Глава 16

— И че? Тихо?

Эта весна закончилась наконец-то. Самые долгие месяцы доползли до отметки «первое июня» в календаре. В райской Коста-Рике время не спешилo, это не как на курорте, когда не успел оглянуться, а уже надо прощаться с пляжами.

Лето на побережье жаркое, влажное, духота настолько давила, что передвигаться я старался от кондиционера к кондиционеру. Снаружи во дворе центра, из которого молитвами персонала скоро должен был отчалить Финнеас Вейн, кондиционера не было. Но где-то в аккуратных травинках газона прятались разбрызгиватели для полива — когда холодные капельки попадали на кожу, было приятно.

— Пока тихо, — сказал я, растянувшись на траве. — Но дед же как ружье на стене — никогда не знаешь, когда выстрелит.

— Но знаешь, что точно выстрелит.

— То-то и оно.

Не знаю, что беспокоило меня больше: когда Диего Сантана поднял вопрос о философском камне, или когда после Забвения эту тему больше не поднимал.

— И прям не помнит о вашем разговоре? — засомневался Финн.

— Да вроде как и не должен. Фишка Заклятия Забвения в забвении.

— А если в кабинете деда камеры, как в коридоре?

Я привстал на локтях.

— А я еще на камеры должен был смотреть?

— Блядь, конечно, — возмутился Финн. — Всегда ищи глазами камеры.

— Ну простите великодушно, у меня нет опыта ограблений заправок.

Финн фыркнул. Я навещал его не так часто, как он заслуживал, поэтому всякий раз смотрел на него жадно. И, кажется, трезвенность шла ему на пользу. По крайней мере внешне — кожа утратила нездоровый сероватый оттенок, взор стал чистым — глаза не блестели извечным воспалением.

— Я тут одну книгу дочитал...

— Ничего себе, Новый Орлеан, заходишь прям с козырей! — восхитился я. — Что за книга? Та, что я оставил?

— Не, там вообще сложно.

— Ты глянь на него, ему «Волшебник страны Оз» сложная книга.

— Я так понял, там Дороти в конце дала Страшиле. Не?

— Не знаю, что ты читал, но я видел порно, которое начиналось так же.

Обсуждать с Финном литературу — пытка восьмого круга ада для зазнавшихся в своей эрудиции книжных червей.

— И я прочитал это... «Понты и мозгоебство».

— «Гордость и предубеждение»?

— Ага-ага.

Я почти орал в голос, а гордый своими победами Финн принялся во всех красках описывать сюжет.

— ... а она такая: «Нихуя он гусь, пойду плясать». А гусь так-то сасный, как твой кузен, только он не кузен, он Дарси. Дальше я не читал, а в конце они потрахались.

— Как Дороти и Страшила?

— Да. То есть не. Подожди.

Я улыбался.

— Это из другой книги, меня не наебешь, — сообразил Финн. — Или это сиквел? Не, подожди.

— Финн, остановись, а то начнут звонить из Принстона и пригласят тебя на учебу без экзаменов. Ты мне здесь нужен. Не в смысле «здесь, на реабилитации», а вообще. Кстати...

Финн нахмурился, заранее ожидая каверзного вопроса.

— Почему мне уже не в первый раз кажется, что тебя все меньше радует перспектива возвращаться?

— Меня здесь хвалят только за то, что я не колюсь.

— Я тоже тебя буду хвалить. Проблема только в этом?

Финн фыркнул и вздернул нос — золотое колечко в ноздре блеснуло

— Да я понял уже, что тебе на вилле погано. Да и старик будет не очень рад сталкиваться с тобой в коридорах.

— А мне эту рожу видеть прям в радость. И виноградную эту скотобойню из каждого окна.

Неужели гнильцу в Диего Сантана дурак Финнеас учуял куда как раньше меня? Немыслимо.

Но я нетерпеливо улыбнулся и аккуратно вытащил из гривы длинных дредов особо бесячую взор травинку.

— Экстренный выпуск новостей для маргинальных слоев населения южных штатов этой вашей сверхдержавы. — И развернул к себе Финна за колючий подбородок, дабы наслаждаться реакцией. — Я купил нам дом.

Представьте, что кидаете в колодец камень — он летит какое-то время, прежде чем упасть на дно. Так вот дно это мозг Финна, а камень, которому нужно время, чтоб долететь — мысль.

Но тем даже лучше. Извечно прищуренные и настороженные лисьи глаза вдруг распахнулись, что называется, на пол-лица.

— Пиздишь.

— Вовсе не пиздю, мой друг. Мне показалось, что на пороге третьего десятка я достаточно самостоятелен, чтоб съехать от тестя.

— И ты возьмешь меня с собой? — прошептал Финн, прижав руки к губам.

— Конечно возьму, мне же нужен кто-то, чтоб собрать там мебель, — бросил я снисходительно.

Конечно, я снова прикрыл привязанность сарказмом, иначе с Финном общаться было невозможно, особенно когда в радиусе мили люди. Но должен же был он для себя понимать, что хоть и причины их со стариком очевидной взаимной ненависти под грифом «совершенно секретно», я постараюсь увести своего патлатого льва подальше от прайда, пока главный самец не вцепился ему в горло.

Ведь одно дело видеть друг друга на работе, и совсем другое — жить под одной крышей. Да и на вилле я так-то на птичьих правах, а Финн уж тем более.

— И знаешь, что самое интересное? — прошептал я Финну в самое ухо. — Я нашел дом в таких ебенях, что нас не найдут даже с воздуха. И мы никому никогда не скажем как проехать. И не дадим ключи.

Не знаю, есть ли у восторга летальная степень, но, кажется, Финн был недалеко от нее. Никогда прежде я не видел его настолько сиявшим, даже не знал, что это угрюмое лицо способно на такую палитру чувств.

— И еще, — наслаждался я, глядя, как подрагивают лучики в темных глазах. — Ты можешь завести собаку.

Я понял, что его гнетет задолго до того, как он намекнул. Должно было пройти немало лет, что такое восемь лет для мужчины на пороге тридцати (так-то треть жизни почти), прежде чем я научился его читать. Ладно конфликт с Диего Сантана — это очевидно, но собака... Я никогда не думал о том, что Финн хочет завести собаку. Да, он трепетно любил всякую живность — все крысы, бездомные лишайные коты, хилые и откровенно больные голуби, все это тащилось в дом: и в деревню отбросов, где мы какое-то время жили, и в Паучий Тупик. Но собак никогда не было.

А я уже отчетливо себе представлял какого-нибудь питбуля или стаффорда, злую такую на вид псину, которой Финн повяжет на мощную шею красный, обязательно красный платок, и будет бегать со своей собакой каждое утро, рано, в пять утра — ох уж эти «жаворонки», которые пытаются не шуметь на рассвете, но будят всех, кого только можно.

Я просто видел эту картину. Я, Финнеас Вейн, кудрявый Матиас, похожий на Моану из мультика, стаффордширский терьер с красным платком на шее, маленький невзрачный деревянный коттедж, что в самом сердце тропического леса, к которому не ведет ни одна дорога — такая утопия, но такая реальная утопия.

Интересно, Скорпиус чувствовал то же самое, когда купил для Доминик квартиру на Шафтсбери-авеню? То же тепло, ту же обернувшуюся реальностью утопию?

И знаете еще что? Я был очень рад, что Финн киношно-радостно не завизжал, не пустился в дикий пляс восторга, а даже в такой момент остался суровым, брутальным и непробиваемым. Впрочем, рука его дернулась, притянув мой острый подбородок, но вовремя замерла: губы остались на уровне лба, а я удостоился лишь коротким хлопком ладони по щеке, в котором, несмотря на то, что щеку тут же обожгло неожиданной болью, нежности и благодарности было больше, чем в чем-либо на моей памяти.

И я ходил весь день, как дурак, с ощущением, будто отпечаток пятерни даже спустя несколько часов горит на моей щеке этаким смачным отпечатком. Что все в офисе смотрят именно на то, как на моей белой щеке распласталась ладонь. А на каждом пальце рисуночек крохотный: на большом — латинский крест, на указательном — голова льва, на среднем тоненькие буквы, якорь на безымянном и лаконичный полумесяц на мизинце.

Ох уж эта фотографическая память. Что же ты не работала на экзамене по нумерлогии?

