Глава 47. Пойти ва-банк

Эта дорога казалась бесконечно долгой. Сынмин и Хан гнали как могли, но им преградой служили красный свет светофоров на главных дорогах и перекрестках, а также сплошные пробки, образованные от того, что все ехали отдыхать кто куда, а также шли тихим ходом, пялясь на экраны, развешанные по всему городу, и собственные телефоны или планшеты. Все новостные каналы транслировали недавнее заявление и арест всех членов клуба «Кальмар», корреспонденты приехали на непосредственное место происшествия и расспрашивали полицию, лично Чон Ванху давал интервью, пока на фоне выводили людей в масках и богатых одеждах, среди которых оказался и мэр. С него также требовали каких-то ответов, но он шел, запинаясь и хныча от боли, не желая разговаривать и тем более — вестись на провокации. Даже сквозь стекло было слышно, как переговариваются между собой водители, шокированные заявлением, повсюду видны посты полиции, останавливающие всех без разбора, чтобы ни у кого из «Кальмара» не получилось убежать или спрятаться. Раздался звук сигнала, кто-то, по всей видимости, из дилеров, испугавшись заявления «таинственных героев», едущий за рулем, попытался удрать, но был тут же арестован. Теперь весь Сеул заодно с парнями, каждый знает правду, и страх шел где-то рядом вместе с решимостью и гневом.

Чан знал, что так и случится. Трудно было бы предположить какой-то иной исход, когда информация, тщательно скрываемая властями, наконец показалась на свет, и люди наверняка спорили, насколько можно доверять незнакомым парням и их словам, но речь мэра не оставляла сомнений, что он не чист на руку и что теперь у полиции еще больше работы: от ареста и проверок до вычищения собственных участков от крыс. Переполох, подозрение, паника — теперь они будут по всему городу, а может, и по всей стране, никто никому теперь не доверится, а продажным барменам, владельцам клубов, кафе и прочих заведений придется сильно напрячься. Разумеется, кто-то успеет избавиться от следов, кто-то заплатит офицерам, но верно одно — большая часть попадет за решетку, а тюрьмы наполнятся дилерами, кураторами и коррупционерами.

Однако Хёнджина сейчас волновало не это, а то, сможет ли он оставить всё имущество матери себе. Он даже пытался дозвониться до отца, но номер того был недоступен, скорее всего, уже арендовал машину и пытается уехать заграницу, несмотря на то, что к «Кальмару» не имеет никакого отношения. У господина Хван свои секреты, а вот вся нечестно приобретенная недвижимость запросто может пока что уйти в муниципальную собственность. Чонин уже прошерстил все кодексы и законы, выяснил экономическую подоплеку всех незаконно расставленных и действующих заводов, убедил, что если дело пойдет хорошо, то тот факт, что присутствовали еще и честные бизнесы, вроде той строительной компании, то все капиталы, дом и часть другой недвижимости должны отойти Хёнджину. Разумеется, его тоже подвергнут проверке, чисто формально, но всё это мелочи по сравнению с тем, что начнется скоро.

Но сегодня они могут расслабиться и отдохнуть.

Пак Инхе, смотревшая новости, открыла калитку, ошалев от присутствия смутно знакомых лиц, но решила не лезть в свои дела, отпущенная на сегодня в отгул. Сказав парням располагаться и набрать Джин и Йоне, Хёнджин, уже чувствуя себя полноправным хозяином, прошел в кабинет матери и достал несколько папок, часть которых скоро направится в полицейский участок, а потом еще одну, с трудовыми договорами. Стоило уволить всех, кроме Пак Инхе, потому что видеть все эти лица, особенно охранников, пытавших Чана, не хотелось, да и вообще, отныне этот дом заживет совсем по-другому и преобразится. Вызывая всех по очереди, Хёнджин вынудил подписать заявление по собственному желанию и, убедившись, что никого не пропустил, спустился в гостиную. Чанбин и Минхо уже успели сбегать в магазин и принести кучу алкоголя, закусок и заварного рамёна. Хан в холодильнике нашел лазанью и принялся уплетать ее за обе щеки. Весь этот фуршетный стол в клубе его так и манил, но мог таить в себе массу опасностей, а теперь можно было расслабиться и спокойно поесть.

— Я заказал нам всякой дряни, — проговорил Чанбин, садясь на удобный кожаный диван и обнимая подушку. — Нажремся от души, вот только печально, что в бассейне не искупаемся, если у вас, конечно, нет бани. В прошлый раз я не успел рассмотреть владения Его Высочества как следует.

— Всё, что видите — ваше. И да, баня есть, — улыбнулся Хёнджин, чувствуя усталость от пережитого напряжения, но тем не менее счастливый, что всё закончилось и они могут отдыхать. — Пойду растоплю, я же всех распустил. Только я не знаю, как это делать, — он пошел наверх, чтобы переодеться во что-то полегче, а когда спустился, то увидел Сынмина в старой куртке самого Хёнджина.

— Буду учить принца топить печку, — пояснил он, веселый и довольный донельзя.

Не прошло и часа, как раздался звонок в калитку, и Чан первым побежал открывать, уже зная, кто там. Джин набросилась с объятьями, не успела открыться дверь, и застыла так, сдавливая ребра и шепча что-то неразборчивое, а Йона запрыгнула на Хана и Минхо по очереди, визжа от счастья. Расслабление после столь сильного напряжения опьяняло похуже пива, но и от вина отказываться не хотелось, поэтому Феликс достал дорогущие хрустальные фужеры, чувствуя себя как дома, и разлил всем, не удержавшись и подняв тост, стоило только Хёнджину и Сынмину, обнимающих друг друга за пояс, вернуться.

— Не хочется много говорить, — заговорил вслед за Феликсом Чан, подняв бокал. Сегодня можно позволить себе выпить. — Не верится, что сначала мы и знать не знали о таком клубе и гонялись за дилерами вслепую, а сегодня нас показали в новостях и долго еще будут говорить о неких героях, действующих за гранью закона. Спасибо всем вам за то, что не испугались и продолжали кропотливо работать, несмотря на опасности и страх, и спасибо Йоне и Джин за то, что всё это время были для нас опорой и поддержкой, — Чан обнял Джин за талию и поцеловал в висок. — Дальше — только больше, и впереди нам предстоит много опасной работы, но сегодняшний день доказал, что мы можем справиться с чем угодно, даже если это свора богатых мошенников и наркоимперии. А чтобы разоблачить их, мы решили совершить одну поездку, — Чан взглянул на Хана, на плече которого лежала Йона, и чуть вздохнул от предвкушения. — Уже совсем скоро, сразу после Рождества, мы с Бинни, Хани, Хёнджином и Йоной с Джин едем в Китай, чтобы не только поработать, но и немного отвлечься.

— В Китай? С нами? — не веря своим ушам, спросила Джин и, когда Чан кивнул ей, едва не подпрыгнула. — Это же как целый семейный отпуск! Даже несмотря на то, что мы, по сути, прикрытие, — усмехнулась она, а Йона чуть напряглась, что не ускользнуло от всеобщего внимания. — За вас, парни! — решила отвлечь Джин. — За то, что вы у нас такие замечательные, и за то, что мы вами гордимся! — она подняла бокал, и вскоре раздалось веселое треньканье бокалов, осушенных практически залпом.

Громкий возглас, и вскоре по всему дому начала литься веселая музыка, включенная Чанбином, который впервые за долгое время решил оторваться как в последний раз, танцуя, встав ногами на диван, и кружа Феликса, как балерину, в разные стороны. Чонин и Хёнджин скачали на телевизор игры и принялись рубиться, громко переругиваясь, Хан, Минхо и Йона сбились в отдельную кучу и сидели втроем, обнявшись, говоря о чем-то неважном. Сынмин же в перерывах между выпивкой и весельем бегал следить за печью в бане, уже мечтая о том, как после парной запрыгнет в холодный бассейн. Никому не верилось, что с «Кальмаром» покончено, что врага в лице госпожи Хван больше не существует, что мэр повержен и теперь будет некому покрывать дела первой наркоимперии. Послышалась мелодия звонка, Чан взял трубку. Таинственный заказчик, поздравляя их с успешной завершенной половиной дела, перевел деньги, такую сумму, в которой можно было купаться, но нашлась и ложка дегтя — Сон Бом, велевший быть осторожнее и не высовываться, а также избавиться от всех улик в своем кафе. Безразличный ко всему, Чан согласился, покивал и полез за коньяком в сервант, решив, что если он и будет сегодня пьян, то пусть по полной.

— Я тебя сегодня не узнаю, — сказала ему Джин, сама уже с алыми от выпитого щеками, и легка головой к Чану на грудь. — Люблю видеть тебя таким, счастливым. У нас же с тобой с театром всё в силе? — на всякий случай спросила она.

