Fell In Love With a Girl

The White Stripes — Fell In Love With a Girl

Утро. Желтые лучи проникают в маленькую комнату, ощупывая разбросанные вещи. Стаканчик из Starbucks лежит рядом с томиком манги, на который опирается учебник английского языка. Солнечные блики танцуют на глянце журналов, а бежевый мишка лежит в обнимку с черной футболкой, уставившись на край лоскутного одеяла. На кровати кто-то ворочается, подушка валится вниз. За дверью, увешанной плакатами, слышатся шаги, затем следует стук, двигается ручка — заперто. После недовольного вздоха шаги исчезают. 

Время идет... 

Глаза с плакатов осуждающе смотрят на кровать. Из необъятного комка-одеяла выглядывает рука с золотыми звездочками на ногтях. Внезапно тишина прерывается — звенит красный будильник. От его вибрации контейнер киндер-сюрприза падает вниз. Слышится приглушенный стон, пальцы вздрагивают — внутри пуховой кучи зарождается жизнь.

Будильник продолжает настойчиво бить тревогу. Рука подскакивает, тянется к тумбе и не находит нужный предмет. Ладонь торопливо хлопает по баночкам с лаком, роняя их на пол, но не может добраться до источника омерзительного звука.

Следом из-под одеяла появляется светлая грива: пряди путаются между собой, образуя хаос из кудряшек. Обладательница пышной шевелюры активно вскидывает голову в попытке разглядеть «пузатого монстра». За кудряшками виднеется глаз с сизой радужкой. В одно мгновение рука преодолевает заветное расстояние — будильник пикирует на пол, слышится последний «дзыньк!», и он замолкает. Голова вновь прячется под одеялом. Время идет...

***

Этим утром Нара приготовила блинчики. Еще теплые конвертики остывают на тарелке рядом с пустым стаканом и коробкой апельсинового сока. Сама Романова курит, опираясь на подоконник: лямка ее белой майки сползла с плеча, прикрыв часть татуировки; пальцы с длинными ногтями зажимают сигарету, а темные глаза разглядывают в окне силуэты.

Соседи проходят мимо, не обращая внимания на опавший куст сирени, за которым прячется Наргиса. Все спешат по делам: школьницы с разноцветными рюкзаками, их папы с дипломатами, студенты — спешат все, кроме одного старичка, который вышел на утреннюю «охоту».

Его коричневый плащ на согнутой спине достигает земли, широкополая шляпа едва прикрывает облысевший затылок, большой нос держит оправу очков, а глаза оперативно выискивают «добычу». Найдя нужный предмет, старичок поправляет очки, убеждаясь, что перед ним жестяная банка, и торопливо цепляет ее палкой с клешнями, сбрасывая отходы в разные сумки: одна для железок, другая для пластика, третья для игрушек, оставленных на детской площадке. Дедка называют барахольщиком. Благодаря его стараниям двор всегда прибран, а дети находят свои игрушки или берут ненужные из квартирки номер десять, где обитает чудной житель.

Это Нара подарила ему клешню. Она не хотела, чтобы старик портил свою и без того косую спину. На ее губах появляется улыбка. В муниципальном плане с домом все в порядке, несмотря на обвалившуюся штукатурку, — дворники заглядывают к ним часто, но Иннокентий Иванович просто имеет необычное хобби, а после работы отдыхает на лавочке, листая газеты. Кажется, что их теперь пишут только для него.

Романова провожает старичка веселым взглядом, а позади нее разверзается буря: из комнаты в коридор выпрыгивает девчонка в безразмерной футболке.

— Я опаздываю!

Топот ног исчезает в ванной.

— Как всегда... — меланхолично замечает Нара, лениво затягиваясь сигаретой.

Топот повторяется из ванной в комнату, оттуда следует укоризненное:

— Почему ты меня не разбудила?!

— Я будила, — с неизменной меланхолией отвечает Романова, сбрасывая пепел.

Капризный топот ног слышится уже в коридоре.

— Ничего не помню!

Дверь хлопает, треугольная табличка с надписью «Dangerous» падает. Нара тушит сигарету, медленно покручивая фильтр. Дверь соседней комнаты открывается, и оттуда выходит долговязый мужчина со взъерошенными каштановыми волосами и недельной рыжей щетиной. Не открывая глаз, он сонно интересуется, проговаривая в нос:

— Мне надо на работу?

Следует моментальный ответ:

— Нет.

Мужчина закрывает дверь, рядом открывается соседняя — из комнаты, прыгая на одной ноге, выскакивает девчушка, пытаясь влезть в коричневые колготки.

— Где мой рюкзак?!

— На вешалке.

Топот ног следует туда, уже громче Нара добавляет:

— На другой!

Что-то падает вниз, Романова вздыхает. Девчонка убегает в комнату, хлопая дверью. Тут же открывается соседняя.

— А который час? — интересуется Матвей.

— Иди спать... — шипит Нара.

Он закрывает за собой дверь, и в то же мгновение из соседней комнаты вылетает Маришка: ее руки хватаются за дверной проем кухни, встревоженное лицо наполовину прикрывают нечесаные волосы.

— Ты видела мой бюстгальтер? — светлые бровки дружно хмурятся.

Нара поднимает указательный палец. Маришка вздыхает, и сестры проговаривают вместе:

— Он там, где бросила...

Девчонка срывается с места и через минуты неразберихи вновь забегает на кухню при параде: желтая рубашка совершенно не сочетается с классическими шортами и коричневыми колготками. Сооружение на голове напоминает Пизанскую башню, которая должна быть хвостиком.

— Я нормально выгляжу?

Нара отрицательно качает головой...

— Да блин! — Маришка эмоционально хлопает себя по бедру и с недовольной моськой возвращается в комнату.

— Белое! — орет Романова, — надень белое! И иди завтракать!

— А можно жилетку с нашивками?!

Нара со вздохом закатывает глаза...

Они очень похожи — Маришку всегда признают Наргисе родной: округлые высокие скулы, экзотичные глаза и пухлые губы с тонкой носогубной складкой. В свои шестнадцать Саитова младшая эмоциональна и капризна — все время витает в облаках. Старшей сестре, привыкшей к ее беззаботности, остается только гадать, когда чудовищный переходный возраст схлынет, и у девочки появятся взрослые интересы. Но весь ее мир простирается не дальше барабанной установки, дурацких мультфильмов, комиксов и музыки. От инфантильности есть только одно лекарство, которое Маришке пока не знакомо.

Нара прикрывает окно, вспоминая Эрика, — сегодня он обещал заглянуть в гости.

Маришка выскакивает из комнаты в белой блузе, но джинсовая жилетка с нашивками из лэйблов всевозможных групп сбивает классический стиль. Ее торопливые ножки бегут в прихожую. С кухни доносится сердитое:

— Сначала поешь!

— Но я опоздаю!

— Сейчас же!

Следует эмоциональный вздох, руки возвращают куртку на вешалку. С мукой и выпяченными, как у ребенка, губами Маришка идет по коридору, затем грузно валится на стул. Но на ее лице мгновенно сияет довольство от вида блинчиков. Пальцы закладывают сочень в рот. Девчонка пытается говорить и жевать одновременно:

— А варе-йе есть?

— Сначала прожуй.

Нара ставит баночку на стол возле тарелки, глаза Саитовой блестят в восхищении, а губы расползаются в улыбке.

— Клубничное!

Пока Маришка торопливо пытается съесть больше, чем в нее может влезть, сестра позади прибирает пушистые волосы.

— Надо бы тебя подстричь...

Тут же осушенный до дна стакан ударяется о стол. Маришка подскакивает, вспоминая, что первым уроком математика, а она опаздывает на метро...

***

Из первого подъезда, хлопая железной дверью, вылетает девчонка в зеленых кедах, пытаясь на ходу застегнуть замок куртки. Ее руки автоматически накидывают на голову наушники, поправляют валики, пока она пробегает вдоль детской площадки.