Мы отсидели совещание: блондинка, которая заведовала международными связями о чем-то долго распиналась, ей вслед кивали, а я так и сидел, глядя куда-то сквозь окно и думая, какого цвета стены хочу видеть в спальне. Это же не дом Наземникуса, где основная цель ремонта — вывести полчища тараканов. Это дом. Мой дом.

«Мой. Мой. Никаких рогожек у порогов, статуэток из фарфора, никакой бабушкиной герани на подоконниках... никакой холодной сантановской «Икеи», сделаю так, как хочу я и только я. И Финн»

— Калифорнию снова держат мексиканцы. Двое наших убиты, а закладчики поголовно ожидают суда.

— Калифорния... это кто там возникает? Торрес и его «братство»?

— Они самые.

— Проедусь туда, напомню Торресу, кто его отмыл и отогрел в двухтысячные.

— Что с сетью аптек? — поинтересовался Альдо, но не был услышан.

— С Торресом нельзя вести долгие переговоры, Диего, его надо пугать, а не ностальгировать по двухтысячным. Мачете это знал, поэтому мы и держали Калифорнию.

— Мерседес, я не понимаю намеков, если хочешь мне что-то сказать, то говори.

Мерседес. Ну и имечко у дамы, которая главная в наших международных связях.

— Что с сетью аптек? — снова прозвучал вопрос.

«Никакой «Икеи». Надо что-то такое, чтоб Финну подходило. Лофт? Нет, слишком дорого выглядит. Что-то яркое, беспорядочное, как его татуировки, текстурное. Бохо. Точно, бохо. Цыганский шик, много всего. Черт, хочу. Ковер чтоб был большой, яркий, и подушек много»

— Не вижу смысла пояснять. Последний, кто отвечал за свои слова и поступки отправлен тобой под виноград, — выплюнула Мерседес. — Мы все здесь как на пороховой бочке.

— Так уходи.

— Что с аптеками?

— Диего, ты прекрасно знаешь, что никто не может уйти. По крайней мере живым.

— Так значит сиди тихо, и говори только тогда, когда я тебя спрашиваю.

Грохот, который раздался, заставил вздрогнуть всех. Извечно кипешной жирдяй-юрист икнул и схватился за сердце, тут же раскрасневшись, как помидор. Тощий, забуханный на вид рекрутер, так похожий на сорокапятилетнего меня, поправил на горбатом носу прямоугольные очки. Сцепившиеся двумя псами старик и блондинка Мерседес синхронно откинулись на спинки стульев и повернулись. Я так и подавился мыслями о том, что хочу льняной комплект черного в тонкую белую полоску постельного белья, и уставился на то, как швырнувший в окно, которое разлетелось на осколки, стул, хрупкий Альдо Сантана отряхнул руки и сел во главе стола.

— Простите, пожалуйста, — повернувшись к юристу, который уже отсчитывал крохотные таблеточки нитроглицерина, произнес он. — Не знал, как обратить на себя внимание.

Я хоть и витал в облаках все совещание, но суть уловил, а потому поспешил просунуть руку под стол и сжать колено Альдо. Он знал этот жест — я часто так делал, чтоб безмолвно дать ему понять, что не надо нервничать, а надо думать, что говоришь.

— Я спросил, что с сетью аптек, — напомнил Альдо, заламывая пальцы. — И не получил ответа до сих пор. Возникает вопрос: почему те, кто должны дать мне этот ответ, напрочь меня игнорируют?

Он был так внезапно... величественен, грозен, но руку мою с колена не сбрасывал. Ведь ему так нужна была безмолвная поддержка — а отец сидел так далеко. Всегда.

— Если кто-то забывает, или кто-то сомневается, или кто-то не хочет — я сижу и буду сидеть на этом месте. И если я задаю вопрос, — проскрипел Альдо. — То только для того, чтоб получить ответ. А не срач.

Уникальность Альдо в том, что его или боготворят, или ненавидят. Помню, когда его боготворили все — за ангельскую красоту, за эти бездонные синие глаза, за исключительный музыкальный талант, за упорство. И когда его ненавидели все — за жестокость, за нытье, за лень и за хамство. Помню, как я его ненавидел — избалованный, глупый, а как по собакам стрелял — да убить это говно белобрысое мало! И вот он спокойно, строго, без единой эмоции, не деля картель на папу и всех остальных, требует уважительного отношения к себе.

— Что там с сетью аптек?

И делает это так... вот как я бы сделал. Как мог я его не боготворить в тот момент?

***

С совещания я шел к себе под пьянящими ощущениями радости и благоговения.

— Так и сказал? — Моя самая любимая секретарша Агата наклонилась через весь свой стол ближе ко мне, жадно впитывая последние новости.

— Да, — кивнул я. — Окно в осколки просто. Стул швырнул, представляешь?

— Обалдеть. Ремонтников вызвать?

— Да я хер его знает. Вызовут, не заморачивайся.

— А расскажите про дом. Мастеров нашли?

— Мой главный мастер сегодня-завтра выписывается из реабилитационного центра. Ну что ты так смотришь? Он очень рукастый, кстати говоря.

Агата в своем дурацком цветастом платьице, склонила голову.

— Вы наконец влюбились?

— Ой, не пизди, — отмахнулся я, оперевшись на принтер.

— Вторую неделю вы только и говорите, что о доме для него.

Стало стыдно.

— Он никакой не любимый. Он мой друг. И я не педик. Нет, никакой ненависти к ЛГБТ, я очень толерантен к меньшинствам, хотя в нашем мире меньшинства скорее гетеросексуальные люди, — поспешил возразить я. — Просто мы давно знакомы, давно рядом. Я привык и научился принимать его. Мы смогли подружиться, а постель... если это способ показать свою привязанность, а он как бы и не против, и я не против, то почему бы, собственно, и нет...

Поняв, что меня понесло, я поспешил умолкнуть.

— Тем не менее, я рада за вас.

— Спасибо, Агата. Звонил кто-нибудь?

— Перевозчик. Где-то потерял накладную, просит выслать повторно. И звонила ваша сестра.

Я кивал, кивал, но вдруг встрепенулся.

— Сестра?

— Да, на мобильный. Вы оставили на зарядке.

Гора рухнула с плеч. Только представив, как в офис наркокартеля на рабочий номер звонит Лили, я, чувствую, окрасил сединой пару волосин на макушке. Поблагодарив секретаршу, я вошел в кабинет и выдохнул от наслаждения — лето душное, в офисе дышать нечем, панорамные окна так и раскалились, а внимательная Агата догадалась включить у меня кондиционер, чтоб помещение остыло к моему приходу.

Прав был Диего Сантана в одном — надо было сразу же найти с Агатой общий язык. Никаких офисных гадостей, никаких завалов бумаг — куда-то все эти кипы документов сразу же делись. Четкие инструкции, составленное расписание, нужные и такие, казалось бы, незаметные мелочи, вроде включенного кондиционера перед моим приходом, политые цветы, про которые кто вообще будет помнить, печеньки, заботливо оставленные на листочке бумаги рядом с чашкой, заказанный без напоминаний обед четко к часу дня. Я начал понимать, почему эту даму ценила бывшая атташе — времени у нее было еще меньше, чем у меня, чтоб помнить про цветы и все свои многочисленные дела, да и готовить она не умела, а исполнительная Агата всегда принесет какое-нибудь печенье и не даст умереть с голоду.

— Чего тебе? — поздоровался я с сестрой, прижав горячий телефон к уху.

Да, это тот максимум, который я выдавливал при общении с братом и сестрой. Ибо нет в жизни ничего более несправедливого, чем быть средним ребенком: старший брат шпыняет постоянно, младшая сестра жалуется и ноет. Я не знаю, с какой планеты все те люди, которые тепло и с объятиями общаются с братьями и сестрами. У Поттеров это общение напоминает не киношные сладкие перфомансы, а ММА. Это хорошо, что стараниями опыта в Латинской Америке у меня поднялась самооценка и я могу заходить в дом походкой Макгрегора, но раньше я погибал на нашем семейном ринге.

— Ал, тут это... — Лили тоже не утруждалась сестринскими нежностями.

Дверь в кабинет приоткрылась и круглая голова Агаты заглянула.

— Дон Сантана вас вызывает.

— Психопат или пенсионер?

— Психопат.

Я нехотя встал с прохладного стула и с еще большей неохотой покинул холодный кабинет.

— Ал, это не моя инициатива, мне так-то пофиг, но мама попросила тебе сказать...

— Да роди ты уже мысль, — цокнул языком я, спеша по душному коридору.