— Разумеется, больше всего сейчас хочу побыть с тобой, — он наклонился к Джин и, поцеловав, пощекотал, услышав громкий смех. — Тоже люблю видеть тебя довольной и счастливой. Как только закончим с этими наркоимпериями, тебе больше не придется волноваться и переживать, обещаю, — еще раз пощекотав Джин, Чан обнял ее за пояс и прижал к себе близко-близко, смотря в экран телевизора, на котором мелькало два борющихся персонажа, за одного из которых играл Хёнджин, а за другого — Чонин.

— Ты меня уронишь! — закричала Йона, когда Минхо подкинул ее в воздух под громкий смех Хана. — Прекрати, мне страшно! — она вцепилась в его шею и разлила половину содержимого бутылки с пивом на ковер, смущенно ойкнув, однако Минхо не прекращал кружить Йону, время от времени делая вид, что хочет ее уронить.

— Что, теперь тебя уже это не смущает? Успокоился со своими снами? — спросил он, поглядывая на Хана, но тот скривился от стыда и махнул рукой, мол, давайте забудем. Тогда и только тогда Минхо продолжил издеваться над Йоной, пока она не прекратила визжать, и посадил ее на диван, допив свою банку пива. — Ребята, — он повернулся ко всем по очереди, — я редко это говорю, но я так люблю вас. Ты мне тоже очень дорога, хомячок, даже не знаю, что делал бы без тебя.

— Лино пьян, — хмыкнул Чанбин, — причем в дрова.

— А что, мне нельзя иногда говорить о своих чувствах? — возмутился он, обнимая Йону и Хана обеими руками.

— Да что ему мелочиться! — повернувшись через спину дивана, сказал Чонин. — Эти трое постоянно вместе, может вам еще расписание составить, кто, когда и что будет делать? А то со стороны иногда кажется, что у Йоны два парня.

— Чур я по понедельникам с Йоной, а по вторникам — с Хани, — тут же подхватил Минхо, сделав серьезное лицо.

— Тогда, получается, я с Йоной по средам, а дальше что? — задумчиво спросил Хан, поймав на себе ошалевший взгляд Чонина.

— А дальше все втроем, а начиная с пятницы, снова то же расписание, — ответила Йона, поцеловав Хана в щеку. — Никто не против? Ну вот и составили! — она громко и звонко рассмеялась, заражая своим смехом и остальных, а Чонин пожалел, что вообще об этом заговорил. — Мне нужно покурить. Джисони, пойдешь со мной на террасу? — спросила она и, получив в ответ утвердительный кивок и заигрывающий взгляд, поняла, что ее намек понят. Сегодня можно отрываться, а вот завтра, с приездом господина Чхон, будет посложнее, да и о причинах, почему она может не поехать в Китай, тоже стоило рассказать. Но не сейчас.

Сынмин вернулся из бани и скинул капюшон, оповестив всех, что через минут десять всё будет готово, а потом налил себе в стакан виски, стараясь не переборщить, потому что чувствовал, что за пьяных друзей отвечать будет он. Хёнджин, наигравшись и уступив свое место Чану, принялся рассказывать о своих наполеоновских планах по переустройству дома: где какую плитку положить, под что переоборудовать спальню родителей, на какой свалке сжечь их вещи, какую мебель купить и так далее. Не забыл добавить, что теперь за учебу Чонина будет платить он, а всякого рода возражения не принимаются. Решив подняться наверх и взять у Хёнджина какие-нибудь запасные трусы, Сынмин вдруг вжался в стену, услышав звуки поцелуев, и подглядел одним глазком, что там происходит. Хан бесстыдно сжимал ягодицы Йоны, позволяя ей стягивать с себя одежду, и шептал что-то на ухо, прикусывая мочку, а потом, сняв с себя почти всё, первым зашел в ближайшую комнату.

— Хочу тебя, — услышал Сынмин голос Йоны, уже из-за двери, потом скрип кровати, и спустя минуты две — громкие стоны.

Почесав затылок, Сынмин опустил уголки губ и, не делая ни шагу, задумался о том, что у него самого секса не было бог знает сколько месяцев, а уж по любви... А влюбиться, можно сказать, никогда и приходилось. Нет, еще в школе бывали романтические увлечения, но отношения как таковые, длительные и серьезные, так и не срослись. С Лиён всё как-то по-другому, совсем иначе, с ней рядом, такой хрупкой и старающейся жить обычной жизнью, он чувствовал себя особенным, не потому что помогал деньгами, хоть она об этом и не знает до сих пор, а потому что... Да просто «потому что». В какой-то степени, насмотревшись на Чана с Джин и Хана с Йоной, Сынмин ощущал, что хочет так же, что ему надоело жить в режиме «работа — дом» и что сердце требует романтики. А пока он решил не мешать никому наслаждаться друг другом и спустился вниз, позвав всех с собой.

— Мы останемся, подождем этих влюбленных, — сказала Джин, пожалев, что опять забыла купальник. — Хотя, Чани, если хочешь — можешь идти.

— Да, иди, я тоже подожду, — кивнул Минхо, вытирая губы от виски. Поцеловав Джин в губы и щеку, Чан быстро схватил протянутое ему полотенце и ощутил, как Чонин запрыгивает к нему на спину, сжав шею, а потом начинает громко смеяться с криком «вперед, лошадка». — Ты так ему и не сказала? — спросил Минхо, проводив их взглядом и убедившись, что здесь не осталось посторонних ушей. Джин опустила глаза и потерла ладони друг об друга. — Так ведь нельзя! Если что-то случится, а он не будет знать, что делать? Вы же с хёном договаривались, что будете без этих... — он икнул в кулак. — Без секретов. Я волнуюсь, вдруг что будет, а там...

— Я скажу, как только сдам последние анализы и буду готова, — Джин села к Минхо поближе. — И мне очень приятно, что ты нянчишься со мной, не бросаешь в беде и не говоришь Чану правду, потому что я пока действительно не готова. Он так счастлив, улыбается, у него стало больше веры в себя, а тут могу прийти я, да еще и с такой новостью... Нет, пусть пока что он отдыхает и наслаждается жизнью. К тому же, ничего страшного еще не успело произойти.

— Вот именно, что просто «не успело»... — проговорил Минхо и потер подбородок, услышав скрип лестницы. — О, наши грызуны явились! Ну как оно, на новом месте? Или у вас каждый раз места разные? — он криво ухмыльнулся, Джин хихикнула, а Йона, вся растрепанная и в помятой одежде, стукнула Минхо по плечу. — Ладно, рот на замок, а теперь... — он поднял Джин с дивана и потащил в сторону улицы. — Идемте купаться, надеюсь, у меня в бане всё наружу не полезет.

Отдав Джин и Йоне свои длинные футболки, Чан и Хан нырнули после парной первыми, сразу же погрузившись в воду, следом бомбочкой плюхнулся Чанбин, поймав Чонина, Минхо спустился по лестнице осторожно, постоянно скуля, и не мог дойти до последней ступеньки, пока Сынмин не пихнул его. Сбегав в сарай, Хёнджин и Феликс принесли мячи, плавательные круги и присоединились к остальным, начав плескаться. Предложив поделиться на две команды и провести марафон по плаванью, Йона занырнула первой и отправилась к другому краю большущего бассейна, хохоча над Минхо, пытающегося сделать хоть что-то в этом круге, и брызнула в него водой. Чанбин же долго и расслабленно плыл, пока его не начали догонять, и завизжал, когда Феликс ущипнул его за пятку. Соседи повыскакивали, прося быть тише, потому что давно отвыкли от того, что в этом доме может быть такой шум, но их послали далеко и надолго, чтобы не мешали отдыхать. Чонина стошнило первым, и он скорее побежал к унитазу в дом, а все остальные, кроме Феликса, решившего помочь, побежали греться в баню, стуча зубами. Не лучшее время, чтобы купаться, но очень хотелось.

— Теперь постоянно здесь будем собираться, шикарная хата, — одобрительно проговорил Чанбин, а потом повернулся к Йоне. — Кстати, я хотел сегодня ночевать с Ханом, но в итоге уступаю место тебе, так сказать, в качестве моего «пардон» за прошлый раз. А еще буду охранять у двери, чтобы вам никто не помешал делать вот это самое, что вы все так любите.

— Спасибо, Бинни, мы очень ценим тебя, — ответил, по-доброму усмехнувшись, Хан, — но мы уже всё сделали. Но если захотим продолжения, поставим тебя в качестве сторожа. Хотя вряд ли кто-то, кроме тебя, решится нам помешать.

