюсь с мамой взглядом, вглядевшись в её глаза.

— Можешь попытаться, — игриво произносит, коснувшись ладонью моей щеки. На секунду прикрываю глаза, облегчённо выдохнув. — В который раз ты учишь меня быть лучше, Виль. Я благодарна тебе за это.

— Так я могу съехать, значит, да? — Пытаюсь съехать не только из родительского дома, но и с разговора, который в один момент стал слишком сладким. А я не люблю сладкое. — А то Фрея уже не выдерживает. Так хочет быть со мной наедине, — похотливо улыбаюсь, тут же скрыв нежные чувства, которые в моей душе вызвали слова мамы.

— Конечно, родной. Я буду приезжать. Если вы будете не против, конечно, — мама любовно улыбается, неторопливо приподнявшись на ноги, и я повторяю это действие за ней.

— Окей, — небрежно бросаю, сделав шаг к шкафу, и открываю дверцу. — Тогда мне надо перебрать вещи, а на это могут уйти годы, — саркастично добавляю, нахально ухмыльнувшись.

— Ну, ты же у меня модник.

Разворачиваюсь, взглянув на маму, и она дарит мне одну игривую улыбку.

— Почему все женщины, которых я люблю, постоянно надо мной издеваются? — выгибаю бровь.

— Потому что они тебя тоже очень сильно любят.

Обмениваемся с мамой ментальными благодарностями, и она всё же решает покинуть мою спальню, чтобы оставить меня с моей грудой хлама (на которую я потратил немерено бабла) наедине. Дойдя до двери, мама останавливается, но я не сразу это замечаю, ведь прямо сейчас занимаюсь важным делом, решая, какие из вещей в результате отправятся в ящик благотворительности, а каким суждено вместе со мной вступить во взрослую, самостоятельную и совершенно новую жизнь.

— Только не обижай Фрею, — голос мамы привлекает моё внимание, и я разворачиваюсь к ней лицом, держа в руках свитер, который только что достал из шкафа.

— Я вроде и не собирался.

— Я знаю, милый. Просто... — Нахмуриваюсь, не понимая, к чему клонит мама, а она в это время прикрывает дверь спальни обратно, шагнув ко мне навстречу. — Я просто хочу, чтобы ты помнил, что ты достоин любви. Самой чистой, искренней любви, на которую способен человек, — мама мягко улыбается. — А Фрея похоже любит тебя именно такой любовью.

— Да. Это так, — резко отвечаю, и мама поджимает губы. — И я тоже люблю её такой любовью.

— Это чудесно, Виль. Тебе очень повезло найти такую девушку. Просто не забывай об этом.

Мама отводит взгляд в сторону, и у меня возникает ощущение, что это было не просто очередное ее нравоучение, а нравоучение с глубоким и слишком личным мотивом.

Мама, неужели ты не чувствовала такое с отцом?

— Мам, а почему ты говоришь это сейчас? — делаю шаг вперёд.

— Иногда нужно цепляться за людей, которые тебе небезразличны. Судьба – штука коварная. Тебе кажется, что если тебе суждено быть с кем-то определённым, то ты обязательно будешь. Но то, с кем ты в результате останешься, зависит только от тебя и твоих решений, — мама внимательно вглядывается в мои глаза, и я делаю рваный вздох. — Ладно. Надеюсь, я не слишком тебя нагрузила, — чуть бодрее добавляет, повернувшись ко мне спиной. — Ты так и не позавтракал. Будешь что-то?

— Мам, это хреново, что судьба такая сука. — Мама резко останавливается, но не поворачивается ко мне лицом. — Обещаю пригласить тебя на нашу с Фреей свадьбу.

Самодовольно улыбаюсь, но на самом деле понятия не имею, когда, где и во сколько будет наша с Фреей свадьба, а главное — будет ли вообще, ведь учитывая характер Миллз, мы можем поссориться завтра же и завтра же снова расстаться на два месяца, и мама так и не дождётся тех самых долгожданных внуков.

Мама медленно разворачивается, найдя меня глазами, и мои губы расплываются в лёгкой улыбке.

— Я буду безмерно счастлива, когда наконец увижу тебя у алтаря и смогу разделить с тобой этот незабываемый, счастливый момент.