Секретарь Альдо сидела за столом, обмахиваясь папкой. Кивнув мне, она приглашающим кивком указала на дверь, но в этот самый момент из кабинета донеслось строгое и очень недовольное:

— Люди — это основа! Люди — это не декорация для тебя или меня. Все они, каждый из них, каждый на пяти континентах — это основа.

— Ты не понимаешь всего, что происходит, Альдо. Нельзя верить всем.

— Я понимаю, что без людей не вернул бы картель. Забери наш капитал — с людьми мы его вернем и приумножим, забери наших людей — потеряем и капитал. Ты знаешь, что я прав, но не хочешь признавать...

— Я перезвоню, — шепнул я, все еще прижимая к уху телефон.

— Не перезвонишь, ты вообще слышал, что я тебе сказала? — возмущенный голос Лили сбил меня с толку. Я совершенно ее прослушал.

Слишком много голосов — в кабинете развели конфликт мнений и поколений отец и сын, секретарь Альдо громко по телефону оповестила Альдо о моем ожидании, да еще и Лили в ухо стрекочет:

— Бабка Мардж скопытилась утром. Ну эта... усатая моржиха.

— Блядь, потеря потерь. Я бы высказал свои соболезнования, не будь мне столь похуй.

— Да всем похуй, мама просит приехать на похороны, чтоб поддержать отца, чтоб тот поддержал дядю Дадли.

Я, наконец, дождался приглашения войти.

— Хрен там плавал, если я поеду на эти похороны. И вы не ходите. Мы ее видели раз в жизни, я не буду ехать ни на какие похороны, я на другом конце света, на минуточку... все, потом поговорим. Все, я сказал. Ни на какие похороны я не собираюсь!

Уверен, что над Лили там нависла мама, с таким усердием сестра что-то пищала мне так быстро, что я тыкал по экрану, чтоб завершить разговор. И за этим занятием не заметил, как в кабинете Альдо стихли препирания, а оба Сантана уставились на меня.

— Какие похороны? — спросил старик.

— Бабка окочурилась.

Альдо ахнул и зажал рот рукой.

— Двоюродная, — поспешил уточнить я. — Тетка двоюродного дяди.

Отец и сын переглянулись.

— Да спокойно, никуда я не еду, — фыркнул я, но тут же навлек на себя самую настоящую бурю.

— Это как так? — проскрежетал дед. — Альдо, ты слышал? Ты слышал, что он говорит?

— Да что? — недоумевал я.

— Родную бабушку не проводить в последний путь! Немыслимо!

— Двоюродную...

— Заткнись.

— Вот это их европейские ценности — семью они прочь, Бога не боятся, зато толерантные!

— Сеньор Сантана, да что вы несете? — протянул я. — Конечно, понимаю, что кроме вашего родного Сальвадора все прочие страны и регионы — дикая неотесанная пустошь, но я в жизни не слышал более дурацкого шовинизма.

Старик Сантана скривился.

— Ты глянь на него, умные слова выучил...

— Да как так можно вообще? — возмущался Альдо. — Нет, ты должен быть на похоронах бабушки...

— Да она как человек говно, если честно.

Старик Сантана зарядил мне подзатыльник, да такой, что очки на метр улетели с переносицы.

Удивительно, но минуту назад спорившие, они с Альдо, такие непохожие друг на друга, были единогласны в деле, которое ни коим образом их не касалось.

— Семья — это самое дорогое, что есть у человека. У меня, у него, и у тебя, урод, — раздраженно-наставительным тоном произнес Диего Сантана. — И ты будешь на похоронах бабушки, будешь вести себя достойно и скорбно. Чему ты можешь научить сына, если не понимаешь таких очевидных вещей?

Это уже напоминало цирк. Бог меня уберег, и я не ляпнул, что Камила Сантана под правило «семья — самое дорогое», не попала. Каково же было мое удивление, когда старик сам об этом заговорил.

— Я не был хорошим отцом своим детям...

— Пап!

— Тихо.

Можно быть хоть трижды главой наркокартеля и сидеть высоко на троне, но каждый раз послушно молчать и опускать взгляд, если папа сказал: «Тихо».

— Но, видит Бог, я научил их тому, что как бы жизнь не сложилась, родных людей надо прощать и ценить. Когда я сидел в коляске, Камила, несмотря ни на что, приехала. Да, она приехала за деньгами, но приехала же. И когда Камила обчистила сейф, вынесла драгоценности матери Альдо и рванула с тем своим наркоманом на Кубу, я пустил ее обратно в дом. Я и тебе прощаю очень многое, потому что ты зять.

— Это очень много для меня значит, — признался я. — Но давайте ближе к делу, зачем меня вызывали?

Старик всплеснул в ладоши с негодованием, а Альдо, судя по тому, как впечатлился преждевременной утратой не кого-нибудь постороннего, а двоюродной бабки мужа своей сестры (на минуточку!), что явно позабыл, зачем просил меня зайти.

— Как можно быть таким черствым? — возмутился он. — Это же твоя бабушка!

И не объяснить же им, что бабку Мардж я видел в жизни лишь раз, когда отца угораздило повезти нас к дяде Дадли на пасхальные каникулы. И что эта громоздкая сварливая женщина ненавидела все живое вокруг, кроме «ненаглядного сорокалетнего Дадлика и его деток», и что она хамка, и что за столом рассказывала вовсю про спаривание бульдогов, и что всех тех, в ком менее ста тридцати килограммов она в принципе за людей не считала. И что у нас в доме про нее вообще не вспоминали, до этого чертового дня! Неудивительно, что с таким мерзотным нравом, эта бабка Мардж так и осталась старой девой — не родила еще природа-мать такого отбитого сына, дабы отдать его в мужья Марджори Дурсль.

Хотя, Диего Сантана был довольно эксцентричен... и, черт побери, я бы отдал душу и почку за то, чтоб одним глазком в параллельной реальности глянуть на этот союз двух озлобленных расистов, нетерпимых ко всему, что не вписывалось в их узкие рамки!

Я захохотал в голосину, что старик воспринял как высшее проявление богохульства и неуважения.

— Да не поеду я никуда, — поняв, что настроено начальство очень решительно, отрезал я. — Нет. Это другой конец мира!

— Альдо, ты помнишь моего деда? Деда Армандо? Так вот, последние годы перед своей преждевременной кончиной он провел на Гавайях, и мы были на его похоронах, всей семьей, преодолели весь Тихий океан, чтоб почтить его память. А я тогда еще был в розыске, и за мою голову власти обещали денег столько, сколько в бюджете этих Гавайских островов! И ты что-то, сопля очкастая, ноешь про расстояния?

— Простите пожалуйста, а сколько же было вашему деду, если вам на момент его смерти было по моим подсчетам уже хорошо за сорок? — уточнил я.

— Девяносто девять.

Я чуть не фыркнул.

— О да, преждевременная смерть. Соболезную.

Старик быстро перекрестился и возвел глаза к потолку, сарказма не поняв.

— И как это произошло?

— Сердце. Умер прямо верхом на своей жене — сердце не выдержало. Неудивительно, экология сейчас дрянь.

Господи, не дай мне снова заржать в голос.

— К чему это все? Думаешь, мы бросили его двадцатипятилетнюю вдову с тремя детьми на произвол судьбы? Нет. Потому что семейные связи решают все. И ты будешь на похоронах своей бабушки, сделаешь все, как положено. Еще не хватало, чтоб мой внук нахватался этой твоей беспечности.

Я закатил глаза и решил сменить тему, пока старик не спросил, кто был, а кто не был на его собственных похоронах. Чувствую, улетел бы с балкона, если бы сказал, что я не был.

— Да даже если и соглашусь, то пока я найду билеты на самолет, бабка уже остынет! Билеты не достать за час до вылета.

Диего Сантана вскинул бровь.

***

— Ал? — заспанная мама в плотном махровом халате выглянула за дверь и тут же распахнула глаза. — Ал!

— Здравствуй, мама, — каменно отрапортовал я.

Мама открыла скрипнувшую дверь и застыла в пороге, прижав руки к груди. Ей-богу, будто я вернулся из дальнего плавания и меня давно списали со счетов.

Я не скучал по маме. Я сволочь.

То есть, конечно, это же мама, моя бодрая веселая мама, я любил ее, конечно же любил, как иначе! Но я одичал очень: последние десять лет, да если не больше, я слышал обращение «сынок» сначала только от Наземникуса, а потом от старика Сантана. Зря я об этом подумал — мама меня обняла тепло, а я как-то как истукан, рассеянно погладил ее по рыжим волосам.

