Часть 14

– Мам... – испуганно шепчет Скарамучча. – Ты когда приехала?

– Достаточно давно, чтобы всё увидеть.

– Мама, это не то, что ты подумала! – Пытается оправдаться Скарамучча. Он знает, что маму сложно наебать, но, как говорится, попытка не пытка. Скарамучча решает пиздеть до конца. – Было уже поздно, и я предложил своему однокласснику остаться у меня.

– Ты кому пиздишь? – Эи убирает в сторону рюмку и злобно смотрит на сына. – Какого хуя ты голый, а этот белобрысый в одних труселях? Шмотки по всей комнате раскидали, Пуджик бедный, голодный сидит, а вы счастливые в обнимку спите.

– Да я не вру мама!

– Помимо того, что ты водишь непонятно кого в наш дом, так он у нас ещё и ночует. – Эи снова притягивает стопарь и наливает водку, а затем быстро выпивает её, даже не морщась. – Я, по-твоему, слепая или, может быть, тупая?

– Нет...

– Если матери своей вздумал пиздеть, то не получится. Если бы ты знал, как я сильно сейчас на тебя злюсь, – женщина устало вздыхает. – Встала бы сейчас тебе на одну ногу, а за другую дёрнула, чтобы тебя разорвало нахуй и глаза мои б тебя не видели!

– Мам... – Скарамучча пытается сказать что-то Эи, но она его перебивает.

– Закрой ебало, когда мать говорит. Ты позоришь не только самого себя, но и меня. Ты можешь представить, что будет, если об этом узнают соседи? Это, блять, будет позор и клеймо на мне! – её голос был ядовито-спокоен, будто она каждый день обсуждает такое. – Вот такого неблагодарного сына-подстилку я воспитала. Только, видимо, и умеешь ноги свои раздвигать и жопу перед всеми подставлять, а как матери помочь, так всё, сил нет.

– Прости...

– Всё, съебались с глаз моих, и чтобы через 5 минут и след этого уродца простыл.

– Ладно.

– А с тобой, Скарамучча Райден, будет отдельный разговор.

Скарамучча хватает за руку Кадзуху и тянет его в свою спальню. Сердце Скарамуччи бешено колотится, вырываясь из груди, казалось, вот-вот проломит ребра. Он втаскивает Кадзуху в комнату, захлопывает дверь и прислонился к ней спиной, словно это могло защитить их от гнева, бушевавшего за тонкой преградой из ДСП. В ушах стоит оглушительный звон, перекрывая даже звук собственного прерывистого дыхания.

– Ёб... – выдохнул он, глядя в пустоту. – Ёб твою мать.

Воздух в комнате был спертым и тяжелым, пропитанным их вчерашним запахом – смесью ванильного диффузора, пота и чего-то неуловимо сладкого, омежьего, того, что Скарамучча так яростно пытался скрыть ото всех. И особенно – от нее.

– Она... она всё видела, – прошептал Скарамучча. Голос сорвался на самой середине, став визгливым, беспомощным. – Всё. Блять. Всё.

Он оттолкнулся от двери и подошел к стулу, на котором аккуратно лежала их одежда. Его руки дрожали так, что он едва мог удержать даже футболку. Он швырнул ее в сторону Кадзухи.

– Надевай. Быстро.

Кадзуха поймал вещь, но не двигался. Его взгляд был прикован к Скарамучче.

– Скара...

– Заткнись! – рявкнул Скарамучча, оборачиваясь к нему. В его глазах стояла чистая паника. – Просто... молчи и одевайся. Ты слышал, что она сказала. Чтобы через пять минут твоего следа не было.

Он сам натягивает джинсы, спотыкаясь, едва не падая. Позор. Клеймо. Сын-подстилка. Слова матери впивались в него острее иголок, разрывая в клочья и без того хрупкое самоуважение, которое он пытался выстроить за последние недели, узнав свой вторичный пол. Кадзуха, наконец, сдвинулся с места. Он одевается молча, быстро, его движения были спокойными, даже сейчас, в этом хаосе. Но взгляд его не отрывается от Скарамуччи.

– Я не могу просто так тебя оставить, – тихо произносит блондин.

– Можешь! – Скарамучча резко обернулся. Его лицо исказила гримаса отчаяния и гнева. – Ты что, не понял? Тебя здесь больше не должно быть! Она считает, что ты – часть проблемы! Ты... ты...

Он не смог договорить. «Ты – альфа. Ты – причина моего позора». Но эти слова застряли в горле комом. Потому что это была ложь, и он это знал. Кадзуха не был причиной. Он был... спасением. Единственным, кто знал. Кто принимал. Кто помогал. Скарамучча схватился за голову.

– Просто уходи, Кадзуха. Пожалуйста.

– Прости.

– Не сейчас, – отрезал Скарамучча.