Три заплыва, еще немного игр и алкоголя, и к рассвету все ощутили, что скоро будут валяться на полу без задних ног. Как гостеприимный хозяин, Хёнджин раздал всем одеяла и подушки и поселил кого с кем, а сам зашел в комнату, в которой провел большую часть своей жизни и в которой от него, кроме одежды, ничего уже не осталось. Но теперь всё будет по-другому, и госпожу Хван он увидит разве что в суде или полицейском участке, униженную и лишившуюся по собственной глупости всего, чего достигла с таким большим трудом. Работая с парнями, Хёнджин видел много людей: нищих и обездоленных, ушедших работать в проституцию, становящихся дилерами или сутенерами, наркоманов, алкоголиков, бомжей, и у многих из них была несчастная жизнь, наполненная бедностью и только одним желанием — найти, что бы завтра поесть. Но таких алчных и отвратительных людей, как госпожа Хван, которая не только состояла в клубе «Кальмар», но и, очевидно, занималась производством наркотиков, найти было очень трудно. И то, что она родилась в нищей семье, никак ее не оправдывает. Зачастую те, кто был лишен благ мира и дорвался до власти, издеваются над точно такими же бедняками хуже прочих, и Хёнджин достаточно на это насмотрелся.

И всё же сегодня он засыпал в своей кровати, скоро сюда переедет Кками и будет ложиться спать рядышком. Пусть теперь этот дом станет пристанищем для всех друзей и тех, кто, подобно Бэкхёку или До Нунгу, решил измениться и встать на истинный путь.

*****

На столе лежала кипа бумаг, принесенных с экспертизы, еще несколько папок завалялось где-то в шкафах, в ящиках остались образцы, которые только предстояло проанализировать, и Ча Канху, потирая сонные глаза, подал Минхо очередной листочек со списком наркотических веществ и ингредиентов, среди которых был тот самый, стоящий под вопросом. Наверное, во всей этой истории самой большой загадкой оставалось это самое неизвестное науке вещество, столь навороченное, что ни в одной лаборатории не могли выявить, что оно из себя представляет. Возможно, когда завершится проверка заводов, владелицей которых являлась Хван Хае, тогда станет яснее, но пока что Минхо только разочарованно опустил плечи, кинул несколько купюр на стол Ча Канху и вышел из кабинета, не сказав ничего на прощание.

— Пока ничего так и не выяснилось? — спросила Джин, только что вернувшаяся после сдачи анализов, и села на стул в коридоре.

— Пройдет время, и узнаем, — ответил Минхо и взглянул на экран телевизора у ресепшена.

— Разумеется, мы отдаем себе отчет в том, что эти таинственные «герои», как их называют, помогли полиции и делу, — говорил политик в накрахмаленном пиджаке, сидя напротив ведущего программы. — Но если опустить данный аспект, то эти люди всё еще были и остаются преступниками, которых тоже следует наказать по закону, — он замолчал, а в ответ на вопрос, не боятся ли власти, что в таком случае последуют народные волнения, сказал: — Да, в глазах обычных людей эти восемь человек безусловно являются воплощением борьбы за справедливость, в наших кругах им благодарны и даже уважают, однако закон велит нам арестовать их. Меня часто спрашивают, не тянем ли мы время в ожидании, пока за нас сделают «грязную работу», но знайте, что это не так. Мэрия и правительство предпринимают все возможные меры, чтобы преступники скорее были найдены, а люди зажили спокойно.

— Да если бы не мы, вы о «Кальмаре» могли и не узнать, — тихо пробурчал Минхо, недовольно скривившись. Что ж, и этого тоже можно было ожидать, но пока на их стороне комиссар и вся честная половина полиции Сеула, им ничего не грозит. — Напыщенные придурки, надо и вас всех проверить, а то там помимо «Кальмара», еще что-нибудь может быть. Никому в этом мире нельзя доверять.

— Они просто ничего не понимают. Но в глазах людей вы национальные герои, а не преступники. Жаль только, что власть на самом деле... — Джин снова посмотрела в экран телевизора. — Вот у них, — она замолчала, принявшись болтать ногой в мучительном ожидании. — Кстати, спасибо еще и за то, что заступился за меня перед родителями, мне стыдно, что я не поблагодарила тебя раньше. Больше они мне не пишут, не звонят... Сначала переживала, а потом поняла, как же легко мне без них дышится. Рано или поздно мы помиримся, но они хотя бы запомнят, что со мной так нельзя. Спокойно сдам сессию и снова войду в нормальное русло, буду меньше переживать.

— Не пытайся убедить меня в том, что всё нормально и что хёну не стоит ни о чем знать, — грубо отрезал Минхо, тут же пожалев об этом. — Я хочу сказать, что он всё равно поймет рано или поздно, и никому ваши страдания не нужны. Давай ты скажешь ему, и всё на этом закончится. Он ж тебя на руках будет носить и позаботится о тебе гораздо лучше, да и тайн у вас быть не должно.

— Этого я и боюсь: что он всё бросит и будет прыгать возле меня вместо того, чтобы заниматься делом и отдыхать. Еще и себя начнет обвинять, что это он меня довел, — Джин включила телефон и посмотрела на их с Чаном общее фото на обоях. — Не знаю, как донести до него то, что он не ответственен за весь мир и что он не может спасти каждого. Чан не хочет рассказывать о Ханне, но я чувствую, что там произошло что-то страшное, и не хочу узнавать у кого-то еще.

— Он не хочет, чтобы с тобой было так же, как с ней. Хён винит себя в том, что не смог уберечь Ханну, спасти ее от того, что случилось, и пытается изо всех сил позаботиться о тебе. Поверь, доносить до него что-то бесполезно, мы много раз пытались, но он вбил себе в голову, что раз заменил многим отца и взял нас под свое крыло, значит, в ответе за каждую нашу царапину, — Минхо тоже тяжело вздохнул, тоже решив помолчать о ситуации с Ханной. — Всё будет хорошо, только ничего от него не утаивай.

Джин кивнула, но сама решила молчать до тех пор, пока скрывать состояние здоровье не перестанет быть возможным. Опустила голову и, дождавшись анализов, взглянула на их результаты сама. Ничего хорошего, только лечение и по возможности меньше нервничать, а это, к сожалению, невозможно по многим причинам. Минхо отвез Джин домой, и она, поднявшись и повесив сумку на крючок, села за стол, решив отвлечь себя от тяжелых мыслей подготовкой к зачетам. Часть уже сдана, все настроены на каникулы, после которых последуют экзамены, за окном постоянно идет снег, валя целыми хлопьями, хотелось бегать по нему, слушать скрип, кататься на коньках, встречаться с Чаном, урывками целоваться и знать, что нет никакой учебы, никакой опасной работы, никаких наркодилеров и никаких тревог. Джин старалась не затрагивать этот вопрос, сделала это только раз, но ее беспокоило, что после этого дела у парней найдется еще и что они не смогут остановиться, жаждая справедливости, помочь всем бедным и несчастным. А зная Чана, можно с уверенностью сказать, что он бы жизнь отдал, если бы от этого в мире что-то изменилось.

Просидев за билетами больше двух часов, Джин ощутила, как заболела ее спина, пошла на кухню и заварила чай, наслаждаясь тишиной. Никаких звонков, указов, что нужно делать и как вести быт, только безопасность внутри собственных стен. На протяжении всей прошлой сессии приходилось возвращаться домой, выслушивать упреки, терпеть крики и иногда — легкие удары кухонным полотенцем. Тогда такая жизнь казалась привычной и нормальной, но теперь Джин готова была голову на отсечение дать, что не вернется туда вновь, пусть даже весь мир рухнет. Да и счастливое предвкушение того, что сегодня они с Чаном вновь смогут побыть вместе только вдвоем, добавляло оптимизма. Если так подумать, то о чем, кроме работы парней, переживать? Однако проблемы с сердцем отчего-то всё равно образовались, и Джин проклинала себя за то, что это случилось именно с ней. Многие другие люди живут куда хуже, но они в порядке, так почему она оказалась такой слабой? Но и это не главное, Чан ведь будет винить себя, игнорируя все слова о том, что он — лучшее, что случалось с ней в жизни. И всё же Минхо прав: он должен знать, так что следовало сказать сегодня.

Услышав мелодию звонка, Джин взглянула на чашку с чаем и поняла, что всё это время теребила пакетик, выжав из него всё, что только возможно, и направилась за телефоном.

— Джин, прости... — сказал Чан вместо приветствия, а Джин тут же напряглась. — У нас не получится сходить в театр, мне назначили на это время встречу, — он замолчал, явно боясь продолжать, но всё же добавил: — Встреча с Сон Михи. Прости, еще раз прости меня, клянусь, ничего не будет, мне надо встретиться с ней, чтобы выудить кое-какую информацию, вот и всё. Алло? Ты меня слышишь?.. Джин, скажи что-ни...