— Не могу поверить, что ты здесь!

Безобидная фраза, а я надумал три абзаца скрытого подтекста. Не может поверить, что я дома. Меня здесь явно не ждали, а Лили позвонила, получается, для очистки совести? Мол, этот, средний, со счетов списан, но ты, Лил, позвони ему, услышь его «нет»? Так?

Мерзкая моя черта — искать подвох и обиду там, где этого нет.

Мне грех вообще жаловаться на семью и детство. Я был любим, обо мне заботились, ценили. Я не Скорпиус, который с трудом выживал в мэноре потомственных аристократов под грузом завышенных ожиданий. Я не Финн, который с еще большим трудом выжил в нищете южного гетто под крышей дома совершенно конченой матери, что там у нее: бред, шизофрения, бешенство матки, или она такая же отбитая наркоманка, как ее сын? Я был обычным, я был желанным ребенком, не был ущемлен, обижен. Я просто был обычным — обычным настолько, что «это же Ал, ну что с ним может случится, мы с мамой спокойны за его будущее, он хороший мальчик, не то что Джеймс, за этим глаз да глаз».

Да вот только я такого дерьма нахлебался, а даже признаться и просить помощи не у кого было — у мамы суп выкипал, а отец был на работе.

Сука, как же мерзко. Мне скоро тридцать, у меня сын, а я ною невесть на что обиженный!

— А где твои вещи?

Я встрепенулся уже на кухне.

— Да... — Да, чемодана не было. — Да Лили так внезапно позвонила, я и сорвался с места. В чем был.

Кухня небольшая — герой войны Гарри Поттер не шиковал квадратными метрами жилища. Я неловко умостился на край углового диванчика, чувствуя себя коммивояжером, которого радушная хозяйка пригласила войти.

Я вырос в этом доме. Но он стал чужим, а знаете, как я это понял для себя? У родных стен появился запах. Нет, не суперчутье вампира (у меня постоянно забит нос, организм противится шести аллергенам, какое там суперчутье), просто, знаете же, что у каждого чужого дома есть необъяснимый запах? Не обязательно противный, просто необъяснимый и ярко-выраженный: вот приходите к другу в гости, а там пахнет не пойми чем, но пахнет.

И вот в доме пахло. Непонятно чем — зелья для полировки мебели и метел, кабачки жаренные, стиральный порошок... почему? А в Коста-Рике не пахло.

«Надо понюхать Шафтсбери-авеню»

Мама смотрела на меня жадно, но тихо. Наверное, тоже почувстовала нотку отчуждения от меня. Я улыбнулся ободряюще.

— Ты голоден? Я сейчас быстро!

— Нет, нет, не надо! — поспешил усадить маму обратно я — есть хотелось, но готовила мама неважно, это я помнил. В этом даже была своеобразная частичка домашнего уюта — всегда у мамы что-то пригорало или пересаливалось, но мы ели, чтоб не обижать ее, а папа нахваливал и мужественно просил добавки.

Мама опустилась на стул. Повисла неловкая пауза, я боялся, что кто-то из нас ее нарушит, и в то же время думал, о чем бы заговорить. От долгих раздумий, благо, спас хлопок за дверью, а когда в скважине заскрипел ключ, мы с мамой синхронно повернулись.

— Привет, — произнес я, когда отец повесил зонт на крючок у двери.

Отец замер, уставившись на меня.

— Альбус.

— Папа.

Странно, но раньше я почему-то не замечал и не думал о том, что отец не молодеет. За старыми очками прячутся морщины в уголках глаз, волосы угольно-черные, а виски белели сединой. Работа у него нервная, не позавидуешь — за окном светает, а он только вернулся домой, понятное дело, что так и поседеть можно преждевременно. Сколько ему? Сорок всего.

Несколько секунд понадобилось, чтоб вспомнить страшное — мне скоро тридцать. А папе давно уже не сорок. Да, Ал, шестнадцатилетним ты был очень и очень давно. Помнишь свои шестнадцать? Тогда еще этот дом не пах для тебя чужим.

Страшная мысль о том, что в этом доме не всегда будут жить мои родители, что однажды я точно так же экстренно могу прилететь на похороны, но отнюдь не на малознакомой бабки Мардж, разбила внутри стеклянный частокол.

Нельзя думать о таком, никогда. Я обнял отца крепко, даже, наверное, слишком крепко — он точно подумал, что у меня что-то случилось.

***

— Как ты оказался дома так быстро?

Первые шаги к прежнему уюту — у мамы подгорел пышный недосоленный омлет. А мы теснимся за столиком — я, отец, все еще в министерской мантии, мама в махровом халате, похожая на разбуженного из спячки сурка Лили. Джеймс, наверное, съехал. Пора бы уже, он старше, они с Финном ровесники.

Боже, какой Финн старый.

— Долетел на AW21-D. Это экспериментальная партия легковесных многоцелевых вертолетов итальянского производства, их в мире пока лишь четыре. Один у армии США, один у Китая и два у моего тестя.

И, сделав глоток тыквенного сока, поморщился от давно позабытого вкуса — сок сладкий, густой, с мякотью. Рефлекторно чмокнув губами, оглядел так и замершую с вилками у рта семью (кусочек омлета смешно выпал у Лили изо рта).

— Господи-Боже, да шучу, что вы так напряглись.

Стендапер из меня, видимо, никакой — родители выдавили из себя вымученные фальшивые улыбки.

— Вы думаете, я злодей, да?

— Ал, нет!

— Нет, конечно, мы с мамой так не думаем.

— Передай тосты, пожалуйста. — Лили была на своей волне.

Я протянул Лили тарелку с горкой тостов. На них извечная мамина пригорелость смотрелась даже аппетитно. Родители опять переглянулись, и, судя по тому, как отец вздохнул и опустил вилку на стол, этот разговор они с мамой репетировали.

— Ты не плохой человек, Ал. Просто ты попадаешь в очень плохие ситуации.

— Назови хоть одну, пап.

Продавал наркотики, раскапывал могилы, поступил на службу в наркокартель, едва пережил собственную свадьбу, обманул тысячу людей, убил троих по неосторожности, предал своего учителя, готов был убить друга за магазин, раскрыл маглу все карты волшебного мира.

— Дружба со Скорпиусом Малфоем...

— Лучшее, что случалось со мной, и тяжкий крест одновременно. Я так понимаю, сейчас будет ряд вопросов о Шафтсебри-авеню и попытка навязать мне общее мнение о том, что мои друзья — закоренелые негодяи, не ровня мне, да? — Я тоже опустил вилку. — Отчасти согласен, Доминик конченая, она создана для того, чтоб заставлять мужчин страдать.

— Ал.

— В отличие от Луи, который снимет последнюю рубаху, чтоб порвать на тряпки и вытирать нам троим слезы. Никогда не пойму логику людей, которые отвернулись от одного оборотня, но каждый год почитают память другого, героя войны. И в отличие от Скорпиуса, которого недооценивают все в этой стране и за ее пределами. И только я знаю — если он решит однажды стать Грин-де-Вальдом для своего Альбуса, страна рухнет в руинах.

Я поднял на отца взгляд, поняв, что произнес это все, глядя в тарелку.

— Я прилетел сюда на похороны бабушки Мардж. А не говорить о том, что якобы было создано в квартире на Шафтсбери-авеню и слушать о том, что эта компания меня хорошему не научит. И я знаю, как выгляжу в ваших глазах, и как вам приходится отбрехиваться от родственников, когда те спрашивают, как у меня дела. Мама, дай мне договорить, пожалуйста!

Мама бойко отвернулась.

— Я действительно не плохой человек, — признался я. — Поверьте, я знаю, что такое «плохой человек», и я никогда не стану таким. Да, я ошибался, я сделал очень много ошибок, у вас у всех есть причины мне не доверять...

— Джем, пожалуйста, — произнесла Лили.

— Ну кроме нее, — добавил я, протянув ей креманку с густым черносмородиновым джемом. — Если у нее над головой пролетит истребитель, она будет думать, что это ласточки низко летают — к дождю.

— Чего?

— Кушай, кушай. — Чавканье невозмутимой Лили сбило меня с нити рассуждений. Может, это и к лучшему, мой многозначительный пафос мог звучать громко, красиво, но без искренности. — Так вот о чем я...

И, глянув на отца, который смотрел на меня с максимальной серьезностью, не сдержал улыбки.