— Здрасте, дядь Кеша!

Старик Иннокентий отрывается от газеты, кивая в след убегающему подростку. Пальцы Саитовой тем временем выискивают любимый плейлист, и, наконец, разносится долгожданный голос Джека Уайта...

Под гром песни Маришка набирает скорость, не дожидаясь светофора, перебегает зебру и, провожаемая сигналами авто, без оглядки исчезает перед встречными лицами; бежит возле ограждения новостройки, сворачивая за угол, там подпрыгивает, чтобы хлопнуть по столбу фонаря, и тут же спешит дальше, разгоняя прохожих, а на черной краске остается белый стикер с ее никнеймом. Пару минут она лавирует через толпу — из стороны в сторону подпрыгивают белые волосы, сияют чистые глаза.

Вскоре виднеется вход в метро, а там пора остепениться — слишком людно. Но по лестнице девчонка спускается быстро, пока очередная песня сменяется на «Sabotage» Beastie Boys — ну разве можно устоять под такой трек? В вагоне Маришка притопывает ногой, обращая на себя внимание. Две станции пролетают мимо, и она выбегает, сворачивая у высотки, пробегает аккуратный дворик с зеленым кортом и за очередным поворотом видит серое крыльцо.

В здание школы Саитова заходит под противный треск звонка, торопливо сбрасывает в гардеробе куртку, со счастливой улыбкой приветствует вахтершу, снимая наушники, и слышит в спину тихое:

— Опять эта ненормальная.

Улыбка мгновенно сползает с лица. Ну, здравствуй школа.

***

С самого утра солнце сжигает под собой сугробы, с веток сосен попеременно падает капель, птицы возносят хвалу теплой погоде, а в белом двухэтажном доме начинается новый день...

Дверца шкафа открывается с противным скрипом. Перед взором предстают две параллельные полки — на одной аккуратные стопки с одеждой, на другой все запихано как попало. Карие глаза прищуриваются, губы поджимаются — этот вид Саве не нравится.

После неодобрительного вздоха он хрипло замечает:

— Ты пробовал складывать вещи аккуратно?

— Что?! — орет Эрик с компьютерного кресла, пытаясь перекричать звук в наушниках.

Звучит что-то тяжелое — металл прерывается стрельбой. Цимерман кривится, прикусывая кончик языка. На столе до сих пор лежит открытая тетрадь с домашкой.

— Ты что-то сказал?! — Эрик оборачивается, но в него тут же стреляют, — scheiße!

Дверца резко захлопывается. Сава чувствует, как в нем копится раздражение, объяснить которое он не может. Эмоции взрываются, брови и нижняя челюсть мелко дрожат, он сдерживает очередной вздох и, собравшись, снова открывает шкаф.

Из коридора тут же доносится голос Георгия:

— Внимание! Готовность десять минут. Время пошло!

— Сейчас, — отзывается Савелий, потянувшись к полкам.

Он осматривает одежду, с энтузиазмом подбирая прикид, но не находит среди гардероба чего-то особенного. Пока шарится, невольно касается свисающего рукава кофты Эрика, пытаясь всунуть его на место, — в итоге вся смятая куча с полки валится ему под ноги. Сава со вздохом наклоняется, подбирая вещи.

— Мы в школу опоздаем. Из-за тебя, — ворчит он с досадой.

— Да! — восторженно отзывается Эрик, празднуя победу. 

Опомнившись, он вспоминает, что все еще в домашнем, спрыгивает со стула, отчего наушники мгновенно слетают с его плеч. 

— Я сейчас! — он бочком огибает Саву, касаясь его плеча, и спешит в ванную.

Емельянов оглядывается с укором, а после, подобрав очередную вещь, замечает на полу ярко-оранжевую толстовку с капюшоном — она тут же оказывается в руках. На ее рукавах черным шрифтом написано: «Busy nothing». Темные брови дружно подпрыгивают, одобряя находку. Сава смотрит на кучу под ногами и решает оставить все как есть. Эрик тем временем тихонько прикрывает за собой дверь, с коварной улыбкой наблюдая, как братишка снимает футболку, затем мгновенно преодолевает расстояние и обхватывает его мокрыми руками.

— Какого...?! — Сава тут же выворачивается, хлещет Эрика кофтой, но тот лишь смеется.

От его сияющих глаз Емельянов отворачивается, замечая:

— Оденься.

Эрик в одном белье и носках тут же принимается подбирать одежду, после, оправляя ворот футболки, замечает, как Сава подгибает до локтей рукава его толстовки.

— Тебе идет.

Емельянов оглядывается с улыбкой: «Я знаю». Эрик усмехается.

— Забираешь у меня все вещи, — он подходит ближе, касается его плеча, но Сава мгновенно отстраняется — уходит, оглядываясь только у двери.

— Пошли.

В его взгляде печаль. В последнее время Эрик часто ее замечает, но, не понимает, откуда она берется, скидывая все на плохое настроение, которое, конечно, он обязан поднять.

***

Столешница парты была вымыта тысячи раз, однако кто-то упрямо повторяет прежние рисунки — цветочек, сердцевиной которому служит шляпка болтика, молнии-зигзаги и человечек в углу с учебником и двумя точками вместо глаз. Из его рта вырывается облачко с вопросом: «Пошалим?». И шалости повторяются. Маришка с улыбкой водит пальцем по волосам человечка. Она не знает автора, но предполагает, что это кто-то из параллели.

Это ее парта на уроках физики — самая последняя в ряду. Перо ручки касается шероховатой поверхности и тихонько скребет рисунки под равномерный говор учителя. Джинсовый пенал отлично прикрывает тайные подвиги. Наконец три маленькие звездочки занимают родное место. Маришка никогда не интересовалась, кто этот тайный искуситель-художник. Может, он ленивый гений, который вместо конспектов подстегивает всех рисовать на партах. А может, такой же аутсайдер, как она?

Саитова не любит физику так же, как и химию. Кажется, что все звучит просто, но на деле, раскладывая одну формулу, получаешь три, и голов у этой «гидры» столько, что все не отсечь. Женя не любит физику тоже. Он сидит за последней партой соседнего ряда и что-то рисует в тетради. Высокий и крупный, он всегда зависает на последних местах, потому что другим мешает его большая спина. Одноклассники задирают его из-за лишнего веса и молчаливости, как будто им неудобно само существование Липнева, но за долгие годы парень привык к насмешкам и стойко их игнорирует.

Маришка знает это чувство, когда тебя кажется «много» для всего класса; когда смотрят свысока или с презрением; когда подшучивают открыто или за спиной и всегда замечают неудачи вместо успехов. Таковы правила девятого «А». Она могла бы давно перевестись в другой класс, и мысль об этом посещала не раз, — может, там — в другом месте, будет лучше? Но время проходит, а Саитова не рискует, боясь в очередной раз не прижиться.

Ей иногда кажется, что все не так плохо, — это не плохо, когда тебя игнорируют или не считаются с твоим мнением; плохо, когда не с кем поделиться впечатлениями о поездке. Но рядом всегда есть Женя — большой и молчаливый, с наушником в одном ухе и с таким же здоровым аппетитом к музыке, как и к еде.

Во время проверочной работы с последних парт слышатся шепотки:

— ...И они играли у них на разогреве... а потом Матвей пригласил меня из-за кулис, представляешь? Как и обещал! — последний возглас был слышен нескольким партам, пара девчонок оглядываются.

— ...Мы сыграли мою любимую!... и все аплодировали и даже свистели, представляешь?!

Снова кто-то оглядывается, Маришка замечает это и мигом прикрывает свою восторженную улыбку тетрадью. Марина Васильевна запоздало стучит ручкой по столу, строго проговаривая:

— Тишина в классе.

Саитова смотрит на ее тугой пучок, замечает, что глаза под узкой оправой очков направлены в книгу, и успокаивается, — выговор не адресован конкретно ей. После она бросает взгляд на расчерченное поле задачки с формулой во главе. Это закорючка — плотность, это — скорость... И как они оказались в одном месте? Придется перечитать учебник. Маришка хмурится, глаза бегают по строчкам. Задачка в два абзаца остается загадочной.