Но Джин не стала дослушивать, ощутив, что начинает задыхаться от слез, и сбросила звонок. Ну почему она такая истеричка? Откуда эта дурацкая ревность и чувство, что ее променяли на кого-то другого? Чан снова попытался позвонить, но ни сил, ни желания говорить с ним не было, еще и сердце начало болеть, как будто в него вонзили нож. Обида боролась с пониманием ситуации, Джин так ждала этого похода в театр, хотела провести время только вдвоем, потому что в последнее время это происходило редко, а тут эта шалава — Сон Михи, перетянувшая таки на себя одеяло. Хотелось спросить адрес, заявиться на эту встречу и, схватив эту дуру за волосы, доступно объяснить ей, где ее место, что ей нужно делать и в каком направлении пойти. Сжав рукой складки футболки на груди, Джин добрела до кровати, скинула очередной вызов и разрыдалась вслух, прекратив сдерживаться. Она ненавидела Сон Михи, свою ревность, свои обиды и эту проклятую работу. А Чан тем временем продолжал звонить, но со временем всё же понял, что это бесполезно, и прекратил.

А Джин в глубине души надеялась, что он приедет за ней прямо сейчас. Но он не сделал этого, даже когда часы показали семь вечера и начался спектакль.

*****

Тоже сидя за подготовкой к зачетам, Йона вдумчиво читала то, что написано в учебнике, и выписывала в тетрадь всё самое важное, чтобы потом вернуться и запомнить получше. Она не позволяла себе проваливать сессии, хватило того, что отец раз уже проплатил ей экзамен по техническому предмету, и потом влепил ей увесистую пощечину. Нет, больше такого не повторится. Йона помнила о том, что родители платят за ее образование, но не хотела, чтобы все заслуги они приписали себе. Однако, несмотря на старания, она никак не могла забыть о том, что отец приедет сегодня и улетит в командировку, возможно, совсем не скоро, да и ему не объяснишь, зачем это ей. Очень вовремя, но в прихожей как раз громко хлопнула дверь, а господин Чхон приказал принести ему домашние тапочки и поставить чайник. Йона сжала ручку до побеления на костяшках. Словами было не передать, как она ненавидит этот голос и эти повелительные нотки, но тем не менее, вздохнув, всё же встала и вышла, сказав тихое:

— Здравствуй, папа.

— У нас будет отдельный разговор, — отчеканил господин Чхон и, жестом приказав экономке удалиться, прошел в столовую.

Йона явно ощутила, будто ее только что ударило током, и сложила руки вместе, пытаясь унять дрожь. Он о чем-то знает, кто-то что-то рассказал или проследил, или же всё не так страшно и отец просто хочет поговорить о сложившейся в семье Хван ситуации. Минуты текли так медленно, на улице давно стемнело, хотелось вновь убежать через окно и не появляться, и тут Йона поняла, что не видела отца с тех пор, как сбежала в прошлый раз, когда парни пропали, а до сегодняшнего дня господин Чхон не объявлялся, даже сообщения не присылал. Возможно, и мать о чем-то проговорилась, но во всяком случае есть то самое заветное видео и фото с Виён, которым можно шантажировать. И всё же было до трясучки страшно. Йона задыхалась, ее постепенно накрывала истерика, здесь даже попарить, чтобы успокоится, не получится, а снизу всё еще доносились звуки шагов и не слишком громких разговоров.

Скрип лестницы, дверь открылась, и на пороге показался господин Чхон.

Он без всяких церемоний прошел вглубь спальни и, схватив дочь за волосы, со всей дури бросил ее на кровать, затем дав хлесткую пощечину тыльной стороной ладони. Но не услышал ни вскрика, ни писка, Йона была к этому готова, и всё же не прекращала громко дышать, заламывая собственные пальцы. Еще один удар, на сей раз по плечу, а потом шею обвила крепкая и властная ладонь, чуть сдавив горло.

— Ты что устроила?! Думала, сбежишь, и всё сойдет тебе с рук?! — господин Чхон вновь ударил ее по щеке и отпустил, грубо бросив лицом на постельное. — Что мне еще сделать, чтобы ты прекратила своевольничать?! Ты, проклятая шлюха, до сих пор встречаешься с Хан Джисоном, и ты правда надеялась, что я не узнаю, а друзья будут покрывать тебя вечно?! Хочешь сдохнуть в бедности, моя кастрюли и работая прачкой в какой-нибудь захудалой гостинице?! Что тебе всё не хватает?!

— Я... — Йона изо всех сил старалась сделать свой голос ровным. — Я еду в Китай... после Рождества... С Джисоном.

Господин Чхон аж побагровел, услышав эту неслыханную наглость, и снова схватил дочь за шею.

— Что ты сказала?.. — он близко наклонился к ее лицу.

— Что поеду с Джисоном в Китай. У нас там романтические каникулы, — уже чуть увереннее проговорила Йона, вцепившись в запястья отца и ощутив, как по ее щеке катится слеза. — Пойми, что ты ничего с этим не сделаешь, — добавила она, когда голова отлетела в сторону от еще одного удара, и на сей раз по губе побежала кровь. — Мы любим друг друга... — снова удар. — И я буду с ним, несмотря ни на что... — Йона ощутила, что отцовское кольцо рассекло ей щеку. Так он ее никогда не бил, но отчего-то страх проходил с каждым ударом. — Я знала, что рано или поздно ты догадаешься, но пойми ты, что у тебя ничего не выйдет...

— Помнишь труп в том саду? — прошипел господин Чхон и, схватив Йону за волосы, подвел к окну. — Вон на том самом месте, — он указал на тропинку. — Хочешь увидеть там его? Я тебе устрою это, и тогда, может быть, найдется управа. Запомни, ты, непослушная сука, что если ты только попробуешь выйти из дома в ближайшие дни или встретишься с Хан Джисоном, его изуродованный труп будет лежать на том самом месте, ты поняла меня?! Поняла, спрашиваю?! — закричал он так, что в ухе зазвенело.

— Ты ничего с ним не сделаешь, — в груди Йоны тут же проснулась ярость. Когда отец бросил ее на пол, она полезла за телефоном и, прикрывшись им, словно щитом, продемонстрировала видео с Виён. — Если ты тронешь моего Джисона хоть одним пальцем, я покажу это всем, — мелкими шагами она начала пятиться назад и стерла с губы кровь. — Половина твоей империи рухнет, если об этом узнают родственники матери, и поверь, мне есть что им рассказать, — она истерически рассмеялась, глядя на ошалелый взгляд отца, порывающегося забрать телефон. — Нет-нет, не получится, это видео не в единственном экземпляре, и помимо него, есть много чего еще, — Йона сдула прядь волос. — Джисон — мой любимый человек, и лучше до конца жизни жить с ним в каких-нибудь трущобах, чем с таким чудовищем, как ты. Я не виновата, что Хёнву нет. Не виновата! Не виновата! — закричала она, что было сил. — Можешь бить меня, можешь издеваться, можешь делать со мной что хочешь, но если Джисон пострадает, я разрушу всю твою жизнь. А потом пойду вслед за ним, и твоя репутация не восстановится.

Господин Чхон выпрямился, приподняв подбородок.

— А ты вся в меня, — сквозь зубы проговорил он, и Йона усмехнулась. — Как только смелости набралась?

— Да, мне было, у кого учиться. Ты можешь считать меня глупой овцой, но это не так, — она сделала еще один шаг назад и впечаталась в дверь, схватив сумку. — Я повторю: ты можешь делать со мной что угодно, но Джисона ты не тронешь. Нет, не тронешь. Он не виноват в том, что я люблю его.

— Глупая... — хмыкнул он. — Ты просто не знаешь, какая жизнь ждет тебя потом, — он подошел к Йоне вплотную и заправил прядь ее волос за ухо, погладив рассеченную щеку ребром ладони. — Можешь встречаться со своим Хан Джисоном, трахаться с ним по углам, сколько влезет, но скоро ты усвоишь еще один урок: не вступай в битву, которую проиграешь. Моя дочь достойна лучшего и, как вижу, она быстро учится. Скоро ты поймешь, с кем не стоит связываться и на что ты обрекла и себя, и своего Джисона.

Йона хлестко ударила по руке отца и, развернувшись, побежала на выход из дома, теперь зная, что ее некому будет остановить. Она неслась по холодным улицам, забыв надеть куртку и боясь обернуться, едва не попала под машину, перебегая дорогу, неслась куда глаза глядят, хотела забыться. Даже выиграв эту битву, Йона чувствовала, что это не конец, ей было страшно, отец никогда не бросается угрозами, а всегда приводит их в исполнение. Ни за что, она не отдаст своего Джисона, он не пострадает, никогда, нет. Нет! Истерика задушила с двойной силой, слезы лились градом, попадая в рот вместе с кровью на губе, бешено захотелось курить, и Йона, остановившись, вызвала такси в знакомый бар, а пока ждала машину, принялась вдыхать в легкие никотин, бросая в бак одну сигарету за другой. Голова разболелась, ничего не помогало, дышать стало еще тяжелее, и когда она села на заднее сиденье, то обняла себя за плечи, не зная, дрожит ли от холода, или от страха.