Он проводил Кадзуху до входной двери, стараясь не смотреть в сторону кухни. Дверь захлопнулась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Скарамучча прислонился лбом к прохладной поверхности, пытаясь отдышаться, собрать в кучу расползающиеся мысли.

– Скарамучча! – раздался из кухни голос матери. Ледяной, ровный, без следов недавнего крика. Это было хуже любого крика. – Иди сюда.

Он медленно побрел на зов, чувствуя себя приговоренным, волочащим ноги на эшафот. Эи сидела за столом, перед ней стояла уже третья, если он правильно сосчитал, стопка. Ее взгляд был тяжелым и пристальным.

– Садись.

Скарамучча послушно опустился на стул напротив.

– Кто он? – спрашивает она без предисловий.

– Одноклассник. Каэдахара Кадзуха.

– И как долго это... продолжается? – она произносит это слово с отвращением, будто пробуя на вкус нечто мерзкое.

– Недолго, – пробормотал он, уставившись в разноцветную скатерть на столе.

– Итак, – продолжила Эи, опрокинув в себя очередную стопку. – Он альфа?

Скарамучча кивнул, не в силах поднять на нее глаза. Она тяжело вздохнула. Звук был полон такого разочарования, что Скарамучче захотелось провалиться сквозь землю.

– Я тебе что, не говорила? Разве я тебе не запрещала связываться с альфами? Особенно с такими тихими, спокойными. Они самые опасные. Подбираются незаметно, а потом... – она жестом закончила фразу. – Ты думал, он тебя любит? Что это надолго? Он альфа, Скарамучча! Ему нужна была либо омега, либо бета, чтобы потешить свое самолюбие. Успокоить инстинкты. Ты для него – удобная возможность. Не больше.

– Это не так, – слабо попытался возразить Скарамучча. – Он другой.

– Другой? – Женщина язвительно рассмеялась. – Все они другие, пока не получат свое. А что ты ему можешь предложить? Свое милое личико? Жопу подставишь в нужное время? Поверь, этого мало. Скоро ему станет скучно. Он найдет себе другую игрушку. А ты останешься с разбитым сердцем, порванной жопой и испорченной репутацией. Ты думаешь, я не знаю, о чем говорю? Я сама через это прошла. Твой папаша тоже был альфой. Обещал луну с неба. А в итоге? Сбежал, как только узнал, что я беременна. Оставил меня одну с ребенком, с позором, с вечными перешептываниями за спиной. И я поклялась, что мой сын не повторит моих ошибок.

– Но...

– Никаких, блять, но, – она ударила ладонью по столу, и стопка подпрыгнула. – Ты же не омега? И не вздумай мне пиздеть опять!

– Нет, – тихо отвечает Скара. – Я бета.

– Слава богу, – холодно произносит Эи. Она поверила ему, и Скарамуччу не может это не радовать. – С сегодняшнего дня ты идешь из школы сразу домой. Никаких прогулок, никаких гостей, никаких компьютеров. Будешь сидеть дома и зубрить математику. Тебе в следующем году ЕГЭ сдавать, в универ поступать, а ты тупой, как пробка.

Скарамучча кивнул и встал со стула. Он медленно побрёл в свою комнату, закрыл дверь и присел на край кровати. На подушке ещё оставался едва уловимый запах кленового сиропа – феромоны Кадзухи. Он сжал подушку в руках, зарылся в неё лицом и наконец позволил себе тихо, беззвучно зарыдать, пока за стеной звенела посуда и слышались тяжёлые, громкие шаги его матери.

***

Утром в школу идти совсем не хотелось. Скарамучча не знал, что сказать Кадзухе, как вести себя рядом с ним. Ему было стыдно за тот цирк, что устроила его мать, за свое собственное поведение и вообще за всю свою жизнь в общем.

Утренний воздух был холодным и колючим, но Скарамучча едва чувствовал это. Он шел в школу, засунув руки глубоко в карманы клетчатых брюк, взгляд прикован к серому асфальту под ногами. Каждый шаг отдавался в висках тяжелым, глухим стуком. Он надеялся, что земля взорвется прямо сейчас и поглотит его вместе со всем этим позором, со стыдом, который жёг изнутри.

Школа встретила его гомоном и суетой. Он прошмыгнул в свой класс, стараясь быть как можно незаметнее, что было для него в новинку. Обычно он был центром внимания, душой компании. Теперь же ему хотелось, чтобы его не существовало. Кадзуха уже сидел на своем месте, у окна. Он смотрел в стекло, на котором остались следы ночного дождя, и его лицо было спокойным, как всегда.

– О, явился! – кричит Дотторе и машет ему рукой. Когда Скарамучча садится рядом, альфа осматривает с ног до головы и хмурится. – Че такой грустный? Хуй сосал невкусный?

– Иди нахуй, – шепчет Скарамучча и ставит свой рюкзак на колени, чтобы достать нужные учебники.