— Я — детский психолог. Университет Сан-Хосе, на минуточку. И я не преступник. Я работаю психологом в Коста-Рике. Работаю с несчастными детьми.

Не ложь, Альдо Сантана несчастен.

— С их страхами, комплексами и пищевыми расстройствами.

Снова не вру, Альдо страдает булимией.

— Со сложными судьбами, педагогической запущенностью и агрессией.

И это правда, привет от Финнеаса Вейна.

— Работаю с родителями таких детей.

Да, я работал сначала с Наземникусом Флэтчером, продавая наркотики в книжном магазине, а теперь пересел в уютный офис, работать с Диего Сантана. Но я же работал. Работал с родителями — они оба родители, ведь так? Заметьте, я не врал. Ни слова лжи, все правда — да хоть подлейте мне в сок Веритасерум!

— И самое криминальное в моей работе, это не ржать в голосину, когда какая-нибудь мамаша твердит, что ее мажущий по стенам собственное говно ребенок, не еблан, а Пикассо в творческом порыве! Извините за мат.

Конечно, глупо ожидать, что после такого признания, родители закроют глаза на тысячу и один сомнительный эпизод моей жизни. Чтоб избавить себя от необходимости что-то еще говорить, я набил рот остывшим омлетом, и лишь гадал, о чем думал папа.

Мамам всегда легче поверить в то, что у детей все хорошо, с папами же этот номер не всегда проходит.

Жевал я медленно, может быть, поэтому, мама повернулась к сестре, чтоб не слушать гнетушую тишину.

— Мы вчера не договорили, Лили.

— Ма-а-а, ну хватит.

— Нельзя принимать такие дорогие подарки от малознакомых парней.

— Какие такие подарки? — строго встрепенулся отец.

— Почаще дома бывай, — бросила мама раздраженно. — Лили, ты слышишь меня?

— Ма, это мой лучший друг!

— Вы виделись три раза в жизни! Что это за друг по переписке, который дарит золото! Ты ничего о нем не знаешь.

— Мы постоянно общаемся в сети.

— Правильно, Лили, — прожевав, кивнул я. — Дают — бери. Не дают — бери и беги.

И, не сдержав смешка, когда снова повисла гнетущая тишина, закатил глаза:

— Да шучу.

***

Место, в котором я родился и вырос, Годрикова Впадина, было глухой деревней, несмотря на свою величественную историю. Одинаковые улочки с похожими друг на друга домами, каменные заборы, оплетённые вьющимися розами, бакалея, где продавалось все: от пачки макарон и до запаски на «Седан», огромное кладбище со старыми мшистыми могилами, посреди кладбища — одинокая крохотная церквушка. И венец деревни, невидимый для маглов — мемориал памяти Поттеров, погибших в ночь на первое ноября. Увитые плющом руины дома, ржавая калитка и доска, исписанная и исцарапанная посланиями волшебников, побывавших на месте, где когда-то началась история Мальчика-Который-Выжил.

Я не знаю, как отец жил в этом месте. Все равно, что создавать уют в сторожке на кладбище. Это кладбище вокруг всей Годриковой Впадины, пустые вечно улицы и разрушенный дом Поттеров придавали самому месту сероватый оттенок. Глушь, скорбь, одни и те же лица, гулять негде, разве что на кладбище ходить, искать знакомые фамилии.

Поэтому мне нравилось в Хогвартсе. Поэтому мне нравилось где угодно, где из окон не видно кресты и холмики могил. И поэтому я был рад покинуть родные горизонты тем вечером — конечно, мама насупилась, я ведь так редко бываю здесь и снова убегаю.

Но убежал я действительно по делу.

— Привет. Ты так рада меня видеть?

Дверь квартиры мне открыла Доминик. Белозубая улыбка на ее кукольном лице растаяла мигом.

— Я ждала доставку пиццы.

— Это хорошо, — отозвался я и, нарочито обойдя ее, зашел в светлую прихожую. — Но пиццы у меня с собой нет.

— Тогда пошел вон отсюда.

— Дом, кто там? — послышался голос Скорпиуса за стенкой.

Доминик обернулась, и ее рыжие локоны задели меня по лицу.

— Бездомный дрыщ, от которого пахнет дешевым одеколоном и одиночеством.

— Ал? — тут же взметнулся Скорпиус и в долю секунды выглянул из-за арочного проема в коридор. — О, Ал!

Я уже говорил о том, как ценю своих друзей?

Скорпиус Гиперион Малфой, одетый в форменную мантию Департамента международной безопасности, поспешил ко мне, шаркая по старому паркету дурацкими тапками с большими меховыми зайцами. В распахнутых янтарно-карих глазах не было ни намека на серьезность. Уверен, о том, как пробрался на запряженной фестралами карете в Коста-Рику, чтоб провести мне показательные нравоучения, Малфой не заикнется даже, по крайней мере, пока моя милая кузина рядом. И ждет от меня того же.

— Ты вернулся? Надолго?

— Нет, даже не надейся втянуть меня во... а что ты делаешь?

Я увидел на круглом журнальном столике большую пластмассовую емкость с чем-то коричневым и поежился. Зельевар из Скорпиуса был таким себе.

Скорпиус снова присел на колени перед столиком и аккуратно достал кулинарными шипцами из этой коричневой жижи мокрый листок бумаги.

— Размок совсем. Брак, — покачал головой Скорпиус. — Да пытаюсь подделать дневник Фламеля, вот и состариваю бумагу. Наш обычный пергамент не подойдет, у него слишком плотная текстура.

— Могу поинтересоваться, зачем? — Я опустил руку на подголовник дивана и тут же вздрогнул от громового рыка и лязга огромных острых зубов. — Блядь, что это?!

На диване, застеленном клетчатым пледом, растянулся исполинский бурый волк с широкой грудиной и мощными лапами. Завидев меня, прижавшегося в ужасе к окну, вскочил на диване, отчего тот жалобно заскрипел и, опустив морду, пристально продолжал смотреть и издавать глубокий хриплый рык.

— А это Луи, погладь, не бойся, он не кусается, — бросил Скорпиус и, привстав, надавил рукой на мускулистую спину оборотня.

— Вы ебанулись вообще? — воскликнул я, задернув штору за которой виднелся в небе белеющий диск полной луны. — Держать оборотня в квартире!

— Не кричи, ты его пугаешь!

Я подавился негодованием. Оборотень улегся на диван, вытянув лапы, но продолжал смотреть на меня с явным желанием выпотрошить. Пришлось аккуратно обойти диван вдоль по стеночке, создавая минимально шума, но Скорпиус лишь фыркнул.

— Да он безобидный. Мы накормили его мясом и включили мультик «Инспектор Гаджет», чтоб он не скучал.

— А если он пойдет жрать соседей? — прошептал я.

Доминик уселась на пол, бесстрашно, спиной к братцу, а Скорпиус закатил глаза:

— Ал, ну мы же не идиоты. Мы его привязали.

Действительно, задняя лапа оборотня была длинной бельевой веревкой привязана к торшеру. Я закрыл лицо рукой. Скорпиус снова сунул в коричневый раствор чистый лист бумаги.

— Делаю дневник Фламеля, — повторил он. — Думаю, отдать Тервиллигеру, а то мне не очень-то доверяют на работе.

— Интересно, почему, — фыркнул я, глядя на большой стакан с остатками густой серой жидкости, из которой валил клубнями синеватый дым. — Дом, ты суп готовила?

Доминик отмахнулась и прибавила громкость телевизора.

— Короче, я чего пришел. — Дома, конечно, кладбище в окнах, но как-то задерживаться в квартире, где с меня голодных глаз не сводила тварь, которая может повалить одним ударом лапы, не хотелось. — Скорпиус, одолжи черный костюм.

Скорпиус как раз сушил один из окрашенных коричневым листков утюжком для волос.

— На похороны что ли собрался?

— Ну, в общем да.

Скорпиус чуть не выронил утюжок в емкость с жижей.

— Покойница была дерьмом по жизни. Поэтому, костюм можно мятый.

Послушно поднявшись на ноги, Скорпиус махнул мне рукой и направился на второй этаж. Радостный невесть почему, будто Малфой мне когда-то отказывал, когда я просил одежду, я последовал за ним и даже рискнул на ходу легонько дернуть оборотня за кисточку на хвосте. О чем, правда, сразу же пожалел — едва не лишился пальцев.

