Глава 3

Эх, маны, маны, маныМы не просим каши манной,Мы достаточно гуманныИ нежны.Эх, маны, маны, маны.Мы не люди, а карманы.А карманам, как известно,Денежки нужны.

Георгий Фиртич, «Маны-маны».

Семь цветных фишек гордо ютились на «старте» картонной игры. Попадая на определенный кружочек, игрок брал карточку с заданием. Обычные каверзные внутриигровые задания: сделать шаг назад, отдать место сопернику, получить шанс на десять шагов вперед, дополнительные бонусы. Также к игре прилагались карточки, весьма потрепанные, но читаемые: на них кратко пересказывался сюжет истории.

По мере прохождения игроки узнавали новые детали и персонажей, выясняя, что же все-таки случилось! Грязно-белый кубик упал ребром, но от требовательного стука по столу, перевернулся и показал цифру четыре.

Рука в кожаной перчатке потянулась через игровое поле за своей зеленой фишкой и шагнула на выделенный кружок.

«Уступите это место для следующего игрока или пропустите ход».

— Позволь ему победу ощутить, и ход частенько стоит пропустить... Ведь мудрость в том, чтоб вовремя понять, когда на пьедестал не стоит залезать. Эх, тяжела моя доля... Жарко что-то, откройте окно!

Такая же кожаная, как и перчатка, маска чумного доктора клюнула твердым статичным клювом своего соседа в фиолетовом пиджаке.

В захламленной до краев комнате сидели пятеро. Они знали друг друга, казалось, целую вечность, но так давно не виделись, что и позабыли, как кто выглядел. На каждом участнике собрания имелась театральная маска и капюшон, скрывающий шею и волосы. Никто чужой, случайно попавший сюда, никогда не узнал бы их лиц. Свет, проникающий из огромного круглого окна, слепил остальных и давал фору тем, кто сидел к нему спиной.

Теперь уже фиолетовая фишка передвинулась вперед, но всего лишь на один шаг.

— Тупая игра, — с полным надменностью вздохом пробубнил в маску парень. Одет он был ничуть не скромно, а наоборот: блестяще, если можно так выразиться. Блестки на его красной футболке пропускали через себя солнечные лучи, отсвечивали от круглых очков чумного доктора и лезли в глаза их товарищу в фиолетовом. — Скука смертная, я гулять хочу!

Его звали Брезгливость. Иногда зря, иногда нет. Сам бы он себя так никогда не назвал. В отличие от Грусти — такой же творческой натуры — Брезгливость был более творческим и более утонченным, а еще более обидчивым и капризным. Маска у него тоже была особенная: с азиатскими напевами и ярким макияжем с розовой точкой на лбу.

— Радость запретил выходить на улицу вне плана, — сухо ответил мужчина в фиолетовом. По голосу на порядок старше этих двух. Белый пластик на ней слегка потрескался, краска потерлась на толстых черных бровях, сдвинутых к переносице. Искаженный в крике рот тоже был пластиковый, и только в глазницах имелись просверленные дырочки для зрения. Это Гнев.

— Наше дело ждать, а дело Радости руководить, — зашевелилась маска испуганного арлекина. Рот у нее был приоткрыт, но не злобно, как у Гнева, а брови так высоко задрались, что доставали до коротких светлых волос. Маска визжала от ужаса. Он — Страх. Страх, скорее из-за того, что его боялись, а не из-за того, что боялся он.

— Точно, я же забыл! Мы же тут безвольные тупоголовые... «Слушай Радость», «слушай Гнева»! А сами-то? Мы сами не можем разве сделать то, чего хотим?! Я устал! Я устал тут торчать! — не унимался Брезгливость.

— Иди тогда и прыгни с моста, раз такой умный. У нас есть план, которого надо придерживаться! У всякой игры, даже тупой и скучной, имеются правила, которые необходимо соблюдать, чтобы дойти до конца, — Гнев сам устал всем все объяснять по десять раз. Не закончив ход, он со стоном поднялся, зашипел и заковылял к брошенному на пол спортивному мату. На нем он спал, отдыхал и... Спал. И отдыхал от сна.

— Пожалуйста, не ругайтесь! — дрожащим голоском попросила маска с опущенным взглядом и сомкнутыми губами. Маска Вины. Вина едва ли доставал до стола — ему под задницу подложили несколько толстых книг. — Радость будет злиться, если узнает! Он обязательно вернется и все расскажет! Пожалуйста!