— Госпожа, всё хорошо? Вам нужна помощь? Может быть, в больницу или полицию?

— Нет... — тихо ответила Йона, вновь осознавая, что никакая полиция ей не поможет, что несмотря на дружбу парней с комиссаром, отец найдет, как извернуться, и ничего ему за это избиение не будет. Возможно, следовало зарезать его канцелярским ножом именно там, в собственной комнате, и самой поехать в участок в наручниках, зато зная, что она наконец-то свободна, что господина Чхон больше не существует в природе. Машина остановилась у бара, и Йона, подойдя к стойке, заказала себе самый мощный коктейль из всех возможных, принявшись втягивать его в себя. Это победа, победа ведь, отец отступил, но теперь он будет еще агрессивнее, еще страшнее, и Хан... Он может пострадать, умереть, в конце концов! — Налейте мне виски, — попросила Йона, склонившись над барной стойкой, и ее желание быстро было исполнено.

Теперь мозг стал затуманен. Обрывки мыслей, одна страшнее другой, проносились в голове, словно вихрь, хотелось рыдать, бросаться бутылками, схватить нож или взять у парней пистолет и пристрелить господина Чхон в тот момент, когда он не будет ожидать. Без слов, без лишних предисловий, просто нажать на спуск и избавить мир от этого чудовища в человеческом обличии. Алкоголь, сигареты, ничего не помогало, становилось только хуже, начинало тошнить. Йона выпила залпом еще один стакан виски и закурила, начав вторую пачку. Даже музыку слышно не было, только отдающие в пол басы. Кто-то подходил, чтобы познакомиться, что-то говорил, но всё это слова, пустые звуки, такие же надоедливые, как жужжание комара. Включив телефон и зайдя в галерею, Йона принялась листать общие с Ханом фото. Это она виновата, что ему угрожает опасность, это из-за нее всё случилось, если бы не она, то всё было бы в порядке, а теперь что угодно, в эту минуту... Нет, такого не может быть. Осознание прошибло, как ударившая молния. Та авария... это могло быть... нет... Тогда, в ту страшную ночь, Хан мог умереть, Йона сама держала его голову, глядя на это окровавленное лицо, и если... нет, нет... чтобы до такого... Но господин Чхон ведь способен на что угодно.

Сделав еще глоток виски, Йона кое-как спустилась с высокого стула и, шатаясь, как последняя алкашка, дошла до туалета, заперлась в кабинке и достала из сумки канцелярский нож. Хан мог умереть не потому, что за ним охотились дилеры, а потому, что полюбил ее, конченую эгоистку, подвергшую его опасности. Осознание собственной вины так сдавило горло и таким грузом опустилось на плечи, что Йона решила, что она заслужила всё это, и со всей силы резанула себе по старому шраму, и сделала так еще раз десять или двенадцать... слезы хлынули из глаз градом, хотелось шептать только слово «прости», и резать себя до тех пор, пока весь дух не выйдет. Если бы только Йона исчезла, то Хан ни за что бы не пострадал. Никогда. Взглянув на свои окровавленные руки, она натянула рукава кофты и, стараясь попадать по нужным кнопкам, набрала номер.

— А я как раз думал о тебе, — послышался ласковый голос Хана, и Йона нежно усмехнулась, подперев голову ладонью. — Что у тебя там за музыка? Отдыхаешь где-то с друзьями?

— Джисон, ты же знаешь, что я тебя очень люблю? — спросила вместо ответа она и снова провела острием ножа по руке, завороженная кровавой полосой. — Я такая дура, — добавила она, чувствуя, как Хан напрягся. — Приспичило же тебе полюбить именно вот такую... ты там...

— Йона, где ты?! — тут же воскликнул Хан, очевидно, всё поняв по ее плачущему и пьяному голосу. — Я приеду за тобой, только назови адрес, или же я сам его выясню!

— Не нужно, я еще побуду тут... не надо, чтобы ты видел меня такой... — и Йона сбросила трубку, сделав еще один порез и уронив окровавленный нож на пол.

*****

Хан метался, как бешеный, по комнате, стараясь быстро собраться, хотя все мысли были не об одежде и не о том, насколько холодно на улице. Он ведь лежал на кровати, играя в видеоигру, но чувствуя, что что-то не так, однако никак не мог понять, почему тревожится и почему его мысли то и дело возвращаются к Йоне. Она где-то там, совсем одна, плачет и... нет, она же обещала не причинять себе боль. Это бар, клуб, непонятно, но он полон опасных людей, насильников, дилеров, еще кого-нибудь, может быть, с ней там рядом Уджин или кто-то из его прихвостней, а адрес выяснить не так просто. Надев куртку, Хан быстро набрал Феликсу, чтобы спросить телефон Уёна, который мог отследить нужный номер, и тот, спасибо ему, сработал быстрее некуда. Бар находился недалеко от центра Сеула, в лакомом местечке для разных наркоторговцев, впаривающих свою дрянь богатой молодежи, и Хан гнал по дорогам, как ненормальный, подначивая других водителей, чтобы двигались быстрее. Плевать на штрафы, плевать на весь мир, пока рядом нет Йоны.

Войдя в бар и принявшись грубо распихивать всех подряд, Хан вглядывался в каждую светловолосую девушку, отбрыкивался от любых попыток потанцевать с ним, махал руками, когда предлагали выпивку, шел напролом, лишь бы только скорее добраться до Йоны, и увидел ее, сидящую на диванчике в углу, мешающую трубочкой коктейль. Она плакала, на ее лице и шее красовались синяки, на губе осталась застывшая кровь, и не нужно было много ума, чтобы понять, что случилось. Без лишних приветствий Хан осторожно подхватил Йону на руки и, почувствовав, что она слабо брыкается, сказал тихое:

— Всё хорошо, это я, — он быстро поцеловал ее в щеку.

— Джисони... ты меня как... — она замолчала, не в силах разговаривать, и прижалась головой к его плечу, обняв рукой за шею. В темноте было плохо видно лицо, но Хан и так уже успел заметить, что на нем творится, а теперь не знал, куда ему поехать: к себе домой или прямо в особняк Чхон. — Джисон, — позвала Йона, как только ощутила свежий воздух. — Ты похоже... айщ, как болит голова... — она прикрыла глаза и застонала, когда почувствовала, что ее опускают на переднее сиденье. — Отец... авария... он мог подстро... о-о-о... как плохо... — Йона подперла голову ладонью, и теперь Хан заметил край свежего пореза, начав гнать быстрее.

— Тише, я всё знаю, не до того сейчас, — отрезал он и, встав в пробку, накинул свою куртку на плечи дрожащей Йоны. Как только они оказались возле дома, Хан вновь взял ее на руки, дотащил до кровати и поставил таз, а потом побежал заваривать чай. В комнате сильно запахло алкоголем и табаком. — Держи, тебе нужно избавиться от всей этой дряни, давай, — он сел сзади, приподнял волосы Йоны и услышал, как она сблевывает весь алкоголь в таз, шепча что-то о том, что ей стыдно и что она сожалеет. — Тихо, тихо. Держи, — он осторожно подал чай и придержал голову, чтобы тот не полился мимо. — Еще чуть-чуть, а потом... — Хан чуть задрал рукав кофты Йоны и увидел сразу несколько наложившихся друг на друга порезов, приоткрыв рот. — Йона, что ты наделала?..

— Я это заслужила, потому что из-за меня... он грозится... и это... — она села как можно прямее и вытерла рот рукавом. — Прости, ты брезгуешь, наверное, — Йону мотало из стороны в сторону, как колос на ветру, и Хан быстро снял с нее кофту, начав рассматривать руки и чувствуя, как уже к его горлу подступает ком. — А вот это... — Йона посмотрела на порезы. — Фигня полная, от которой я избавиться не могу, но просто заслужила... давай полежим немного...

— Как ты можешь это заслужить?! Как?! — Хан тут же бросился за аптечкой и ватными дисками, пропитал их антибактериальным средством и нежно смазал все порезы. — Йона, что ты с собой наделала?.. — он подул на каждый из порезов, услышав шипение. — Я же люблю тебя, ты не представляешь, как это больно, как это... Я его убью, — прошипел он сквозь зубы, ощущая, как из глаз брызгают яростные слезы. — Эта скотина за всё заплатит, ты больше туда никогда не вернешься, — теперь Хан начал перевязывать руки бинтами. — Останешься здесь, и это не обсуждается.