— Двоюродная бабка Мардж, — пояснил я, когда Скорпиус придирчиво прикладывал ко мне то черный, то темно-серый пиджак. — Не спрашивай, отец что-то надумал себе, и в итоге мы завтра должны изображать на ее похоронах скорбный вид.

— Этот, — в итоге протянув мне черный. — Только Ал! Это «Brioni». Это вечная классика. Никаких подворотов и цветных носков.

— Конечно-конечно.

— В глаза смотри. — Выждав секунду, Скорпиус покачал головой. — Ты неисправимый уродец.

И прикрыл дверь спальни. Но явно не за тем, чтоб Доминик ненароком не подглянула, как я примеряю костюмы.

— Как твой тесть-магл? — поинтересовался Скорпиус. — Не задает больше вопросов?

— Пока нет.

Скорпиус вскинул брови.

— Пока?

Я оказался немного худее друга — штаны болтались на поясе. Скорпиус протянул мне ремень.

— Я в постоянном ожидании, что он снова заговорит о воскрешении, — признался я тяжело. — И так смотрит еще... будто все знает и ждет реакции.

— Лучше бы тебе решить эту проблему без вмешательства министерства, Ал.

Так-то оно так. Да и я ведь не просто за костюмом пришел.

— Если хочешь что-то спросить, то спроси. — А Скорпиус пугающе проницателен и тоже об этом подумал.

— Не скажу, что это мой план, или в мыслях... Но, есть ли способ убить того, кто уже умирал?

Скорпиус внимательно на меня взглянул, но тут же по-детски хихикнул.

— Ты этого в жизни не сделаешь.

— Да уж понятное дело! Просто мне показалось, что ты можешь знать.

— Я знаю.

— Так ответь.

— Но ты же этого в жизни не сделаешь. Зачем тебе это знать?

Играть с Малфоем в хитрость иногда равно поражению на начальных этапах.

— Чтоб мне было, если что, чем пугнуть деда.

— Скажи, пожалуйста, а сколько минут ты проживешь после того, как пугнешь этим деда, ты подумал?

Черт, не подумал.

— Ну скажи, ладно тебе, — улыбнулся я, позволив Скорпиусу завязать на моей шее тонкий черный галстук.

— Не скажу, — отмахнулся Скорпиус снова.

— Почему?

— Потому что эта информация может быть использована в отношении не только твоего этого деда, но и еще нескольких... людей и одного оборотня.

Я взглянул на Малфоя как на идиота.

— Да я никогда не использую это против вас!

— Я знаю, — кивнул Скорпиус. — Итого, в двух случаях из двух, ты не будешь использовать эту информацию. Так зачем тебе ее знать?

Тонкий галстук чуть стянул горло.

— Да ну тебя, — отмахнулся я. — Забил мне голову. Я за костюмом пришел.

Когда мы спустились в гостиную, я держал бережно на деревянных плечиках торжественный похоронный костюм в полотняном чехле. Скорпиус вернулся к своему замысловатому занятию, состаривать бумагу в кофейно-чайном растворе (вот уж чем бы дитя не тешилось), а Доминик, не став утруждать себя предложением выпить с ними чаю, спросила сразу:

— Уже уходишь?

— Луи проводит.

Оборотень на диване распахнул налитые кровью глаза и напряг широкую спину.

— Спасибо, я сам. — Не став дожидаться, пока коварная Доминик, не боявшаяся, что ей откусят голову, спихнет братца с дивана, я трансгрессировал, искренне надеясь, что в этом бешенном полете не потеряю костюм.

***

Этот день настал.

— Спортивные штаны, вельветовый пиджак и футболка с Октоберфеста — брат собрался на похороны, — делая для Альдо Сантана видеоотчет, хохотал я, уворачиваясь от старшего брата, который так и силился забрать у меня телефон. — Он у нас в стране самый модный. А это Лили. Лилз, помаши рукой.

— Отстань, придурок.

— Лили тоже модная — кроссовки и растянутая папина футболка.

— Это такое платье!

— А вот я, стройный эдельвейс средь этого поля жухлого камыша, — оттолкнув Джеймса, я повернул телефон камерой к себе. — Посмотри на этот костюм. Как сидит. Плечи на месте, крой какой. «Brioni» на минуточку. И ты смеешь говорить, что я безвкусно одеваюсь.

Мама окликнула нас.

— Все, мне пора, гроб выносят, — ляпнул я в завершении репортажа и спрятал телефон в карман. И вовремя. Мама уже отчитывала Лили за внешний вид.

— Подлиннее ничего не было в шкафу?

— Ма-а-а... — цокнула языком Лили.

Зная маму, она бы точно заставила Лили переодеться, но отец трансгрессировал на порог дома. Даже в день заслуженного отгула он не мог просто взять и не явиться рано утром на работу.

— Кто ему скажет? — протянул я, присев на скамейку у дома, когда мама побежала искать в шкафу наглаженную папину рубашку. — Мы ведь все думаем об этом?

Джеймс — помятый, заспанный, кое-как побритый, с дежурства, видимо, раскинулся на скамейке, широко расставив ноги.

— Ты скажи.

— А с хера ли я?

— Ты так-то позор семьи, — заметила Лили. — Не подставляй нас.

— От души, сестренка.

Хотя, конечно, я выскажу всеобщий настрой (даже мамин, хоть она и не признается). Вообще, хотелось это сделать сразу же, как только приехал.

— Папа, — протянул я, когда тот быстро застегивал на ходу рубашку. — Сейчас скажу жестокую правду.

Папа поднял на меня взгляд.

— Тебе совершенно не обязательно дружить с этими людьми.

— Какими людьми? — Будто бы он не понял!

— С Дурслями.

Мама выглянула из гостиной на те слова, которые так хотела сказать за все годы их брака, но ни разу не решилась.

— Не говори глупостей. Мы с Дадли давно наладили отношения и забыли детские обиды.

— Эти люди отравляли тебе жизнь, а ты шлешь им на Рождество открытки. Что за Стокгольмский синдром, пап?

Отец устало отмахнулся от меня, поправив очки на носу.

— Я вырос в их доме, и был в безопасности в их доме. И после стольких лет не попытаться наладить отношения... как бы ты поступил спустя столько лет на моем месте.

— Закрыл бы их всех в этом доме, пустил газ и бросил в окно факел.

— Альбус Северус!

— Шучу. — Нет. — Ладно, дядя Дадли. Ладно. Но эта бабка Мардж!

Отец оглядел комнату, будто думая, что забыл. Ничего не забыл.

— Мардж была ужасным человеком, — не стал спорить отец. — Но мы все будем на этих похоронах не ради нее. А чтоб поддержать дядю Дадли. Понимаешь меня?

— Нет.

— Собирайся давай, умничаешь, — рассердился отец, подтолкнув меня к двери.

Я нехотя поплелся на улицу.

— Сделал все, что мог, — поделился новостями с Лили и Джеймсом.

— Мда, — кисло ответил брат.

— Да ладно, — бросила невозмутимо Лили. — Зато пожрем.

Мы глянули на нее свысока.

— Не удивлюсь, если ты взяла с собой пакеты, чтоб унести объедки и доесть ночью дома, — прошипел я, когда мы собирались уже трансгрессировать в пригород Молси.

Лили вытянула руку, чтоб треснуть меня по спине, но руку перехватил папа и трансгрессировал первым.

***

Эта семейка была настолько странной, что Дурслей и пригород Молси я за глаза окрестил «Фантастические твари и места их обитания». Они даже выглядели странно. Но при этом странными считали нас.

Дядя Дадли был лысеющим, огромным и невообразимо толстым. Он один, казалось, занимал половину гостиной, а в чудовищно лоснящимся на его спине пиджаке могли запросто поместиться все Поттеры, впятером, и избавиться от дядюшкиной компании было немыслимо — он говорил и говорил. Говорил о преступности в Лондоне, где работал полицейским, говорил о шумных соседях, о счетах, о налоговой, которая дурит всех, и раза три советовал моему отцу отдать детей, включая Лили, в военную школу.

— Там знают, что такое дисциплина, Гарри. Нельзя давать детям спуску, улица не воспитает ничего хорошего из них. А эти школы? Наркотики и распутство берут свои корни именно от нашей системы образования. Один учитель на двадцать оглоедов — ни уважения, ни внимания, ничего там нет, ему бы только оттарабанить свой урок и уйти по делам. Да, Пэтти?

— Верно, дорогой. — Каждые пять минут кивала жена дяди — мелкая, тощая, как щепка, похожая на цыпленка из-за соломенно-желтых пушистых волос.