– Ты чего на мои сообщения не отвечал? Я с Лоне так за тебя волновался, – он изображает искреннее беспокойство, а затем наклоняется ближе. – Я, если честно, думал, что этот тихоня тебя зарезал ночью...

– Не говори хуйни.

Звенит звонок, и аль-Хайтам заходит в кабинет. Урок проходит в мучительном напряжении. Скарамучча не слышал ни слова из того, что говорила учитель, а также что иногда подпездывал Дотторе.

***

Следующие несколько дней прошли в тумане. Скарамучча превратился в тень самого себя. Он механически выполнял приказы матери: школа – дом, уроки – сон. Никаких звонков, никаких сообщений, никакой доты по ночам. Ничего. Телефон он выключил и засунул в самый дальний ящик стола, будто это была не вещь, а доказательство преступления.

Дотторе сначала донимал его расспросами и тупыми шутками, но, получив в ответ лишь ледяное молчание или откровенно агрессивные односложные ответы, в итоге отстал. Класс заметил перемену, но всем было плевать. У каждого хватало своих проблем.

Кадзуха не пытался подойти первым. Он лишь иногда, украдкой, бросал на Скару взгляды. Но Скарамучча делал вид, что ничего не замечает. Он упирался глазами в учебник, в доску, в свои руки, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Запах кленового сиропа, который, казалось, навсегда въелся в его память, теперь вызывал не тепло, а какую-то непонятную боль.

В пятницу, после шестого урока, Скарамучча, как обычно, спешно запихивал книги в рюкзак, стараясь первым рвануть к выходу. В кармане брюк лежала записка, которую он нашел у себя в учебнике литературы несколькими уроками ранее. Аккуратный, знакомый почерк и легкий аромат духов, исходящий от бумаги:

«Я буду ждать тебя сегодня в 18:00 во дворе за пятерочкой».

Сердце екало, предательски билось чаще, чувствую листок в кармане брюк. Он смял бумажку и сунул глубже в карман, будто это был не кусок бумаги, а горячий уголь.

Весь оставшийся день он провел в борьбе с самим собой. Внутри него боролись две его личности. Одна, воспитанная годами упреков и страха перед позором, кричала, что мать права. Что нужно сидеть дома, учить математику и забыть эту историю как страшный сон. Другая, похуистическая и настойчивая, шептала о тепле рук Кадзухи, о его спокойном голосе, который усмирял внутренний ураган, о запахе кленового сиропа, от которого у него просто сносило крышу.

В 17:55 он стоял в зале и смотрел на мать, которая заснула перед телевизором с пустой чашкой чая в руках. Ее лицо, смягченное сном, все равно хранило отпечаток вечной усталости и недовольства. «Позоришь не только себя, но и меня». Эти слова жгли сильнее любого упрека.

Он должен был остаться. Быть послушным сыном. Но тогда он бы предал самого себя. Того себя, который впервые за долгое время почувствовал, что его видят. Не его маску долбоеба и похуиста, а его – растерянного, злого, напуганного омегу.

Скарамучча на цыпочках прошел в прихожую, натянул олимпийку, зашнуровал конвера и, затаив дыхание, вышел из квартиры. Он бежал по лестнице, не в силах остановиться, будто за ним гнались сами призраки его страхов.

Кадзуха уже ждал его. Он сидел на качелях, где обычно все прогуливают уроки, и смотрел на закатное небо, окрашенное в грязновато-розовые тона. На улице было ветрено и пусто. Холодный воздух обжигал легкие при каждом вдохе.

Услышав шаги, Кадзуха обернулся. Его красные глаза встретились с синими. В них не было ни упрека, ни гнева. Лишь вопрос и та самая, сводящая с ума, спокойная уверенность.

– Ты пришел, – констатировал он. Просто. Без эмоций.

– Я ненадолго, – сразу огрызнулся Скарамучча, скрестив руки на груди. – Говори, что хотел.

Кадзуха внимательно посмотрел на него, и Скарамучча почувствовал, как под этим взглядом его злость, которую он копил в себе несколько дней, начинает медленно растворятся в этом осеннем ветре.

– Как ты? – тихо спросил Кадзуха.

Этот простой, дурацкий вопрос застал его врасплох.

– Как я? – Скарамучча фыркнул. – Отлично! Просто заебись! Мать чуть не захуярила, называет подстилкой, посадила под домашний арест, жизнь превратилась в ад. А как же иначе?

– Я спрашиваю о тебе, – мягко повторил Кадзуха. – Не о том, что происходит вокруг. Тебе больно?

Скарамучча сжал кулаки. Ему хотелось закричать, разбить что-нибудь, обрушить на этого спокойного придурка всю свою ярость и боль, которые он чувствовал последнюю неделю. Но вместо этого из него вырвался сдавленный вздох.