— Нет, нет, тогда ты... Джисони, я не перенесу, — Йона устало откинулась на изголовье кровати и икнула, прикрыв глаза. — Я тебе противна, да?

— Даже не думай об этом, ты не можешь быть мне противна, — ответил Хан. — И вообще ни о чем не думай, — больше он не знал, что добавить, глядя на забинтованные руки и всхлипывая. — Нужно помыть тебя и положить спать, давай, вот так, — принявшись стягивать с нее всю одежду, Хан ощутил, как Йона пытается вовлечь его в поцелуй и лезет под футболку. — Нет, никакого секса, тебе плохо. Осторожно, пожалуйста, — оставив полностью обнаженной, Хан поднял ее на руки и поставил в душевую кабину, залезая следом. Сначала он как следует вымыл голову Йоны, потом ее всю, завернул в полотенце, обтер, подал трусы, которые она оставила здесь в прошлый раз, и принес свою футболку. — А теперь отдыхай, мой хомячок, тебе нужно поспать.

— Джисони... как бы ответил на вопрос, что такое любовь? — внезапно спросила Йона, обняв подушку и снова икнув.

— Любовь — это ты, — ответил Хан и погладил ее тыльной стороной ладони по лицу и мокрым волосам. — Спи и ни о чем не переживай, я всё сделаю сам, — он поцеловал Йону в щеку и губы, а потом достал телефон, чтобы набрать Чану, но увидел пришедшее с незнакомого номера сообщение. Госпожа Чхон приглашает его встретиться, прямо сейчас.

Еще раз с нежностью взглянув на Йону и утерев слезы, Хан положил в карман нож, пристегнул к бедру кобуру и надел сверху пальто. И будь что будет.

*****

В дорогущем ресторане, обделанном в стиле ампир, играла классическая оркестровая музыка. Медленно листая меню, Чан то и дело поглядывал на телефон, надеясь, что ему вот-вот придет сообщение от Джин, ну или она позвонит, однако она так и не объявилась, очевидно, очень злясь и будучи в своем праве. Наверное, стоило отменить встречу и приехать к ней, но возможность поговорить с Сон Михи с глазу на глаз прельщала слишком сильно, чтобы от нее отказаться, на кону стоит быстрое разоблачение первой наркоимперии, а чтобы поскорее разобраться с ней и быть с Джин постоянно, придется чем-то пожертвовать. Чан приехал сюда задолго до встречи, разобравшись со всеми делами и приехав в полицейский участок, чтобы дать показания против Хван Хае, рассказав о том похищении и некоторых незаконных делах, о которых знает, а также чтобы привезти еще одного дилера, пойманного случайно. Пришлось, конечно, сбить костяшки, чтобы задержать этого ублюдка, но оно явно того стоило, потому что Чон Ванху тут же отправил своих ребят на задержание одного из кураторов.

Чану самому опротивело это идиотское внедрение, его тошнило от одного вида наркотиков, от осознания, что ему приходится содействовать тому, чтобы они пошли в ход и отравили еще несколько человек с их согласием или без, так сильно хотелось от всего избавиться, зайти в то самое здание и пристрелить всех кураторов и дилеров, которых он знает, до того накрыла усталость, но необходимо было напоминать самому о себе о терпении. И хуже всего то, что Джин страдала. Взглянув на часы, Чан понял, что через пять минут Сон Михи уже должна явиться, однако она прибежала раньше времени, вся в длинном сверкающем платье, с какими-то перьями в волосах и чокером на шее. Необычно, красиво и вместе с тем — отвратительно.

— Ты такой миленький в этом костюме, — проговорила, смеясь, Сон Михи и села напротив. — Так, я буду есть столько, сколько захочу, платит мужчина, как подобает. Как я рада, что ты наконец-то согласился! У нас как будто свидание!

— Не свидание, а деловая встреча, — поправил Чан, отнюдь не собираясь играть во влюбленного дурака. Он подозвал официанта, сделал свой заказ, дождался, пока Михи выберет себе блюда, и поставил руки локтями на стол, сложив на них подбородок. — Итак, нам нужно договориться о некоторых поставках, и лучше не говорить громко и во всеуслышание. Раз ты, можно считать, внучка Ян Инёпа, то должна знать, сколько поставок планируется в ближайшее время и куда. Раз уж я тоже могу попасть под подозрение и не могу выйти из дела, то мне нужно быть в курсе всего.

— Пока что будем осторожными, — Михи приняла такую же позу, что и Чан, любуясь его профилем, и снова рассмеялась. — Какой ты серьезный, хоть бы улыбнулся разок. Ну! — она потянулась пальцами к уголкам его губ, но Чан мягко убрал от себя ее руку. — Ах да, девушка какая-то, надеюсь, она хоть знает, чем ты занимаешься. А чтобы не попасть в тюряжку, то запоминай, что я скажу: пока ты сам никуда ездить не будешь, действуем только через меня, иных дилеров, струсивших, уже отправили в подвал, и пока что нам придется тесно работать вместе. У нас много клиентов в разных клубах и барах Сеула, преимущественно в районах на окраине, но в твои обязанности будет хранить... — она сложила ладони на стол и наклонилась поближе. — Хранить их как можно лучше и маленькими дозами. Адреса знать не обязательно. Кстати, Хэтхэ всё никак не может вспомнить, где тебя видел.

— Я тем более не знаю, мы раньше не встречались, — ответил Чан и налил Михи шампанского, а сам обошелся минералкой. Раз он будет работать только с одной дилершей, приближенной к Ян Инёпу, то это может означать, что его в чем-то подозревают, так что следует быть осторожнее. — Так, говоришь, — Чан поставил бутылку на стол, — за нами сейчас могут наблюдать? Нет идей, кто это может быть? Ну, те люди на экране. Жутко.

— Не имею понятия, — делая глоток, ответила Михи, — хотя слышала об антикриминальных бандах, да и наши догадываются, что полиция работает вместе с этими придурками, которые возомнили себя не пойми кем, — она саркастично хмыкнула. — Некоторые подумывают схватить того полицейского, который говорил с журналистами, и допросить его с пристрастием. Ничто не помешает выйти нам на мировой рынок. Ничто. Жаль только, что с некоторыми заводами накрылось, но они не единственные...

Чан еле заметно сглотнул, подумав о Чон Ванху. Нужно предупредить его, чтобы был осторожнее, потому что нападение на него станет делом времени. Или козырем в рукаве, если тщательно подготовиться.

— Еще и эти китайские шуты, возомнили непонятно что! — Михи махнула рукой, словно прогоняла надоедливую муху. — Если все они думают, что лучше нас, то сильно ошибаются, и скоро они это поймут... А ты чего не пьешь? Давай, давай! Нам с тобой еще продолжать свидание где-нибудь.

— У нас. Не. Свидание, — отчеканил Чан, весь скривившись. Он не смог простить себе и Сон Михи то, что подвел Джин, и у него не получалось скрывать свою неприязнь. — Мы коллеги, которые могут стать друзьями, если ты этого хочешь, так что давай поговорим о чем-то, что не касается отношений, — он увидел, что им уже несут салаты, и решил перевести тему. — Как так получилось, что Ян Инёп воспринимает тебя за свою внучку? Откуда ты?

И Сон Михи принялась рассказывать печальную историю своей жизни: как побиралась на улицах, потом начала воровать, ее завербовали в дилеры, и так она познакомилась с Ян Инёпом, выслужилась перед ним успешными поставками и тем, что находила предателей, после чего поднялась вверх по карьерной лестнице и стала той, кем она является. Чан слушал и кивал, запоминая всё, а пригодится оно или нет — потом решит. Говорили и о погоде, и о кино, и о планах работы, параллельно уплетая одно блюдо за другим. Напрягало только одно: с чего вдруг Михи стала такой говорливой и связано ли это как-то с тем, что Ян Инёп мог о чем-то разнюхать? Изо всех сил стараясь держаться дружелюбно, Чан улыбался, делал комплименты, поддерживал любую тему, но когда время их встречи перевалило за два часа, не смог и дальше сидеть как на иголках, думая о Джин. Но и от Михи было отделаться не так-то просто, хотя попыток он предпринял не счесть сколько, и разошлись они ближе к десяти вечера, когда ресторан наполнился посетителями и любой сидящий за соседним столиком человек мог их услышать.