— Так, кто играл-то? — доносится приглушенный шепот справа.

Саитова окидывает Женю удивленным взглядом, хочет воскликнуть: «Конечно же мы!», но соображает, что речь идет о группе, давшей концерт.

— А! Callboy. Уй! — она прикрывает наспех рот, ее фенечки на левом запястье взволнованно прыгают, серо-голубые глаза катятся наружу. Она что, сказала это вслух?!

— Тишина в классе! — настойчиво повторяет учитель, отрываясь от книги, и смотрит прямо на последние парты.

По классу бродят смешки. Маришка поджато улыбается и замечает, как с третьей парты оглядывается Настя Никифорова: ее темные пряди свисают под прямым углом, глаза прищурены, на лице насмешка. Она терпеть не может Маришку, а Маришка терпеть не может ее. В пятом классе они были подругами, но в средней школе что-то явно пошло не так. Когда друг знает твои секреты и слабости, а после высмеивает их при других, то это не друг — это заклятый враг, которому Саитова не может дать отпор — ей все еще обидно. Может быть, это изначально и не было дружбой?

***

На уроке истории очередной самостоятельный разбор. Грифель карандаша стучит по раскрытой тетради, ладонь прижата к щеке, серая челка прикрывает глаз, другой в туманном полудреме — Эрик раскрывает в мыслях дзен.

Сегодня он один. На соседнем ряду Катя и Белка смотрят видео, прижимаясь друг к другу. Где-то на передних партах Алина шушукается с подругой. Все разбились по парочкам, и только один тоскливый взгляд прыгает в поисках поддержки, которой нет.

Тишина...

Кто вообще придумал целыми днями сидеть в школе? Цимерман со вздохом ложится на парту, выставляя перед носом смартфон. Большой палец листает новостную ленту. Шум в классе усиливается, видимо, учитель ушел.

Пара новых песен скрывается в закладках, какие-то истории каких-то знакомых, смешные картинки — сплошная чепуха социальной сети. От скуки он лезет в сообщения, листая переписки в поисках собеседника. Постепенно сознание включается — какая-то деталь изменилась. Эрик поднимает голову, всматриваясь в круглую аватарку, — разве здесь должно быть фото? Через мгновение он уже на странице Савы.

«Ну надо же...» — Эрик удивленно пучит глаза.

Профиль Савы затемнен на фоне окна, волосы прикрывают половину лица, взгляд направлен в сторону — довольно скромно, однако поставить собственное фото — уже прогресс. Не похоже на селфи. Цимерман ложится на парту, представляя, как сделали этот кадр: со стороны, исподтишка, с его телефона или с чужого? Потом, видимо, ему понравилось...

«Ну да... лица практически не видно», — Эрик улыбается, но тут же хмурится — на этой фотографии Сава кажется совершенно другим. Внутри зарождается щемящая тоска — эта странная грусть накатывает всегда, когда он так далеко от него.

Внезапно появляется значок сообщения. Он пишет ему...

Спасибо — далее следует стикер-смущение.

Эрик пытается вспомнить, за что Сава может быть благодарен, но догадка приходит в виде фотографии: в руке конфета Snickers, позади открытый зев рюкзака с оранжевой толстовкой. Все верно — Эрик спрятал шоколадку в один из карманов.

Довольная улыбка расползается на лице, он укладывает голову на руку, обдумывая, какое прислать сообщение. Думает слишком долго, скорее наслаждаясь чувствами, чем планируя ответ. От припудренных счастьем мыслей отвлекает незнакомый объект в серой юбке.

— На уроке спим, Цимерман?

Противно тянется «н». Эрик куксится, отворачиваясь к окну.

— Уходи, бабайка.

Класс наполняется хохотом.

***

Во время обеда в столовой царит жужжащий гвалт, ребята кучкуются вокруг столиков, попутно прихватывая свободные стулья. Каждый сидит в привычной компании, свободных мест становится меньше. Возле прилавка зависают две знакомые фигуры.

— Мм... Что брать будешь? — тянет Маришка, вдумчиво разглядывая на подносах сдобу, ее указательный палец легонько стучит по губам. Со стороны кажется, что Саитова разгадывает сложную задачку.

— Сосиску в тесте, — ровно отвечает Женя, его взъерошенный ежик на макушке теряется в вышине. Слишком высокий, он вновь выделяется в толпе и чувствует себя неловко.

— Точно! — глаза Маришки мгновенно сияют, — сосиска в тесте! Или котлета в тесте? — ее решительность сходит на нет, взгляд мечется от синего подноса к красному, — Или сосиску? Или котлетку? — она хмурится, выпячивая губы, и в нетерпении притопывает ногой. — У-у, как сложно!

Наступает их очередь. Пока Маришка рассуждает, Женя тянет карточку буфетчице.

— Две сосиски, пожалуйста.

Они садятся в сторонке напротив буфета. Столики периодически освобождаются и занимаются новыми лицами. Солонка и перечница, как достояние каждой столешницы, кочуют из рук в руки. Царит та идиллия сытости и ленивых разговоров о предстоящих экзаменах/зачетах, о плохих учителях/хороших, иногда звучат шепотки о любви — столовая полна суеты.

Маришка заворачивает булочку в салфетку, словно кутая в нее ребенка, и осторожно кусает. Она не любит, когда масло попадает на пальцы, или хуже — жирными пальцами коснуться чистой поверхности! — от этого ее бросает в жар. Поэтому Саитова тщательно вытирает руки, прежде чем взять стакан. Возможно, эта излишняя чистоплотность связана с криками сестры и невольно закрепилась в привычку.

Во время трапезы люди расслабляются и удары вроде:

— Отличная жилетка, пудель!

...становятся неожиданностью.

Маришка вздрагивает, обращая внимание на одноклассниц. Три подруги занимают столик возле них. Фразу бросила Ксения — ее светлые волосы пушатся ничуть не меньше, чем у Саитовой, она высокая, худощавая, и девичьи шмотки смотрятся на ней не к месту.

Маришка поправляет джинсовую жилетку, чуть вскидывая подбородок, — ей нравятся эти разноцветные нашивки, круглые клепки и крохотные железные звездочки возле воротника. Насмешка кажется ей глупой, она давно поняла, что Ксюша попросту завидует ее фигуре, ведь короткая жилетка едва может сойтись на груди. Поэтому не обращает на нее внимания, непринужденно возвращаясь к разговору:

— Этот новый альбом просто бомба! Ты слушал? Классно, скажи! Мне не очень нравится электроника, но здесь неплохо. А Эрик обожает такую обработку, — Саитова закатывает глаза, — неудивительно! Он сразу оценил, когда я сбросила плейлист...

Маришка щебечет о последних новостях, не ожидая ответа от молчаливого друга, но смешки и взгляды за столом позади сбавляют пыл. Саитова зажимается, чувствует себя лишней, и стоит ей подняться из-за стола, окончив трапезу, как мимо вновь проходит неприятная стайка во главе Насти, — та, оборачиваясь, насмешливо замечает:

— Тебе не стыдно говорить о других парнях в присутствии Жени? — черные глаза косятся на Липнева, — он ведь ревнует!

Девчонки позади дружно смеются. Маришке противно от прозвучавшего тона и оттого, что задевают чувства ее с Женей дружбы.

— Мы только друзья, — твердо замечает она, но находит в глазах напротив жестокий блеск.

— А у него ты спрашивала? — продолжает Никифирова, поворачиваясь к Жене, — он наверняка не прочь тебя полапать.

Липнев тут же поднимается, хмурится, не отвечая, вставляет второй наушник в ухо и уходит из столовой. Маришка понимает его чувства — они, правда, всего лишь друзья, и такие подколы ранят сильнее, потому что доказать это задирам невозможно.