Радость ушел вместе с Интересом в конце декабря прошлого года, оставив Гнева за главного. Успокоить их можно было только застрелив. И теперь Страх, Грусть, Вина и Брезгливость висели мешками с сахаром на узких плечах Гнева. Он тщетно старался заменить Радость, но ананас грязью не подменить никак. Лучше бы Радость оставил за главного не его, а кого-нибудь другого...

«Береги Брезгливого, — говорил Радость, — его первого будут пытаться убить. А Страх береги, потому что он очень дорог господину».

— Кто ходит? — Вина немного повеселел и взял свою желтую фишечку, но Брезгливость ударил его по ладони и сам подбросил кубик. Шесть – его любимое число.

Сюжетная карточка преподнесла первый отрывок:

«В одном маленьком городке объявился злой колдун. Стал городок называться «Горе». Каждому жителю положено было выдать по змее-гадюке, а чтобы никто не сбежал, колдун разлил вокруг реку Жалость. Не нашлось доблестных воинов, осмелившихся перейти реку, не нашлось смельчаков, перепрыгнувших ее... Со временем жители городка перестали бороться, разругались с родными, растеряли друзей и навсегда забыли о том, что их действительно радовало».

— Так и знал, никаких плюшек, только сказочное словоблудие!

— Брезгливый, коли плюшек хотел – на подоконнике сухари остались! — подстегнул его Страх.

— Это не лотерейный билет, миллиона паультов не жди! — добавил Грусть. Окончательно обидевшись, Брезгливость скорчил рожу под маской – она чуть приподнялась и потом опустилась, но присоединяться к Гневу на мат не стал — ушел к зеленой школьной доске и стал вырисовывать мелом слово, начинающееся на букву «о».

***

Недалекое прошлое.

Зилия умерла. Замок пал. Хвосты разбежались, вновь оставив Анабель на произвол судьбы. Вампирша продиралась сквозь озверевшую толпу Хвостов. Она не могла ни о чем думать и ничего разглядывать и просто неслась, отбивая пятки о каменный пол. Она миновала злополучный длинный коридор, ведущий на арену, пересекла скрипучую лестницу и спустилась к столовой.

Из открытой нараспашку трухлявой двери еще несло свежей выпечкой — у Зилии совсем недавно гостили вампиры. Хвост возник из-за опорной колонны так внезапно, что сбил Анабель с ног, и она кубарем покатилась по ступенькам, врезавшись по ходу в кого-то живого.

В такой суматохе чудище осталось живо. Олицетворение животного страха, ночных кошмаров и пересохшего от жажды горла. Анабель осознала, как давно хотела крови и как давно ее не пила. Раньше сердце у чудища не билось... Она оглядела его снизу вверх. Гадкий зверь раздался вширь, отрастил пышную гриву и закрыл бездонные змеиные глаза толстыми линзами очков.

Оно считало, что Анабель не признает его?! Пропустит или заговорит? Здоровый румянец на щеках чудища пробудил голод. Самое главное сейчас — как можно скорее выбраться на волю. Замок рушился и распадался на отдельные детали неустойчивой пирамидкой из кубиков. Огонь пожирал здание своей гигантской пастью.

У вампирши затуманился обзор, словно кто-то чужой набросил на голову сетку. Анабель бежала и падала. Поднималась и вновь бежала. Взрывом ее отбросило на лужайку. Нагие ступни опалило пламя.

В темнице вампирша мало двигалась, в основном сидела, и теперь каждый рывок давался с непосильным трудом. Мышцу в голени свело судорогой, и Анабель повалилась в листву.

Крики остались позади, в темнице, в замке, припечатались к скользким холодным камням. Вампирша больше не кричала. Смерть кружила над ней стаей черных ворон. Каждый новый взрыв эхом отскакивал в глотке и переносил Анабель обратно.

Бах. Она, скованная медной цепью, ползает в ногах Зилии. Бах. Лаверн протягивает ей сквозь решетку мертвую крысу. Бах. Ричард говорит, что они скоро выберутся. Бах. Бах. Бах.

Звериная улыбка чудища прорезалась через сгустки дыма. Анабель очнулась. Кресты на старом кладбище кивали ей и покачивались вместе с высохшей осенней травой. В зрачках отпечатались могилы, вампирша не могла развидеть их. Незримый осиновый кол проткнул ее насквозь.

Сердцебиения. Люди. Руки едва ли двигались в нужном темпе. Острые ноготки впились в рыхлую землю, и Анабель поползла на карачках. Инстинкт был сильнее слабости. Анабель слышала кровь, слышала, как она бежала по венам. Слюна паутиной вытекала из приоткрытого рта.