– Конечно, больно! – почти выкрикнул он. – Она... она говорила такие вещи... А ты... ты просто ушел тогда!

Впервые он озвучил это. Ту детскую, несправедливую обиду, которая сидела в нем все эти дни.

– Ты сказал мне уйти, – напомнил Кадзуха. – Я сделал то, о чем ты просил. Не для того, чтобы бросить тебя. Чтобы не усугублять.

– Она сказала, что ты... что ты используешь меня. Что все альфы такие. Что ты найдешь себе другую игрушку и бросишь меня.

Кадзуха помолчал, вглядываясь в его лицо.

– А ты что об этом думаешь? – наконец спросил он.

– Я не знаю! – взорвался Скарамучча. Слезы, которые он так тщательно сдерживал, предательски выступили на глазах. Он смахивал их тыльной стороной ладони, злясь на свою слабость. – Я не знаю, чему верить! Она моя мать, она прошла через это... А ты... ты...

Он не смог договорить. Кадзуха сделал шаг вперед. Затем еще один. Он медленно приблизился, давая тому время отпрянуть, но Скарамучча замер на месте, будто парализованный.

– Я не такой, как те альфы, о которых говорила твоя мама, – тихо сказал Кадзуха. Они стояли так близко, что Скарамучча чувствовал феромоны. Те самые феромоны, по которым он так соскучился. – Я – это я. И мне... страшно. Когда я вижу, как ты страдаешь, и не могу помочь. Когда ты отдаляешься, мне кажется, что я просто сойду с ума.

Скарамучча смотрел на него широко раскрытыми глазами. Он слышал стук собственного сердца в ушах. Эти слова были проще и честнее любых клятв.

– Но что нам делать? – прошептал Скара. – Она никогда не примет этого. Никогда.

– Мы не должны ничего делать прямо сейчас, – ответил Кадзуха. Его рука медленно поднялась, и пальцы едва коснулись щеки Скарамуччи, смахивая слезу. – Нам не нужно никому ничего доказывать. Мы можем просто... быть. Тайно. Если ты захочешь.

Это было так просто и так сложно одновременно. Жить в двух мирах. В одном – быть примерным сыном для матери, чей мир черно-бел и жесток. В другом – украдкой, как преступник, цепляться за это хрупкое, теплое чувство, которое делало его жизнь выносимой. Скарамучча закрыл глаза, прижавшись щекой к ладони Кадзухи. Его запах обволакивал, успокаивая бушующий внутри шторм. Скарамучча не понимал только одного. Все эти шестнадцать лет, Эи было все равно, но почему-то сейчас её начала заботить дальнейшая судьба сына.

– Я не хочу терять тебя, – признался темноволосый вполголоса. – Мне было так хуево эти дни.

– Ты не потеряешь, – так же тихо пообещал Кадзуха.

Он не стал целовать его. Просто стоял, держа его лицо в своей руке, пока ветер трепал их волосы, а город загорался вечерними огнями где-то рядом, далеко-далеко, в другом мире, полном правил и осуждения. Здесь же, были только они двое, и этого было достаточно. Скарамучча глубоко вздохнул и открыл глаза.

– Ладно, –прошептал Скара.– Тайно, так тайно. Но если ты кому-то распиздишь, я тебя прибью.

– Даже Хэйдзо? – Уголки губ Кадзухи дрогнули в едва уловимой улыбке.

– Он исключение.

***

Идя домой, к своей новой обычной жизни, к строгой матери и скучным учебникам, Скарамучча чувствовал, как в груди у него разливается что-то теплое, непонятное для него самого. Быть может, мать и была права насчет всего мира. Но она была не права насчет Кадзухи. И сейчас Скарамучче было достаточно этой одной, единственной правды.

Тихо открыв дверь, он надеется, что Эи спит, но, как обычно с ним происходит, всё идет через пизду. Женщина стоит в дверном проеме между залом и прихожей, смотря на Скару странным взглядом.

– Мне твой классный руководитель звонил.

– И что? – выдавил он.

– Твой классный руководитель. Кавех, кажется? – произнесла она с нарочитой медлительностью, растягивая слова и наслаждаясь его паникой. – Вежливый такой, интеллигентный. Поинтересовался твоим самочувствием. Сказал, что ты пропустил несколько дополнительных занятий по математике, на которые записывался. И что заметил – ты в последнее время выглядишь подавленным. Спросил, все ли у нас в порядке дома.

– Я не знал про занятия, – пробормотал он, понимая, насколько слабо и неубедительно это звучит.

– Ну занятия это одно, – холодно продолжила Эи. – Он сказал, что очень переживает из-за тебя. Думает, что ты такой подавленный после того, как свой вторичный пол узнал.

Земля под ногами Скарамуччи начинает терять свою твердость, а стены плывут. Она всё узнала.