Все, что интересует таких девчонок, как Настя, — лишь шмотки, парни и тусовки. Но больше всего она любит оскорблять и смеяться над чувствами других. Саитова не замечает, как сжимает кулаки, выслушивая очередные гадости в спину друга. Она хочет ударить обидчика, но боится в очередной раз расстроить сестру и терпит свой гнев, расслабляя пальцы.

Когда гвалт из насмешек стихает, Маришка тихо замечает:

— Ты донимаешь нас, потому что завидуешь, — троица удивленно косится на нее, а Саитова продолжает: — Ты завидуешь, потому что никогда не узнаешь, что такое настоящая дружба. Завидуешь, потому что я кажусь тебе лучше, добиваюсь лучшего, а ты никогда так не сможешь.

После паузы Анастасия вежливо уточняет:

— Завидую? И чему, по-твоему? — она приближается с усмешкой, — твоей семье? — и где она? Ты живешь с сестрой, потому что никому не нужна такая идиотка, как ты! Или я завидую твоим музыкантам-друзьям? — Никифорова улыбается, взмахивая рукой, — да ты просто мнишь себя особенной, а на самом деле — просто никчемная обезьянка с тарелкой!

Настя подходит, смотрит на Маришку исподлобья, та судорожно вздыхает. Все происходит в считанные секунды: она толкает бывшую когда-то подругу. Настя отшатывается, опираясь на девочек, смотрит с гневом, а после моментально хватает со стола стакан, выплескивая его содержимое на Маришку. Белая блузка моментально становится оранжевой из-за сока. От неожиданности Саитова испуганно вздыхает.

— Тебе надо остыть, пудель, — замечает Настя.

И разверзается буря...

Маришка едва ли вспомнит, как ее острые ногти оказались в темных прядях Никифоровой, пытаясь их выдрать. Настя ударила ее в живот, Маришка ответила тем же. Разняли их только буфетчицы...

***

Кабинет дирекции состоит из двух помещений — обширной комнаты с круглым столом, в котором проводятся планерки и заседает директор, и проходного кабинета перед ним, принадлежащего заведующей. Здесь возле стены располагается мягкий уголок, в углу растет пальма, посередине стол в цвет белой древесины, на котором стоит коробка с бланками, а вдоль стены расползся шкаф с классными журналами и папками. Эрик хорошо знает это место — здесь его отчитывали чаще всего.

Оксана Петровна отстраняет прозрачную дверцу из коричневого стекла и ставит на полку тяжелую папку с бумагами, еще три остаются в руках Эрика.

— Сколько можно? — устало вздыхает она, поворачиваясь за следующей папкой, — оставь учителей в покое.

— Она первая начала, — ябедничает Эрик.

— Вот как? — Оксана вздергивает бровь. Цимерман угадывает в этом жесте черты Савы, оттого смущенно улыбается, повесив нос. — И чем же тебе не угодила Лариса Геннадьевна?

— Своим рождением? — Эрик скалит клычки, но встречает укоризненный взгляд.

Оксана забирает последнюю папку.

— А мне за тебя краснеть.

Эрик тихонько ретируется в сторону двери, но очередная фраза застигает врасплох:

— Значит, молодой человек, сегодня едем домой вместе.

— Что?! Нет! — Эрик тут же разводит руками, оживленно убеждая: — У нас с Савой важный день. Я не могу его пропустить!

— О чем ты? — прищуривается Оксана Петровна.

— А... Не могу сказать, — Эрик поджимает губы, видит открытое подозрение и продолжает бой: — Мы должны быть вместе и приедем вместе. Даже не поздно. Обещаю!

Оксана вздыхает, но Эрик с нетерпением перебивает:

— Ну пожалуйста, мам!

На секунду в голубых глазах застывает удивление, оторопело Оксана Петровна говорит:

— Ну, хорошо. Идите.

— Класс! — встревоженность Эрика мгновенно сменяется восторгом, он спешит к двери, оглядывается, весело щелкая пальцами. — А я тогда приготовлю ужин!

— Это угроза? — оборачивается Оксана, но Цимерман младший исчезает, лишь бурный топот убегающих ног слышится в коридоре.

Оксана счастливо вздыхает, прижимая к груди папку. Впервые Эрик назвал ее мамой и, кажется, сам того не заметил. «Надо быть с ним строже», — напоминает она себе, но перед этой лучистой улыбкой устоять невозможно. В Эрике азарт умело сочетается с обаянием. В такие моменты он напоминает отца.

Оксана убирает папку, закрывая стеклянную дверцу. Сегодня действительно важный день — пора сообщить мальчикам неожиданную новость.

***

Маришка возвращается домой рано с красными от трения глазами и горечью обиды. Она терзает в коридоре волосы, теряя очередную резинку, смотрит на свое отражение, замечая в нем обиженного ребенка. Конечно, она никому не расскажет о происшествии, но ведь сестра узнает все от классного руководителя. Маришка закусывает губу, обдумывая, чем драка в столовке может обернуться ей на этот раз.

В своей комнате Саитова рывком снимает рубашку, срывая две пуговки, которые и так приходилось зашивать на груди; падает на колени, рассматривая на белой ткани оранжевое пятно. На глазах появляются непрошеные слезы, они срываются вниз, тая на испорченной вещи. Маришка отирает их запястьем, шмыгая носом, а после решительно отбрасывает блузку.

Она не умеет сдаваться под натиском обид, сможет перетерпеть это в очередной раз. Но внезапно ее посещает смута.

Что если Настя права?

Что если все, чем она живет, только иллюзия?

И друзей у нее на самом деле нет...

От этих мыслей девчонка горько усмехается. Чему ей верить? Что для нее действительно важно? Она знает только один ответ.

Маришка надевает любимую футболку, домашние шорты и спешит в гостиную, где ее дожидается барабанная установка. Пальцы крепко сжимают палочки, стопа ложится на педаль — на голове наушники с очередным треком. И вот трещит тарелка со старой вмятиной, нога заводит ритм, проворные руки молотят свою партию, вторя музыке. Только сейчас, удар за ударом, она чувствует, как возвращается к жизни — нет плохих мыслей, только свобода!

Саитова играет, не замечая, как тянется время. Усталость ноет в коленках и локтях, немного тянет поясницу, но она продолжает упорную перкуссию. Дверь комнаты открывается. Но музыка затмевает глаза, сестра продолжает привлекать внимание, и, увидев ее, Маришка сбивается: рука ошибочно сдвигается в сторону, палочка ударяет не по той поверхности — шипит тарелка, нога соскальзывает с педали.

— Блин!

— Маришка! — сердится Нара.

Саитова стягивает наушники, испуганно вздыхая. Сейчас ее будут отчитывать? Но Нара улыбается.

— К нам гости.

С этими словами Романова исчезает, еще пару секунд сизые глаза разглядывают незамысловатый орнамент на обоях в коридоре и, наконец, из-за дверной опоры показывается знакомая челка.

Эрик опасливо заглядывает в комнату, словно там притаился хищный зверь. Чутье не обманывает: Маришка мгновенно подскакивает, палочки падают вниз. Цимерман быстро прячется, оглядываясь на прихожую, где возле шкафа разувается Сава.

Со вздохом он делает шаг в комнату, сдаваясь на растерзание, и на него тут же налетает блондинка, утыкаясь носиком в грудь и сжимая руками в попытке раздавить. Она неустанно щебечет, и поток ее слов сливается в одну кашу:

— Эрик,ятакрада,чтотыприехал,почемутебятакдолгонебыло???тысмотрелтовидео,чтояотправила???тыпредставляешь,яисполнилатупартию...

Тем временем Цимерман кривится, пытаясь буквально отлепить от себя девушку. Его попытки не венчаются успехом, и уже с грубым тоном он восклицает:

— Да отпусти ты меня!

— А! — Маришка отступает, — я скучала!

Ее речь обрывается тремя пальцами, подставленными к губам.

— А сейчас тихо и без паники... — предупреждает Цимерман.