На шею кинулась невидимая удавка, так и норовя оторвать башку. Стук сердца приблизился, и кто-то поднял ее с земли. Анабель обвило лихорадкой, глаза застелила пелена, и она различала лишь силуэты людей, нашедших ее. Волоски на теле встали дыбом. Листва хрустела под подошвой трубчатыми куриными костями.

— Не дышит совсем! Но дергает вон ее как!

— Не марайся лишний раз, вдруг туберкулез!

— Моросить кончай, заберем с собой, куда-нибудь притарим.

Мужчины. Это были мужчины. Их темные фигурки мелькали перед Анабель картонными бумажками. Вампирша зашипела и постаралась кого-то укусить, но перевалилась через камень и задергалась. Вязкая слюна прилипла к подбородку.

— Упырица, точно сплавим ее! На рынке черном знаешь, сколько паультов за ее зубы дадут?!

— Попутал?! Мало тебе было зоны, опять захотел?!

В место, куда ее положили, совсем не попадал дневной свет. Пахло древесиной и сыростью. Кто-то из мужчин открыл бутылку и к пересохшим губам Анабель поднесли стакан. Опустив язык, вампирша ощупала жидкость. Вода. Глаза стали закатываться. Вампирша барахталась и кряхтела, отгоняя от себя мужчин.

— Балду мне тут не гоняй, мусора нас не схватят, они не прохавают наши нычки. Я сам потом этих мусоров заставлю петушиться друг с другом, пока елдаки не отсохнут. Тягай вампиршу и валим.

Мужчина взвалил Анабель себе на плечо. Сколько они шли и куда, она уже не понимала. Ее бросили на землю и подсунули какого-то зверя. Это была коза. Умный человек. Хороший человек. Спаситель подумал про кровь. Разум окутало красным облаком и, вырвавшись из объятий мужчины, Анабель с жадностью впилась в тело животного, рвала кожу вместе с шерстью, плевалась, но глотала живительный эликсир.

Вампирша выпила еще. Казалось, что больше не было, но кровь все находилась. Она уже потекла с носа, и Анабель, встряхнувшись по-звериному, продолжала драть добычу. В замке не давали такого богатого разнообразия пищи.

Грязь мешалась с кровью. Сильное возбуждение до дрожи в побитых коленях успокаивало. Плоть утоляла голод, растворялась в желудке приятной горечью. Анабель не помнила, когда в последний раз так много ела. Она продела пальцы сквозь козлиные ребра, а потом, подняв руку, вылизала все до последней капли.

Увлажнив губы, Анабель оттолкнулась ногами и уперлась спиной в табурет. Видела она все еще плохо, но смогла распознать две бритые головы и зеленые робы. Зэки. Оба зататуированные, как в гетто, и лица у них недобрые, побитые.

Только сейчас Анабель вспомнила, что ее платье совсем порвалось понизу, и оголенные колени видели зэки. Когда их терпение лопнет, и они начнут пользоваться ей, как женщиной? Или побоятся вступать в схватку?

Вампирша становилась словно прозрачной, когда на нее искоса поглядывали мужчины. Она ощущала себя экспонатом в музее, выставленным на холодном мраморном постаменте, с той лишь разницей, что экспонат этот мог потрогать и забрать любой желающий. Желающих было много. То, что они забрали ее из лесу, накормили и кинули холщовый мешок вместо одеяла — не жест доброй воли или сострадания, а скрытые мотивы.

Зэки разлеглись по койкам и потушили газовый фонарь, оставив Анабель сидеть в углу небольшого дома, напрочь заваленного мусором, заколоченного картоном и палками. Без Ричарда любое незнакомое место навевало ужас. Она вампирша, это ее должны бояться. Но не сейчас. Сейчас она пташка в чьей-то клетке. Снова. Гвозди цепляли расползающиеся нитки ткани светлой вермишелью.

Анабель потеряла слишком много энергии, чтобы восстановиться лишь за жалкую короткую ночь. Зилия говорила, что отпустит Ричарда к детям, когда придет Лаверн, но он опоздал. Его брат умер раньше, чем он сдержал слово.

«Предатель. Предатель. Предатель».

Анабель не верила, что смогла вырваться. Это все было сном, затянувшейся небылицей. Зилия обещала их не трогать, если они будут себя хорошо вести. Но Ричард умер. Он мертв совсем. Как и Лаверн. У Анабель не осталось никого. Анабель смогла вырваться. Она больше не чувствовала других вампиров неподалеку и не видела кособокие каменные стенки темницы.