— Поэтому в том, что касается воспитания, только военная школа...

Уже отец куда-то отошел, а дядю все несло и несло.

— Дядь Дадли, — произнес я. — Наш средний возраст на троих — тридцать лет.

Дядюшка прищурено осмотрел нас.

— Это то, о чем я говорю. Взрослые лбы — ни работы, ни семьи, ни жизненных целей, сидят на шее у родителей. Не то что наш Олли, да, Пэтти? Парень уже в семнадцать лет выборол первенство графства по вольной борьбе. Олли! Олли, иди к нам!

Ой, а тот Олли! Такой генофонд нации — лицо младенца, фигура быка, интеллекта в круглых глазах не наблюдалось от слова «совсем». В последний раз я видел его на все те же пасхальные каникулы — такой же тормознутый подросток, он ходил по дому увешанный медалями за спортивные успехи и словарный запас его на шестьдесят процентов состоял из «э-э-э-э... короче».

Олли стоял у стола, на который уже косилась вечно голодная Лили, и внимательно рассматривал канапе.

— Олли занят, не отвлекаем, — пробормотал я, уже не зная, куда бы слиться.

К маме, наверное, она то и дело поглядывала на часы и сидела натянутой струной на диване рядом с Хейли — дядиной дочкой, круглой, злобной на вид и молчаливой. Она с нескрываемой ненавистью смотрела куда-то, я даже подумал, что на меня, но нет, такой взгляд мне стал понятен, стоило повернуться и увидеть у стола с закусками гастрономическую ведьму Лили — тощая, недокормленного вида, угловатая, а жрет как отряд голодных работяг.

— Мама, пошли домой, — шепнул маме на ухо я.

— Имей совесть, — прошипела мама, вздохнув.

Я цокнул языком, наверное, слишком громко — пухлая злюка Хейли обернулась. Но тут же мой настрой сделал сальто и расцвел — на журнальном столике у окна я увидел небольшие бокалы с бренди.

Отец о чем-то скованно говорил с одиноко стоявшей у окна с непривлекательного вида пожилой дамой, чье длинное лицо, похожее на лошадиное (простите) кривилось то ли от скорби, то ли от неловкости его компании. Завидев, как я замер у столика с бренди, он бегло извинился и поспешил ко мне.

— Не смей, Альбус.

— Пап, все в порядке.

— Не смей пить.

— Ты не можешь запретить мне почтить память бабушки Мардж. Я был ее любимым двоюродным внучатым племянником. Согласись, между Джеймсом, Лили и мною ее фаворит очевиден.

— Перестань эти свои шуточки отстегивать, — шепотом прогремел отец, проводив взглядом остолопа Олли, который как неприкаянный ходил с тарелкой фалафеля.

Я раздраженно закатил глаза.

— Ты меня хоть раз пьяным видел? Нет. А Джеймс, между прочим, уже три бокала приговорил.

Ну что он мне еще скажет? Читать нотации взрослому сыну — дело неблагодарное и бесполезное. Отец и сам это понимал.

— Ал, только давай без глупостей. — Рука, сжимающая мою, с бокалом, разжалась.

— Каких глупостей? Здесь не с кем, пардон, переспать по пьяни. Хотя, вон та бабка ничего такая.

Отец не удержался и рассмеялся, отчего соседки дяди Дадли покосились на него с неодобрением.

— Эти люди из прошлого тебя отравляют, — шепнул я. — Дядя Дадли, его эта неврастеничка Пэтти, бабка Петуния... посмотри на них, они странные токсичные люди. И я повторю то, что сказал тебе дома.

Но прежде я протянул запротестовавшему отцу бокал.

— Тебе совершенно необязательно общаться с этими людьми. Мама не смотрит.

Отец одним махом сделал глоток и протянул мне пустой стакан. А папа нормальный, оказывается, а не старпер-ханжа. Но непонятное желание поддерживать с кончеными Дурслями отношения мне не понять никогда.

— Тетушка Мардж была светлым человеком, — пробасил багровый дядя Дадли, сжимая грозившийся лопнуть в ладони бокал. — Кстати, именно она нашла нам этот дом, по соседству со своим, сразу после нашей свадьбы, да, Пэтти?

Похожая на цыпленка Пэтти кивнула.

— И всегда она была рядом, помогала нам в быту и с детьми, да, Пэтти, помнишь?

Бедная Пэтти. Соседка Мардж, одинокая озлобленная собачница, которая наверняка со скуки сутками просиживала в доме любимого племянника — ужас, какой представить сложно.

— Ты помнишь, как она учила тебя готовить свой фирменный пирог из трески?

— Боже, да когда же это закончится, — стонала едва слышно Лили, едва ли не растекаясь в широком кресле.

— Малой, — подозвал я к себе младшего Дурсля — щербатого пухляша лет десяти, и щедро плеснул ему в лимонад бренди. — Глотни, пока никто не видит.

— ... ох, тетушка. светлая память! — наконец, объявил дядя Дадли, подняв бокал. — За Марджори Дурсль!

И на этом, казалось бы, надо заканчивать поминальный обед, но никто не расходился, надо ли говорить, что и мы остались. Знаменитый пирог из трески, кстати, оказался ужасным — порцию не осилила даже всеядная Лили.

Это длилось вечность.

— Незачем тебе худеть, Хейли, одни кости — кому это нужно, — причитала бабка Петуния, сидя в кругу родни за столиком с пирогом. Голос у нее скрипучий, как наждак. А сама-то костлявая, сухая. — Не выдумывай и кушай нормально. Пэтти, скажи ей.

— Да, бабушка совершенно права.

— Это все веяния современной моды, — прогудел дядя Дадли — авторитетное мнение. — Нездоровая худоба, кожа и кости, куда это годится? Черт знает что.

Несчастная Хейли сидела с каменным лицом и сгорала со стыда, а особенно когда поймала мой взгляд. Дядя Дадли даже не пытался говорить тихо.

— Это анемия, это хрупкость костей, это бесплодие, — твердила уверенная в своей правоте Петуния. — Кому это нужно, ты у нас такая красивая статная девушка. Скажи ей, Пэтти!

Если окажусь наедине рядом с Хейли хотя бы на минуту, посоветую ей бежать со всех ног из этого дома.

Да, после пары-тройки бокалов воспринималась эта компания куда легче, но в одном я был солидарен с Лили, которая едва ли под дверью не скреблась — эта семейка достопочтенных прихожан уже утомила на три года вперед, да что там, на три года, дай Бог, чтоб виделись мы в последний раз. Я расхаживал по дому — из гостиной, заставленной светлой мебелью, в коридор, на лестницу, с лестницы. Но вот на лестнице показался дурачина Олли, все с таким же отсутствующим взглядом.

Не желая пересекаться, я свернул на кухню, где пахло моющими средствами, рыбным пирогом и... чем-то очень знакомым из холодильника. Из закрытого холодильника

Я замер. За стенкой не стихали голоса, а я стоял у холодильника, жадно втягивая носом воздух, старался выцепить из палитры чистящих средств, рыбного пирога и ветчины нотку этого знакомого, металлически-соленого, такого невозможного в холеном доме Дурслей.

По коридору прошел медленным шагом качок Олли, я проводил его взглядом, прежде чем открыть холодильник и оторопеть, поскольку не ошибся.

У овощной корзины, возле капусты, моркови, кабачков, и блюда с замаринованным окорочком на стеклянной полке тяжелела большая банка, наполненная дегтярно-темной густой жидкостью. Я провел пальцем по ее запотевшим стенкам, стянул крышку и макнул в жидкость палец. Холодная банка, теплое содержимое, такое знакомое сочетание, у меня ведь часто стоит такая же, но меньше, мне много не надо. Я быстро наедаюсь, мне пары пинт достаточно.

Палец, который поспешил высунуть, услышав скрип досок позади, был покрыт теплой алой кровью.

Я выпрямился, захлопнул дверцу холодильника и обернулся. Дядя Дадли, едва помещаясь в дверном проеме, молча смотрел на меня.

Я молчал в ответ, но мозг взрывался от миллиарда вопросов. Машинально облизав перепачканный палец, я тоже не сводил с него глаз. Такой нелепый, скучный, ненавистный дядя Дадли... ну нет, не может быть.

Не бывает вампиров с третьей степенью ожирения. Ладно я, вампир-аллергик, ладно Финн, вампир-наркоман, но дядя Дадли — вампир, который даже в силу своих физических параметров никак не подходит на роль «страх ночи, дитя Тьмы».