Доставив Михи домой и увернувшись от ее поцелуя, Чан тут же направился к Джин, попутно переваривая всю услышанную информацию. Что-то здесь было не так, он это чувствовал, но никак не мог уцепиться за что-то конкретное, чтобы распутать клубок лжи и найти подвох. Заметив недалеко от нужного дома круглосуточный цветочный магазин, Чан резко притормозил возле него и достал из кармана бархатную коробочку с сережками внутри. Он хотел подарить их Джин сегодня сразу после спектакля, а теперь надеялся, что они хоть как-то помогут ему извиниться. Выбор пал на перуанские лилии, много-много белых и прекрасных, как и девушка, которой они предзначены. Вежливая продавщица красиво завернула их в нежно-розовую гофрированную бумагу и перевязала темно-фиолетовой ленточкой, в машине сразу запахло цветами, и Чан подъехал прямо к дому, сразу же взяв все подарки и, немного помешкав у двери, позвонил в звонок.

Уже собиравшаяся, видимо, ложиться спать Джин, одетая в пижаму, открыла практически сразу, и между ними заискрило бешеное напряжение. Не зная, что сказать, Чан прошел в коридор, тихо захлопнул дверь и протянул букет с цветами, глядя исподлобья и с легкой надеждой хотя бы на объятья, однако Джин, молча приняв цветы, отправилась на кухню, поставила их в вазу и повернулась, скрестив руки на груди. Только сейчас стало заметно опухшие глаза и нос, а вместе с ними — несколько помятый вид. Наверное, ждала каких-то объяснений, сдерживалась, чтобы не наговорить лишнего, но и Чан не знал, что ему сказать, кроме:

— Прости меня. Это было важно, — он снял пальто, ничего не услышав в ответ, вынул бархатную коробочку и протянул ее стоящей возле комода Джин, а потом сел в кресло. — Хотел подарить сегодня после спектакля, но так вышло... Правда, прости меня, я думал, что так успею быстрее закончить со всем этим. Сон Михи не стоит того, чтобы ты к ней ревновала, она для меня лишь одна из преступниц, на которых я охочусь, — сказав это, Чан заметил, как она вздыхает, поднимая руку, потом взмахивает ей, решив промолчать, и не смог сдержаться, чтобы не поймать ее за пояс и не усадить к себе на колени, начав целовать щеку, ухо и шею. — Прости, прости, прости...

— Я ненавижу эту шалаву, — тихо прошипела Джин, пытаясь вырваться, пока Чан крепко обнимал ее за талию и начал подаваться тазом чуть вперед, не прекращая целовать. — Ненавижу всех тех, кто лезет к тебе, потому что боюсь, что ты уйдешь... потерять тебя боюсь... — она ощутила более настойчивый поцелуй у основания челюсти и вновь попыталась вырваться. — Чан, ты сегодня предпочел ее мне! Вот и шел бы... Туда, к ней бы и шел! — попытавшись убрать его руку и почувствовав, как в ее лоно упирается член, Джин тяжело вздохнула. — Не надо, отстань.

— Скажи мне четкое «нет», — проговорил Чан, чуть ослабляя хватку и спустившись поцелуями на плечо и верх спины. — Скажи «нет», и я сразу же прекращу, а потом уеду, обещаю тебе, — он провел носом по позвонкам на шее и оставил там поцелуй, принявшись гладить бедро и вслушиваясь в гнетущее молчание. — Ну же, скажи хоть что-то, Джин... я хочу быть с тобой, но не знаю, хочешь ли сейчас этого ты, так что просто скажи «нет», и я остановлюсь.

Джин накрыла его руки своей ладонью, подумав о Сон Михи и о том, что наверняка хотела она, а потом прошептала тихое:

— Да.

Услышав это, Чан прекратил всякие попытки сдерживаться и припал к шее и спине Джин с более требовательными и страстными поцелуями, постепенно залезая пальцами под ее шортами и начав подаваться тазом вперед, так, чтобы его член задевал намокающее там, под одеждой, лоно. Она издала легкий стон, наклоняя голову, и вжалась в его бедра, рвано вздыхая и млея от ласк с каждой минутой всё больше. Ссора стоила такого примирения. Подхватив Джин на руки и отнеся ее в спальню, Чан решил не включать свет, впился в любимые губы с требовательным жарким поцелуем, навалился сверху и потянулся рукой к первому ящику в тумбочке, зная, что там есть кое-что, что им обоим очень понравится.

— Хочешь пристегнуть меня? — прошептал Чан, проводя по оголенному животу и груди Джин кольцом наручников, и вскинул голову, вздохнув, когда Джин провела пальцами по его члену, расстегнув пуговицу на брюках. — Мне в прошлый раз так понравилось... Накажешь меня за мою оплошность, — заигрывая, он махнул наручниками в сторону.

— Не хочу, — Джин взяла цепь в зубы, сняла с Чана пиджак, за ним — рубашку, а потом дождалась, пока он стянет с нее футболку и сам останется голым. — Лучше пристегни меня, тоже хочу попробовать то, что тебе так понравилось, — добровольно вытянув руки вверх и чуть перевернувшись набок, чтобы было видно ее подтянутые формы и приобретенную на пилатесе грацию, Джин услышала легкий рык. Чан обвил цепью узор на изголовье кровати и застегнул браслеты на запястьях. — Ощущения уже необычные, — прошептала она, когда почувствовала, как ее ноги раздвигают пошире и входят внутрь. — Я такая мокрая...

— И мне это очень нравится, — Чан с каждым толчком продвигался всё дальше и дальше, пока не дошел до упора. Теперь можно было ускорить темп. — Джин... — выстонал он, сложив руки на ее шею и слегка надавив. — Тебе нравится? Мне можно продолжать? — ответом ему послужил поцелуй, и Чану захотелось сесть, не прекращая двигаться внутри агрессивнее, но не без нежности, сжимая и поглаживая упругие женские бедра. — Скажи, если я буду чрезмерно груб, но мне так хочется тебя трахать и трахать, ты бы знала... я соскучился...

— Чем гру-бее, тем луч-ше, — почти по слогам сказала Джин, прерываемая собственными стонами, и выгнула поясницу, позволив ладоням Чана сжать ягодицы. — Иногда ты чересчур нежен, мне это начинает наскучивать. И... не посчитай меня озабоченной, но я люблю, когда ты меня берешь. Именно так, берешь, а не отдаешь всего себя, — стоило Джин сказать это, как она ощутила, что Чан отрывается от нее и просит встать на колени, перевернувшись, чтобы войти сзади.

— Вот так тебе нравится? — спросил он, слегка прирыкнув и начав вбиваться внутрь короткими грубыми толчками, по-хозяйски сложив руки на ее бедра.

— Да... — простонала Джин, не понимая, почему ей так приятна боль от колец наручников.

— А вот так? — Чан шлепнул ее сильнее обычного, оставив след от ладони и всё больше входя в раж. Иногда он забывал, какая Джин дерзкая в постели и насколько сильно она любит пробовать новое, но сейчас ему об этом напомнили в полной мере. Пот начал литься градом, толчки становились всё грубее, почти лишенные всякой заботы и нежности, а стоны обоих — громче и громче. — Если мы это будем повторять часто, то соседи нас возненавидят, — усмехнулся Чан, зашипев и закусив губу от удовольствия, а потом начал оставлять укусы на шее Джин.

— Пусть ненавидят и завидуют, мне не стыдно, — ответила она, запрокидывая голову. — Мне нравится совмещать в себе роли нравственной жены днем и шлюхи — ночью, — добавила Джин, и Чан на секунду остановился, удивившись. — А что? Так же вроде говорят, разве нет? — она сжала рукой кольцо наручников. — Мне еще тогда, в душе, понравилось это, и теперь я требую, чтобы ты не боялся быть грубым.

— Я лишь всё это время хотел дарить тебе всю свою нежность, — начав вбиваться еще агрессивнее, проговорил Чан и решил намотать волосы Джин на кулак, кладя ее голову на свое плечо. — А тебе вон, оказывается, что нужно... я запомню, — он оставил еще один укус на ямочке между шеей и ключицей, надеясь, что выдержит еще хоть чуть-чуть, потому что в такой позе чересчур перевозбудился. — Ты всегда такая разная...

— Люблю удивлять и не люблю, когда к тебе лезут всякие настоящие шлюхи, — ответила на это Джин, и по ее ноге потекла влага. Слишком быстро, но хотелось продолжать. — Сейчас тут закончим и попробуем что-то еще, и плевать, что мне завтра в универ, — на выдохе сказала она и почти прокричала, когда Чан усилил напор, входя резко и выходя почти полностью. — Господи, Чани, что ты делаешь...