Саитова хлопает ресницами, за спиной Эрика появляется незнакомое лицо. Карие и серые глаза встречаются. Сава тут же отворачивается, чувствует, что начинает краснеть. Маришка замирает, приоткрывая рот, делает шаг вперед, но Эрик перегораживает путь, выставляя руки.

— Давай договоримся... — начинает он таким тоном, словно уговаривает ребенка, — руками не трогать!

Маришка кивает с поджатой улыбкой, Эрик расслабляется, и девчонка тут же прорывается вперед, вытягивая руку. Цимерман стойко сдерживает натиск.

— Привет! А ну пусти!

— Сава, беги!

Емельянов вжимается в стену, как ощетинившийся кот, наблюдая, как двое не совсем умных, по его мнению, ребят копошатся в дверном проеме. Его брови дружно складывают над переносицей морщинку. Естество хочет бежать, только куда?

Маришка резко наклоняется, тычком ударяет Эрика под ребра — годы практики, и она знает все его слабые места; прорывается сквозь осаду, чтобы наткнуться на две выставленные ладошки ну очень красивого мальчика! До которого только сейчас доходит, отчего блондинку кличут чудовищем.

Так они и замирают напротив друг друга. Порыв Маришки обнять незнакомца стихает, только грудь вздымается, а восторг на лице окончательно смущает Емельянова. Эрик тут же прикрывает его собой, но блондинка действует быстро, хватая выставленную ладонь, и начинает упорно ее трясти.

— Мне Нара о тебе рассказала! Рада знакомству!... — она с восторгом глотает слова.

Эрик обхватывает ее запястье и руку Савы, пытаясь их разнять.

— Отпусти его!

— Это почему это?!

— Да потому что я так сказал!

Он грубо тянет на себя руку Емельянова, Маришка дергает ее в ответ, отчего Сава выкрикивает:

— А я вам не мешаю?!

— Ну-ка марш за стол! — орет с кухни Романова, прерывая акт знакомства, и, покачивая головой, оставляет последнее слово за собой: — Детский сад.

***

На белой столешнице стоит вазочка с клубничным вареньем, большое блюдо с новой партией блинчиков и три кружки чая: две с коричневым содержимым и одна с голубым нетронутая, для Эрика, а тот отказывается пить. По краям расставлены оранжевые тарелки, одна из которых совсем пустая, Маришкина, а та отказывается есть. Ее локти упираются в столешницу, ладошки обхватывают щеки, а на губах играет придурковатая, по мнению Эрика, улыбка. Ее глаза влажно блестят, разглядывая Саву, который сидит зажатый между стеной и братом, скромно намазывая блинчик вареньем.

— Перестань на него пялиться, — прищуривается Эрик.

Но Маришка стойко его игнорирует и довольно, по-кошачьи, потягивается. Красная капелька сползает с края блинчика, Сава подцепляет ее пальцем и облизывает его, после, замечая пристальное наблюдение, мгновенно отводит взгляд, отдергивая палец от губ. Он чувствует, как к щекам приливает кровь, и расправляет прядь челки, надеясь, что она прикроет смущение.

Эрик переводит взгляд с Савы на Маришку и обратно. Затем наклоняется в сторону, загораживая Саитовой обзор. Его брови подпрыгивают, демонстрируя недовольство.

— Мне не говорили, что ты такой симпатичный, — задумчиво произносит Саитова.

Эта фраза окончательно сбивает моральное равновесие Савы. Он прикрывает лицо волосами, поднимаясь с места.

— Перестань! Такое вообще говорить неприлично! — гневается Эрик.

— И от кого я это слышу? — вскидывается Маришка.

Тем временем Нара возвращается на кухню, встречая по пути Емельянова.

— Куда?..

— Руки мыть... — хрипит он, не сбавляя шаг.

Со вздохом Наргиса встает возле стола.

— Вы оба отстаньте от парня. Даже поесть не дали.

— Это все Эрик!

— Это все она!

Одновременно утверждают ребята, тыча пальцами.

— Матвей через час приедет, — предупреждает Нара, подбирая со стола чашки, и, осматривая затылок Эрика, замечает: — Надо бы тебя покрасить...

— Угу, — кивает Цимерман, продолжая щуриться на Маришку, та прищуривается в ответ — начинаются типичные «гляделки», пока в голову Саитовой не ударяет мысль, которая тут же озвучивается:

— Можем пойти ко мне... Ой! Там же не прибрано!

Она соскакивает с места, направляясь в комнату.

— Я выиграл, — довольно тянет Эрик, оборачиваясь вслед, и замечает, как Маришка застает вышедшего из ванны Саву.

Он неловко жмет выключатель, отвечая скромной улыбкой на искренний восторг. Эрик, вытягивается в коридор, пытаясь расслышать их разговор: Маришка что-то предлагает, Сава кивает, и его тут же утаскивают в комнату.

Эта картина мгновенно взрывает Эрика — он подскакивает с места, удивляя Романову. В нем кипят непривычные чувства злобы и обиды. Но стоит сделать шаг, как Нара возражает:

— Куда?

Эрик оглядывается, тыча пальцем в коридор, пытается связать два слова, но видит на Романовой черные перчатки. Возле нее на столешнице разместились две баночки и глубокая миска с кистью. Поэтому вместо ответа он задает встречный вопрос:

— А может не надо? — уныло вздыхает Цимерман, понимая, что сейчас его будут красить.

— Садись.

С тихим ругательством Эрик возвращается на стул, озираясь на приоткрытую дверь в комнату Маришки. Ему не хочется оставлять эту парочку наедине. Кажется, Нара понимает это.

— Дай ребятам пообщаться. Вдруг подружатся? — она встает позади, разглядывая волосы Эрика.

— А может, я не хочу, чтобы они общались, — тихо цедит он.

Нара обхватывает его подбородок, тянет голову на себя, нависая сверху, и, глядя в глаза, спокойно замечает:

— Ты большой эгоист, Эрик. Знаешь? Учись доверять людям, — она зарывается в его волосы, оттягивая отросшую прядь. Черные, как смоль, корни отросли на пару сантиметров, поэтому сильно контрастируют с серой краской. — Придется попотеть, чтобы тебя обесцветить, — задумчиво констатирует Нара, но Эрик отмахивается и вздыхает, опуская глаза, чтобы не смотреть в сторону проклятой комнаты.

— Потом затонирую, — Нара подходит к баночкам, хватая то одну, то другую, чтобы подобрать компоненты. — Как стричься будем?

— Как обычно, — Эрик жмет плечами, рассматривая в профиле Савы фото, — только челку оставь...

***

На полу как башни возвышаются две круглые болванки с дисками, к ним присоединяется держатель для CD-альбомов. Маришка вытаскивает квадратную коробку, открывает, извлекая из нее диск, со словами:

— Этот с автографом. Матвей провел меня к ребятам за кулисы, просил не приставать, но я не удержалась, — она демонстрирует дугой диск, — а этот купила на концерте Muse, когда они приезжали, — Беллами прекрасен!

Маришка сидит, скрестив ноги, раскладывая на полу свои диски, словно проводит учет нажитых сокровищ. В прошлый раз, когда они с Эриком побывали в этой комнате, Саве бросилась в глаза новенькая стереосистема: она стоит на полке с книгами без единой пылинки, в такой же чистоте содержатся две большие колонки под компьютерным столом, они серебристые с углублением в корпусе под динамики.

— Ты обожаешь музыку, — констатирует он, подбирая диск и разглядывая, как переливается его поверхность под лучами солнца.

Маришка смущенно улыбается, добавляя:

— Могу дать послушать. У меня есть вся дискография Nightwish и Металлики, — она с энтузиазмом бросается к подставке.

— Спасибо, — Сава накидывает диск на болванку.

Маришка ловит в его тоне безразличие.

— Не слушаешь такое?

Сава пожимает плечами, увлеченно собирая диски.

— Мне нравится что-нибудь... постарше? — он бросает мимолетный взгляд на Маришку, которая замирает, приоткрыв рот.