Анабель так сильно чесала затылок, что вырвала клок блондинистых локонов прямо с кожей. Козий череп завалился и покатился к одной из коек зэков. Они не проснулись, дрыхли крепко.

За время, проведенное у Зилии, Анабель почти позабыла свой голос и, когда случайно простонала, испугалась. Сама не своя, чужая. Тусклые волосы стояли колом, жуки копошились между прядками.

— Я...

Собственная ладонь с опаской потрогала щеку. Это она. Анабель. Ее так звали.

Труп козы лежал неподвижно. В замке все неодушевленные предметы могли вскакивать и существовать отдельной жизнью, а тут было иначе. По нормальному.

— Не бойся, милая, я тут, с тобой. Мы смогли выбраться вместе!

Ричард приобнял ее за плечи и приласкал, как он делал это раньше. Анабель продрало мурашками до рвоты. Парализующий шок прострелил ей позвоночник. Она хватала ртом слезы и со стоном обернулась. Ричард по-доброму улыбнулся и пригладил ей волосы ладонью. Казалось, она помнила все линии на отпечатке пальцев, знала наизусть его повадки и предугадывала следующее слово.

— Ты не хочешь со мной говорить?

— Да! Да! Хочу! — какие же глупые вопросы он задавал! Зачем?! — Мы выбраться вместе? Выбраться?!

— Мы выбрались, дорогая, выбрались.

Анабель упала к нему, потянувшись навстречу. Конечности то деревенели, то становились жидкими и невесомыми, опрокидывая вампиршу к наваленным коробкам. Она боролась с собой, переступала через усталость и выламывала руки, лишь бы прикоснуться к силуэту мужа.

Милый любимый муж. Он дразнил ее, появляясь и пропадая вместе с миганием свечки, говорил лестные фразы, манил и снова пропадал. Она не успевала схватить Ричарда, гонялась за ним, как кошка за мышью, прижимала у щели в досках, ловила между ножками стула. Ричард улыбался и убегал.

Раззадорившись, Анабель не заметила, как начала смеяться. Они с Ричардом кружились в танце, он приобнимал ее за талию и целовал. Они были свободны. Они были вместе.

— Найдем Савина и заживем кашерно! — в свете тонкой согнувшейся свечки зэк выглядел донельзя широким и высоким по сравнению с остальными бандитами. Ричард посмотрел на него и рассыпался мелкой крошкой.

Анабель округлила глаза и отступила назад. Лоб обдало холодом. Бандитов стало больше, теперь их четверо... Пришли еще... Спугнули Ричарда! Разрушили ее счастье!

— Попробуй его найти! Страна у нас необъятная, жукнуться* можно где угодно!

— С чего это ты так дрочишь на него, будто Савин твой из волги не приехал? *

— Завали, Косарь! Хочу и дрочу! — с пеной у рта кричал лысый. Это он нес Анабель на руках и нашел козленка. Вампирша узнала его по голосу. — Савин — это мой столп! И посягать на него я тебе не позволю, лохмач сраный! Я уже сделал полдела за вас! Нашел того, кто точно знает, где Савин!

— И кто это?

— Он пропал.

— Ну, только похлопаю! — Косарь улыбнулся, демонстрируя золотые, сверкающие во мраке зубы.

Они переговаривались втроем, а четвертый скромно и молча откисал в углу. Немой он, что ли? Анабель не шевелилась. Привлекать внимание мужчин она не хотела, а, наоборот, вникала в то, что они говорили. Это был русский сложный сленг, из которого она вычленила лишь одно: они упоминали вампиров.

Ричард обиделся и не приходил больше. Здоровый зэк напугал его.

— Ты сейчас сам с голой жопой побежишь его искать! Я уже нашел того, с кем общался тот, кто знал Савина! И он точно от нас никуда не свалит!

— Точно не правило шести рукопожатий? — бандит без одного пальца на руке засмеялся.

— Это вампиры! Брат и сестра! Нам надо выбить из них всю имеющуюся информацию о том, кто пропал и как его найти! Найдем давалку для вампира, она нам и принесет вести!

— Глупости, Мечник, — остановил его тот, без пальца, — где мы найдем давалку для вампира? Твою эту, как его, сунем? Ты ее видел?!

— Значит, кто-то из вас, увальней, чудом превратится в бабу!

Бандиты не успокаивались до самого заката, все болтали и болтали, шумели упавшей мелочью и звенели бутылками алкоголя. Анабель просто лежала и притворялась спящей. Пока что, это единственный верный выход.

Примечания:

Жукнуться – спрятаться.

Из волги приехать — побег.