— Ну и свинью же ты мне подложил, племянничек, — проворчал дядя.

Пораженный и перепуганный, я медленно попятился в арку, ведущую в коридор, ведь ту, что вела в гостиную, закрывала широкая фигура дядюшки.

— Уходим, — без лишних преамбул шепнул я отцу.

Тот обернулся.

— Ал, это просто неприлично так рано...

— Уходим.

<center>***</center>

— Ты же знаешь Дадли, он любит учить жизни, мало ли что он тебе сказать, не принимай близко к сердцу, — уже дома посоветовал отец. — Проще относись к его словам.

— Да.

— А то, что он со своей военной школой всех достает...

— Да, — повторил я прохладным тоном, даже чересчур прохладным, и поднялся в свою комнату.

Уверен, мне домочадцы только благодарны, а то с папиной тактичностью, мы бы, чего доброго, остались в Молси ночевать. Я предусмотрительно закрыл комнату на замок, чего не делал очень давно.

И, порасхаживав минуту, сокрушенно рухнул на кровать, прижав ладони к лицу.

Я забыл! Я не думал даже!

Давнишний эпизод, восемь лет назад, если не больше. Да, было. Пустая квартира на Шафтсбери-авеню. В ванной комнате с расписной плиткой, похожей на яркий калейдоскоп марокканской мозаики, в глубокой ванне на гнутых ножках в формалиново-кропивном растворе отмокало гниющее тело Скорпиуса Малфоя, готовясь ко второму шансу, мне на ухо что-то жужжал о долгах и опасности Наземникус Флэтчер, и в дверь позвонили. Боров в тесной полицейской униформе, который то и дело ловил меня за необъяснимыми для понимания магла правонарушениями, стоял на пороге — все ждал, чтоб сцапать меня за руку на горячем. Мерзкий дядя, нудный и гнусавый, перешагнул через порог, унюхал, не мог не унюхать резкий запах формалина и гниения, поторопился в ванную, и не послушал моего предупреждения.

Я не виноват, я должен был спасти Скорпиуса, поэтому я и вцепился рефлекторно зубами в его пухлую руку, отодвинувшую полиэтиленовую шторку. Прогрыз плотную ткань униформы, добрался до жесткой кожи, затем до ужасной на вкус крови, горьковатой, странно маслянистой какой-то, и ее было много, очень много — стыки марокканской плитки совсем скоро стали багряными. Наземникус бледнел и пугался, еле оттащив меня, а дядю мы перенесли с наступлением темноты на парковку больницы. Кажется, память стерли, но я не помню точно.

И я забыл. Я даже не предполагал, что могу обращать других, ведь мой так называемый вампиризм — постольку-поскольку. Никаких особенностей, кроме периодического жжения в груди, даже астигматизм и аллергии не прошли, что уж говорить о суперсилах.

Но я же обратил Финна. Как-то само вышло, он кровью истекал, мне вкусно запахло его отрицательным резусом, я испугался, что он умрет, и немножко его укусил за плечо. Но дядя Дадли... клянусь, я и не думал!

Да кто вообще в здравом уме будет вспоминать дядю Дадли? Вампир Дадли. Хоть смейся, хоть плачь. Я представил, как дядюшка запахивает злорадно киношным жестом плащ Дракулы, размером с парашют и едва не расхохотался. И подавился собственными мыслями о том, как это смешно.

— Ал, что же ты наделал.

Мой укус ядовит. Скольких я укусил за щеку? О боги.

Меня скрючило на кровати в позу зародыша. Уже успело стемнеть за окном, но я не включал свет, будто бы это простое действие — дотянуться рукой до выключателя, собьёт меня с подсчетов.

Сотня маглов, банда Наземникуса, которую мы с Финном величественно пометили укусами на щеках. Сотня! Если эта сотня укусит еще кого-то, то я запустил убийственный механизм популяции вампиров. Даже не задумавшись.

Я уже приготовился колотить себя по голове кулаками, но пришло озарение.

«Стоп, Ал. Ты продал их Сильвии, она сожгла всех на складе», — напомнил внутренний голос.

Нужно было полежать еще несколько минут, успокаивая колотящееся сердце, чтоб осознать — чумной доктор в пиджаке на голую грудь сжег крыс-переносчиков за час до начала эпидемии.

«Все хорошо. Все хорошо. А больше ты никогда никого и не кусал»

Паника отступала. Давненько я так не нервничал — сложно было вздохнуть от щемящего грудь страха. Я прокрался в ванную, надеясь не столкнуться с мамой и не объяснять, почему я выгляжу так, будто меня дементор поцеловал. Плеснул в лицо ледяной воды.

Все хорошо. Все хорошо. Да это чудо чудесное, что так все решилось! Что бы со мной сделало министерство, если бы популяция вампиров в Британии возросла с двух до ста двух, а затем и до тысячи двух?

Пришлось смотреть перед сном идиотский детский мультик, чтоб успокоиться и заснуть без снов и накручиваний себя ночью. Вот уж что я умел делать — накручивать себя. Лежать, бояться и думать, что бы случилось, если бы...

Но я вскочил. Вскочил в холодном поту, с хрипом, будто вынырнул из толщи ледяной воды, от осознания в полусне, что был еще один укус за щеку.

***

За мной спешила секретарь Альдо, еле передвигаясь на шпильках.

— Нет, туда нельзя, он занят, вас пригласят!

Но я беспрепятственно распахнул дверь в кабинет Альдо.

— ... просто будь готов, — шепнул Финн, но тут же обернулся, едва услышав возню за дверью.

— Какого?! — рявкнул Альдо на меня, тоже обернувшись. — Ты?!

Да, я вернулся в Сан-Хосе после трех дней незавидного отгула. Мне, кажется, не были рады.

— Сеньор Сантана, я ему говорила, он ломился к вам, и...

И я закрыл дверь перед носом оправдывающейся секретарши, глядя даже не на разъяренного Альдо, а на Финна.

Такой он... здоровый, не серо-бледный, глаза ясные. Конечно, рано говорить о полном излечении от зависимости, но ему лучше. Он выглядел лучше. Или я видел его просто таким?

— Мне сказали, что ты у Альдо.

Альдо что-то недовольно буркнул.

— Пять минут подождать не дано было?

Но быстро сменил гнев на милость.

— Справился дома?

Однако теперь уже отмахнулся я.

— Привет, — сказал Финн.

— Привет.

Так было на него смотреть нелегко. Я ведь купил нам дом, далеко, где не найдут многочисленные коллеги, не будет проблем дома Сантана, будет собака зато, гирлянда из лампочек и ковер.

И я сейчас все испорчу.

— Финн, — проговорил я медленно. — У меня две новости. Хорошая и плохая.

Финн явно не такого деревянного приветствия ожидал.

— Давай хорошую.

Я вымученно улыбнулся.

— Мы отправляемся в путешествие, Альдо, отпусти нас, пожалуйста обоих на пару дней.

Альдо цокнул языком и всем своим видом показал, что ему явственно плевать на нас обоих, дела и хорошие-плохие новости.

— Огонь, — кивнул Финн. — А плохая?

— Альдо, отпустишь? — повернулся я к начальству.

— Ты только вернулся.

— Альдо, — без наигранной мольбы произнес я.

Он внимательно изучил мое серьезное усталое лицо.

— Ну ок.

— Спасибо. А... это все тебе, — вспомнил я и, сняв с плеча рюкзак, вытряхнул на стеклянный стол Альдо скарб из хогсмидского «Сладкого Королевства»: цветастые упаковки мармеладных снитчей, шоколадные лягушки, цукаты, ореховая нуга, лакричные конфеты, сахарные перья, мятные мышки, желейные червячки, тыковки из разных сортов шоколада, ананасы в сахаре и сливочная помадка в тюбиках засыпали рабочее место, а синие глаза Альдо расширились на половину лица.

— Все мне? — прошептал он, не в силах поверить.

— Да-да, — выталкивая из кабинета Финна, сказал я. — С днем рождения.

— Мой день рождения в конце сентября...

— Я помню, да, это все тебе, не ешь сразу.

И захлопнул дверь прежде, чем Альдо сказал что-то еще.

— Хорошая, — повторил я. — Мы с тобой отправляемся в путешествие. Альдо отпустит.

Финн недоуменно на меня взглянул.

— А плохая? — тоже повторил он.

Я закусил губу и отвел взгляд.

— Мы летим в Новый Орлеан.