Она щелкает пальцами и предполагает:

— Хэви-метал? Рок-н-ролл? У меня есть альбом Kiss! — она с восторгом подскакивает, вытаскивая с полки очередной альбом, и так же непринужденно падает на пол. На ее губах играет приятная улыбка, а глаза в прищуре кажутся голубыми.

Сава сидит напротив в такой же позе, пытаясь за разговором проанализировать свои чувства. Он впервые общается с девчонкой так долго и может наблюдать за ней открыто. Взгляд цепляют ее острые коленки — такие бывают только у детей, и это единственная детская черта, которая осталась у Маришки. Ее лицо кажется взрослым, силуэт состоит из плавных изгибов, фигура женственная — естественная для девушки. Но Саву беспокоит только одна мысль — он не может принять это...

Когда он смотрит на девчонок, то понимает, что они выглядят иначе. Однако он не способен понять, что в этом такого? — для него они обычные люди, только с иным строением тела. Сава теряется, пытаясь оценить их привлекательность. Раз за разом, бросая взгляд на грудь или бедра девчонок, он искренне не понимает, почему сверстники сходят от этого с ума. Не понимает, почему это должно нравиться, — в его душе царит скупое безразличие.

И сейчас, рассматривая Маришку, он сталкивается с этим чувством вновь. По меркам мальчишек она, должно быть, привлекательная девчонка. Но Сава воспринимает ее речь, поведение и внешность спокойно, словно общается с приятелем, а не с человеком, к которому, по идее, у него должно быть влечение.

Он представляет, какого это — сидеть так напротив Эрика, и смущается своих мыслей: он бы сидел перед ним, как на иголках; нервничал, бросая взгляды, куда не должен; искал бы способ к нему прикоснуться и вызвать одобрение.

Но что он чувствует сейчас? Только странное впечатление несоответствия внешности Маришки и ее поведения. Голос Саитовой остается детским, но сама она не кажется «малышкой»: невысокая, но выглядит старше своих лет, и этот странный контраст с первых минут бросается в глаза.

Сава, прерывая ход мыслей, тянется к альбому. Маришка внезапно замечает:

— Ой, что это? Ожог?

Она заметила след на его пальце от бородавки. От неожиданности рука Емельянова вздрагивает. Он быстро прикрывает кисть, уязвимо отвечая:

— Типа того... — ему неловко.

Но Маришка восторгается даже по этому поводу:

— У меня на спине есть огромный шрам под лопаткой! Прислонилась как-то к раскаленной плите. Хочешь, покажу? Он похож на комету!

И тут Сава понимает, в чем дело — она действительно ребенок. Наивный ребенок во взрослом теле, поэтому ее поведение и внешность настолько не соответствуют друг другу. Это странно и печально, когда твое тело растет намного быстрее тебя, и окружающие ждут взрослых поступков, но ты остаешься собой.

У Савы все было иначе: он раздражался из-за того, что его мудрый голос излагали уста маленького мальчика. Никто не воспринимал его всерьез. Он всегда был старше своих лет, а Маришка, напротив, младше — эта догадка наконец все поставила на свои места. Сава проникается к собеседнице сочувствием и пониманием, потому что знает, какого это — не оправдывать чужие ожидания.

— Не нужно, — он скромно улыбается и все же забирает из ее рук диск, несмотря на стеснение. — Хм... Я слышал только одну их песню, — признается он, рассматривая потертую обложку.

— Правда?! Какую?

— «I Was Made for Lovin' You».

«Я был создан, чтобы любить тебя» — песня американской хард-рок-группы Kiss из альбома 1979 года «Dynasty».

— С ума сойти! — Маришка искренне улыбается. — А ведь она была любимой у нас с Эриком!

Сава бросает заинтересованный взгляд.

— Да. В детстве в загородном доме бабушки мы часто проводили время вместе. Я считала его чуть ли не родным братом! Мы включали всякие диски и дурачились под музыку, — Маришка улыбается, глядя в сторону, ее глаза застилает дымка приятных воспоминаний. Она смеется, продолжая: — Как-то раз мы танцевали на столе под эту песню, представляешь? Вот умора! Эрик тогда навернулся и рассек себе губу. Хорошо, что шрам не остался.

Сава улыбается. Однако Саитова внезапно становится грустной, опускает голову, покусывая губы, и поясняет:

— А потом... Потом он больше не приезжал к нам. Перестал общаться со мной и обидел бабушку, когда она пыталась позаботиться о нем. Он как будто стал совсем другим.

Маришка водит по ковру пальцем, на ее лице отражается все болезненные чувства, которые сложно передать словами. Сава понимает.

— Думаю... ему было больно.

Маришка поднимает глаза.

— Дело не в вас. Просто... — Сава подбирает слова, рассматривая коробку с диском, — ему было очень больно после смерти мамы, и ты... твоя бабушка, и их занятия — все напоминало о ней. А он пытался спрятаться от этой боли.

Эти слова задевают и самого Емельянова — в глазах живо отражаются языки пламени, и странные вопросы вновь терзают мысли. То, что он сам старается спрятать, на мгновение оживает, ранит и снова исчезает внутри. Его пальцы дрожат, он сжимает кисть в кулак, чтобы не выдать волнение, и продолжает:

— Так что... Прости его за это.

Маришка опускает голову, пожимая плечами, легкий румянец появляется на ее щеках.

— Ты странный, — замечает она, после улыбается с задорным блеском в глазах, — наверное, ты счастлив, что вы стали с Эриком братьями? Я всегда мечтала иметь старшего брата, как он...

Маришка продолжает говорить, а в голове Савы на ее вопрос огромные буквы складываются в слово: «НЕТ». Он молчит, понимая, что если скажет это вслух, то не сможет объяснить причину, и только скромно улыбается в ответ.

***

— Зря ты так переживаешь, даже если он ничего не сыграет, Матвей точно за него возьмется.

Нара подхватывает очередную прядь, вымазывая ее краской. Эрик сопит, листая новости, иногда неоднозначно мычит, чтобы дать понять об участии в диалоге, но на самом деле едва ли слушает подругу.

Во время таких разговоров Нара использует особый тон — тон наставника, как будто мудрец учит малыша, как использовать спички. Эрик, распознав эту интонацию, мгновенно отключается: любые нравоучения сводят его с ума. Разве он недостаточно взрослый, чтобы разобраться самому? Но Нара продолжает рассуждать, уверенная, что сможет подарить Эрику частичку своего разума. А он только, покусывая губу, в очередной раз вздыхает, скучая по Саве, — с ним общаться гораздо приятнее.

— ...Без обид, но из вас двоих только он годится на роль старшего брата, — продолжает Нара, Эрик вздыхает. — Да, а чего ты удивляешься? У вас с Маришкой до сих пор детство в одном месте играет, а пора бы взрослеть. Найди себе девушку, в конце концов, — на этой фразе Эрик закатывает глаза со звучным ревом и про себя молится, чтобы Романова сменила пластинку, но та бьет по больным местам: — Ты даже не пытаешься брать на себя ответственность. Вот именно этим вы и отличаетесь — Сава более ответственный, да.

— Да ты что... — стонет Эрик, прикладывая пальцы к виску, и сразу отстраняет их, испачкав в краске.

— Ты и сам не замечаешь, как он на тебя влияет. Потому что он тебе нравится...

Тут Эрика душит паника: учащается пульс, он таращит глаза, издавая неопределенные звуки:

— А...э...мм...

Но Нара продолжает:

— ...И ты подражаешь ему. Это хорошо. Всегда знала, что тебе нужен младший брат. Вот мы с Маришкой, например...

Нара говорит, а Эрик с облегчением выдыхает — она имела в виду другое значение этого слова. Буря миновала, только сердце продолжает неприятно биться. Эрик закусывает губу до крови. Нара права: отношения с Савой действительно его меняют — все, о чем он теперь мечтает, — быть с ним.