Он вошел еще несколько раз и сразу же отстранился, ощущая, как сильно у него кружится голова и как ему хочется продолжения, несмотря ни на что. На такой случай они всегда хранили в тумбочке салфетки, но теперь их на месте не оказалось, и Чан побежал на кухню, услышав, как настойчиво звонит его телефон. И плевать! Сейчас не было ничего важнее Джин, один вид которой, прикованной к кровати, возбуждал с новой силой. Отстегнув на ручники и шлепнув ее еще раз, просто так, Чан положил ее боком и снова вошел, начав двигаться резко, не давая продыху, и практически ощутил, как стучат по батареям. Наверное, это эгоистично — устраивать такие марафоны, когда завтра понедельник, но не всё ли равно, когда нужно было заниматься сексом, не переставая, просто потому что хочется? Джин умоляла быть быстрее, резче, грубее, просила сжать ее шею, пошлепать, сделать еще что-нибудь, потому что по необъяснимым причинам жаждала этого, отдавая всю себя и прося ее «брать» и дальше.

— Я соскучилась, — Джин повернула голову и впилась в губы Чана с грязным поцелуем, поворачивая в его рту язык и лаская им нёбо. — Продолжай, только продолжай...

— И не собирался отрываться от тебя, — сказал он, а потом вдруг решил, что хочет попробовать кое-что еще. Предупредил Джин, что она может этого не делать, попросил ее опуститься на колени на полу и сел, раздвинув ноги. — Если ты не хочешь... — он и добавить ничего не успел, ощутив, как она берет в рот его член и складывает руки на бедра, постепенно заглатывая глубже и ускоряясь. — Джин... — вновь простонал Чан. — Как я люблю тебя, ты бы знала, — он сложил ладонь на ее затылок и чуть сжал пальцами волосы. — Прости за это, но я так давно представлял...

Джин слегка стукнула его по ребрам, приказывая замолчать и не извиняться, не отрываясь от дела, а закончив, села на член сама, схватившись за плечи и начав двигаться в ускоренном темпе, чувствуя, что скоро снова кончит. Вернее, они оба. Опять стук по батареям, не прекращающаяся мелодия звонка, и Чан, вновь сняв с себя Джин, потянулся за салфетками. Теперь-то нужно сделать перерыв, заодно на звонок ответить, а то кому-то не терпелось пообщаться. Вернее, не просто кому-то, а Хану.

— Что-то случилось? — спросил Чан, ставя звонок на громкую связь и нежно прижимая к себе обнаженную Джин.

— Йона... порезала себя... — в голосе Хана стояли слезы, он явно был не дома, а где-то на улице, у дороги. — Пока я не пошел и не пристрелил этого ублюдка, посмотри, что у нас на него есть, я хочу засадить его далеко и надолго, и желательно сделать так, чтобы его там зарезали, — он говорил вкрадчиво, резко, а Джин ощутила, что ее сердце вновь начинает биться всё чаще. — Сейчас я еду встречаться с матерью Йоны, прошу тебя, скажи мне, что нельзя их убивать, я тебя умоляю...

— Где ты? Хани, не смей делать глупостей, тебя потом никто не сможет отмазать! — воскликнул Чан, а Джин села на кровать, схватившись за грудь и застонав от боли. — Если нужно, я приеду, сейчас всё посмотрю, только ничего не делай! И позвони мне после разговора! — он услышал вялое согласие, побежал за одеждой и услышал грохот. — Джин! Ты... — он нашел ее, упавшую на пол и хватающуюся за грудь, побледнев от испуга. — Я сейчас позвоню в скорую! — быстро положив ее на диван, воскликнул он.

— Нет, подай мне... — Джин еле говорила. — Подай таблетки, там, в сумке...

У Чана не успела мелькнуть мысль, о каких таблетках речь, он просто вынул их из сумки, уронив какие-то бумаги, сбегал за водой, завернул Джин в плед и, дождавшись, пока она всё выпьет, поднял листы с пола, увидев всего несколько слов. «Порок сердца». Сев на диван, Чан просмотрел всё, затрагивая уголки дрожащими пальцами, и повернулся, онемев от шока. А Джин ничего не говорила, только виновато смотрела на бумаги и смахивала слезы.

— Ты не должен был узнать вот так...

Ничего не ответив, Чан швырнул всё на пол и, прижав Джин к себе так крепко, как только сможет, прошептал то, что она и ожидала услышать: «это моя вина».

*****

Ноги сами несли его уверенным шагом в нужном направлении, рука сжимала нож, лежащий в кармане, а здравый смысл уговаривал ничего не делать и не предпринимать, в какую сторону бы не повернулся разговор. Всё тело сводило от ярости, даже вспоминать о порезах и ранах на лице Йоны нужды не было. Хан изо всех сил боролся сам с собой, прикрывая пальто кобуру, и шел, чтобы воочию увидеть ту, которая ни разу не заступилась за дочь, тем самым становясь причастной к этому кошмару. Услышал от девушки, работающей на ресепшене, куда ему нужно пройти, оказался в комнате, закрытой от посторонних глаз, и сел на диван, увидев на низком столике чашку кофе. Госпожа Чхон сидела, чуть напрягшись, но пыталась выглядеть уверенной.

— Буду краткой, — чуть поперхнувшись, начала она, — и спрошу только о том, сколько ты хочешь.

— Вы правда уверены, что всё в этой жизни можно купить? — скорее утверждая, чем спрашивая, проговорил сквозь зубы Хан. — Ни я, ни тем более моя верность не продаются. Признайте, что вы не можете помешать нам с Йоной быть вместе, и оставьте нас в покое. Мне наплевать даже на то, что я едва не погиб из-за устроенной вашим мужем аварии, но Йону я вам не отдам.

— Ты ничего не понимаешь, глупый мальчишка, — госпожа Чхон взглянула на него словно свысока, несмотря на то, что даже в сидячем положении была ниже ростом. — Либо ты и правда очень глуп, либо слишком самонадеян, либо эгоистичен. Не мы, а ты подвергаешь Йону и самого себя опасности. Просто назови мне любую цену, и мы разойдемся. Я знаю, что моя дочь сейчас у тебя. Привезешь ее домой — получишь всю сумму наличными. Тебе ведь нужно помогать детдому, оплачивать бабушке лечение, — добавила она, чем слегка удивила Хана. — Если не хочешь денег для себя, то подумай о них. Я полностью оплачу твоей бабушке все лекарства, лечение, сделаю из детдома рай для детей, только оставь Йону в покое и прекрати разбивать нашу семью.

— У меня никогда не было своей родной семьи, — ответил на это Хан, отпивая кофе, — но я точно знаю, что ваш гадюшник трудно назвать семьей. Я не понимаю, как вы так можете: спокойно спать по ночам и просыпаться, зная, что ваша дочь замазывает синяки от побоев, режется и хочет умереть? Как только у вас совести хватает на это? — он прищурился, покачав головой. — Йона со мной счастлива, я с ней тоже, а вы убиваете ее. И себя тоже, потому что ваш муж изменяет прямо у вас под носом с молоденькой красоткой, а вы даже и...

— Он изменяет мне давно и на постоянной основе, но женат-то он на мне, — проговорила госпожа Чхон так, словно этим гордится. — Я ставлю чувства к мужу, репутацию нашей семьи и ее благополучие выше своих обид, а тебе советую подумать не о своих чувствах, а о Йоне. Ты никогда не дашь ей достойную жизнь, к которой она привыкла, и она это поймет, как только к тебе переедет.

— Зато я дам ей то, что не купишь ни за какие деньги — любовь и счастье, — тут же возразил Хан, прекрасно зная, что Йона не меркантильна, и веря в то, что они всего добьются вместе, вдвоем. — Как низко вы пали: шантажировать меня здоровьем бабушки и благополучием детей, которых я люблю всем сердцем. Госпожа Чхон, вы умеете вообще любить? Вы знаете, что это такое? Престиж и «благополучие», — он нарисовал в воздухе кавычки, — действительно важнее того, что ваша родная и единственная дочь режет себя? Если так, то нам не о чем говорить.

— Я в последний раз предлагаю, — ощетинилась госпожа Чхон, — потому что мой муж убьет тебя, а Йону отвезет заграницу, выдаст там замуж, и на этом всё закончится... — она замолкла, когда Хан чуть отодвинул складки пальто, демонстрируя пистолет. — Ты совсем идиот? Ты не понимаешь, с кем разговариваешь?!

— С беспринципной мразью, — ответил Хан, встал и, достав из бумажника несколько купюр, бросил их на стол. — Это за мой и ваш кофе, свои деньги оставьте при себе, а ко мне больше никогда не подходите.

Никем больше не останавливаемый, Хан вернулся домой и, сразу же раздевшись, лег рядом с крепко спящей Йоной, обнимая ее за пояс и зарываясь носом в ее волосы. Никто не отнимет их друг у друга, и если господин и госпожа Чхон хотят с этим поспорить или попытаться помешать, то пусть, но нужно быть к этому готовым. Словами трудно было передать, насколько Хан любил Йону и хотел быть рядом, несмотря ни на что, а потому прижимал ее к себе и шептал всё, что придет на ум, зная, что сейчас она не слышит.