Эрик вновь мечет настороженный взгляд в сторону коридора, упираясь в треклятую дверь. В голову лезут неприятные мысли: вдруг Маришка Саве понравится?

***

«...Совсем не нравится», — думает Сава, бросая очередной взгляд на Маришку. Как собеседник она интересная, но ему противно представлять с ней нечто большее.

Маришка лежит на животе перед очередной мангой, болтает ногами в воздухе, упираясь ладонями в щеки.

— ...Эту я привезла из того же магазинчика. Ты бы видел их ассортимент! Столько фигурок и комиксов в одном месте, думала, останусь там на всю жизнь.

Сава фыркает, перебирая аккуратные томики, ему всегда нравились черное-белые новеллы, в отличие от американских комиксов, и он не прочь почитать что-нибудь новое. Но в коллекции Маришки манга в основном для девчонок — экшена нет. Однако его взгляд привлекает знакомая обложка. Сава тут же хватает томик, листая страницы.

— А... ой, это для девочек, — смущается Саитова, наблюдая, как Сава интересуется ее слэш-мангой, — конечно, там ничего такого... — она заметно краснеет, скромно добавляя: — Все за кадром...

Но Емельянов спокойно читает диалоги, хмыкает, отмечая хорошую рисовку, долго изучает сцену с поцелуем, а после закрывает томик, спрашивая:

— Я возьму?

— Бери... — изумляется Маришка, а парень прячет мангу в недрах рюкзака. — Не думала, что тебе такое нравится...

— Хочу перечитать, — спокойно замечает он.

Маришка замирает, вздернув брови, на ее губах застывает поджатая улыбка, и, наконец, она выдает восторженное:

— Классно!

Сава усмехается. Он и не думал скрывать свои пристрастия перед знакомой — она поймет, потому что у нее вся полка заставлена неприличной мангой. Да и, в конце концов, он хочет, чтобы его тайна хоть на мгновение стала явью. Кажется, Саитова подходящий кандидат в союзники — она уже подскакивает на ноги, отыскивая новые комиксы и сообщая, что у нее есть, чем поживиться.

— ...Так что, если тебе нравится, оценишь... — она садится перед Савой, протягивая ему мангу от любимого автора — Дзюнко.

Емельянов скептически разглядывает обложку комикса.

— «Принц Рецепта»? Не слишком пафосно? — усмехается он, листая страницы.

Маришка с очередным восторгом наблюдает, как Сава читает ее любимый комикс, и, как заводная игрушка, не может удержаться на месте, приподнимаясь и вытягивая руки.

— Божечки, какой ты милый! Можно тебя обнять?!

— Нет. — Отрезает Сава, понимая, что графических сцен с интимом в книге нет. — Ладно, почитаем, — он убирает комикс в рюкзак и затягивает кожаные завязки.

— А из музыки? Возьмешь пару дисков? — предлагает Саитова, кажется, будто она может отдать все, лишь бы доставить радость другому человеку.

Сава бросает взгляд на разбросанные диски и не находит для себя интересных исполнителей. Однако он подмечает в одном из альбомов нечто знакомое и тут же тянется к нему, изучая обложку.

— Ты купила его в «ПроМузыке»? — удивленно спрашивает он, оглядываясь на Маришку.

— Да. Хотела найти всю дискографию этой группы, но официальных альбомов не было, решила заказать пиратку. И, представляешь, зашла как-то в тот магазинчик и сразу увидела на витрине диск! — Маришка улыбается, — а ты тоже там был?

— Феликс мой кореш, — авторитетно заявляет Сава на манер Эрика, разглядывая обложку «Get Scared», после придвигается, показывая: — Видишь эту полоску? — он указывает на красную ленту, наклеенную поверх футляра, — обычно ее срывают. Это его фишка, — Сава улыбается, рассматривая на ленте мелкий шрифт, — здесь не просто набор букв, а его шифр на теневом портале. Он обожает пиратить (автор осуждает — прим. автора).

— Надо же... — Маришка забирает футлярчик, разглядывая наклейку, — я и не думала, что это реклама.

— И обложки сам делает, — замечает Сава.

— Так у нас есть общие друзья? — весело подмечает она, — обожаю этого котика!

— Феликс оценит, — усмехается Сава.

— Я про Гарфилда! — Маришка тычет кулачком в его плечо, — кстати, я сделала ему ошейник! Думаю, понравится, — она выдвигает ящик и достает картонную коробку, из которой вываливает на пол кучу разноцветных браслетов: — Смотри, — она выуживает черное плетение с изображением космоса и планет. — Стоит повесить сюда колокольчик?

Сава вертит в руках фенечку.

— Сама сделала?

— Да, — Саитова вновь укладывается на живот перед своими сокровищами, вытаскивая то один браслетик, то другой. — Мне нравится их делать.

Фенечки, браслеты из кожи, браслеты из плетеных нитей, из стеклянных бусин и металлических пластин — в коллекции Маришки большой выбор. Сава среди всех замысловатых изделий подцепляет только один — браслет из коричневой кожаной нити, с двумя затяжками и стальной звездочкой в центре.

— Нравится? Бери!

Он надевает браслет, регулируя размер под запястье, и улыбается.

— Спасибо.

Теперь он понимает, что, правда, хочет с ней дружить. Несмотря на детский лепет и болтливость, с Саитовой общаться легко — она не кажется жуткой занозой, как другие девчонки в его гимназии.

— Ну, мейк у этих парней, конечно, шика-арный, — с насмешкой тянет Маришка, в очередной раз разглядывая футляр с диском.

Сава хмыкает, бросая взгляд на прическу солиста.

— Представляешь Эрика в таком виде?

Маришка смеется, и внезапно ее посещает забавная мысль:

— А ведь это идея!

— Хочешь сделать ему макияж?

— Нет — придется ждать, пока он уснет, а так — не дастся, — досадно признает Саитова, поднимаясь на ноги. Она подходит к прикроватной тумбе. — Но я знаю, как сделать из него настоящего неформала, — Маришка оборачивается с задорной улыбкой, показывая баночки с лаком в руках.

***

Под ножками табурета расстелились старые газеты, черные буквы пестреют под ногами, словно паучья сеть. В глубокой миске лежит кремовая паста фиолетового цвета, кисточка ныряет туда за добавкой и вновь возвращается к серой макушке.

Эрик, наконец, привыкает к холодной краске и колким щетинкам кисти и расслабляется, листая ленту. Вскоре его отвлекает скрип двери, парень поднимает глаза, чтобы увидеть в конце коридора Саву — тот выглядывает из комнаты. Цимерман хочет вспылить из-за того, что Емельянов оставил его надолго, но следом за ним выглядывает Маришка — ее кудрявые локоны свешиваются под наклоном, губы растягиваются в хитрой улыбке. Эрик хмурится.

— Не вертись, — Нара по-матерински поворачивает его голову в нужном направлении.

Но Цимерман косится в коридор, где двое сдружившихся подростков поглядывают на него, задумав неладное. Это возмущает — Эрик фыркает, хочет возразить, но твердая рука снова поворачивает его голову.

— Долго еще? — он теряет терпение, снова косится в заветную сторону, и вновь ему не дают повернуться.

— Нет.

Эрик вздыхает. Проходит время, он вновь разглядывает в ленте фото, не замечая подступающей угрозы.

Наконец, в дверях кухни, расположившись напротив друг друга, встают Сава и Маришка, пряча руки за спиной. Эрик хмурится, глядя на их улыбки.

— Мы тут подумали, — начинает мечтательно Саитова, — раз уж ты у нас решил стать рок-звездой... — она переглядывается с Савой и заканчивает мысль: — То и своему стилю должен соответствовать.

— Вы че задумали, черти? — хмурится Цимерман.

Оттого, что он дергается, Нара мажет краской ему по шее и с недовольным матерком оттирает салфеткой излишки.

— Кому сказала, не вертись?

Эрик вздыхает и тут же вздрагивает — Сава садится перед ним на колено, его глаза светятся наигранным трепетом.

— Ты станешь настоящим музыкантом, — доверительно сообщает он, потянув руку на себя.

Цимерман не верит происходящему, пытаясь понять значение этого взгляда, и как-то отчужденно позволяет командовать собой. Тут Маришка начинает хихикать, выдавая недобрые намерения. Опомнившись, Эрик пытается вернуть себе конечность, но Сава держит его крепко — невинный взгляд мгновенно тает, а дерзкая ухмылка окончательно сбивает спесь.

— Я начну с ног, — радостно сообщает Саитова, присаживаясь на коленки, и выставляет на газетах две баночки с черным лаком.

— Да вы охренели?! — вскидывается Эрик, пытаясь пнуть Маришку, которая стягивает его носок — тщетно! Тогда он пытается вырвать руку из пальцев Савы, но тот и не думает уступать.

За свои старания он получает по голове и гневное:

— Сейчас сам краситься будешь!

Со страдальческим стоном ему приходится смириться.

***

Кисточка с лаком проводит по плоской поверхности ногтя. Нара давно завершила работу и моет над раковиной миску.

— Ты предатель, — сопит Эрик, глядя на то, как старательно Сава балуется с его пальцами.

Емельянов его игнорирует, закусив губу, — все его внимание увлечено работой. В это же время Маришка окрашивает ногти на ноге.

— Как думаешь, коллега, стоит добавить пару звезд?

Сава посмеивается, но отрицательно качает головой, удобнее перехватывая кисть. Он держит руку Эрика некрепко. Это сам Цимерман не хочет прекращать маникюр, чувствуя, как мягкие пальцы Савы поглаживают сердцевину его ладони — он нервничает вовсе не из-за глупой забавы. Пальцы у Емельянова прохладные, действия аккуратные, улыбка мягкая и довольная, а каждый мимолетный взгляд, пойманный невзначай, таит откровение. Ради таких моментов, Эрик готов на любые приколы.

Маришка забирает другую руку, и здесь он ворчит — ее присутствие кажется лишним. Пока Сава докрашивает мизинец, Саитова завершает работу.

— Тебе идет, — хмыкает Сава, поднимая ладонь Эрика и упираясь в нее своей.

Цимерман недовольно косится на черные ногти, но под озорным взглядом сводного брата улыбается, сцепляя их руки в кулак.

— Кстати, что там по времени? — Нара проходит на кухню, прикуривая на ходу сигарету, — тебе пора смывать краску.

Эрик с обидчивой гримасой разводит руками:

— Ну и как мне это сделать?! У меня маникюр!

Маришка заливисто хохочет, заваливаясь на бок. Сава со смешками поднимается, бросая:

— Пошли.

***

В тесной комнате практически негде развернуться — стиральная машинка забирает большее пространство, унитаз и ванна замыкают пятачок серого ковролина, навесное зеркало наполовину прячется за белой шторкой с лиловыми цветами. Поток прямых едва теплых струй из душевой насадки рассыпается мириадами капель, ударяясь о дно ванны.

— Ну, долго еще? — звучит приглушенный голос Эрика.

Он в интересной позе: стоит на коленях, перегнувшись через бортик ванны, и его вымазанные в кремовой пасте пряди рисуют на белой поверхности причудливые узоры.

— Сейчас... — Сава пробует пальцем воду, крутит кран и, схватив Эрика, обрушивает мощный поток на его затылок.

— Горячо!

— Не ври.

Губы Савы расползаются в улыбке, пальцы оглаживают шею и ложатся в сиреневый хаос спутанных волос. Ему смешно и приятно. Тихие смешки срываются с губ.

— Что смеш... Ай! Только не в уши!

Эрик сплевывает воду, крутит головой, но слышит надоедливое:

— Не вертись...

Рука давит на затылок, Цимерман сдается, наклоняясь ниже, и невольно топорщит накрашенные пальцы, упираясь ладонями о бортик. Этот вид окончательно смешит Емельянова — он громко смеется. Эрик смущенно ворчит на немецком, но смеется следом.

От краски вода обретает насыщенный фиолетовый цвет и утекает ручейком в канализацию.

— И какого это?.. — Цимерман сплевывает воду, мечтая о полотенце, — ...мыть мне голову?

— Все равно, что гладить мокрую крысу.

— Чего?! — возмущается Эрик, подскакивая, но Сава умело прекращает его сопротивление очередным нажимом на затылок и придвигается ближе.

В голове Эрика появляются неоднозначные мысли, а щеки заливает румянец, не то от прилива крови к голове, не то от ощущений, как Сава прислоняется к его ягодице. Пальцы, путающиеся в его прядях, как будто нарочно дарят ласку. Виснет неловкая пауза.

Вскоре фиолетовые разводы бледнеют. Эрик понимает, что пора подниматься, но Сава не спешит, напротив, — настойчивее прижимается бедром и наклоняется к самому уху, замечая:

— Не так уж сложно тебя нагнуть, — после этого он громко хохочет.

— Ах, ты!... — Эрик окончательно смущается, разворачиваясь, пытается схватить его, но мгновенно теряет равновесие и падает в ванную.

Раздается грохот. Сава с полотенцем подскакивает к нему:

— Ты как?!

Но вместо ответа Эрик рывком подается в сторону, выкручивая на полную кран и из насадки в его руке хлещет вода, омывая Емельянова холодным потоком. Струя тут же стихает, Эрик злорадно смеется, пока Сава, задыхаясь от возмущения, стирает с лица излишки воды.

— Ты... ты...

Он хватает ртом воздух. Капельки одна за другой стекают по его прядям и срываются вниз.

— Совсем что ли?! — Сава взрывается, встряхивая руками, и растягивает на груди толстовку, выставляя мокрое пятно на показ. — Сушить теперь...

— Да ладно тебе, — Эрик с улыбкой поднимается, подбирая с пола полотенце.

Емельянов поджимает губы и рывком сдирает с себя толстовку, бросая ее в довольное лицо Цимермана.

— Знаешь, как мне дороги твои игры? — говорит он серьезно.

Эрика цепляет его возмущение — он смущается, мнет в руках полотенце, думая, что нужно извиниться, но, поднимая взгляд, замирает. Да, Сава недоволен, но не злится. Он стоит напротив полуобнаженный, мелко дрожит, как мокрый воробушек, и кажется таким милым...

Эрик сглатывает, смотрит в эти большие, полные негодования и обиды, глаза; чувствует, как учащается пульс, а при мимолетном взгляде на алые губы по его лицу пробегают мурашки.

Он невольно тянется к Саве, подбирая пальцами мокрую челку; удивляется, потому что мальчишка не отстраняется, как обычно, только хмурится, опуская глаза. А Эрик, не отдавая себе отчет, зарывается пальцами в его волосы. Подушечка большого пальца накрывает пестрые веснушки и машинально оглаживает скулу. Сава поднимает взгляд, — в его глазах появляются искры испуга, но они быстро гаснут, уступая место глубокой, необъятной печали — той, что так неоднократно замечал в последние дни Эрик. Сейчас он, наконец, понимает — не печаль — тоска, такая же, какая съедает его, когда хочется быть ближе...

Губы Эрика приоткрывается, но в легких как будто не хватает воздуха. Лишь мгновение замешательства, и в этих обожаемых глазах напротив вновь появляется страх. Сава отворачивается, а Эрик вместо стоящих слов произносит:

— Надо полотенце? — голос его звучит слишком тихо.

Сава отстраняет его руку от своей щеки и без ответа забирает полотенце. Пока он вытирает лицо, Эрик кусает губы в тишине. Наконец он замечает, как из-под махровой ткани показываются карие глаза, — они чуть прищурены, и в них читается странное жгучее чувство. Будто мальчишка говорит: «Мне понравилось, но не делай так больше».

Эрику знаком этот взгляд — он видел его не раз. И всегда его сердце взволнованно подпрыгивает, стоит только подумать, о чем Сава молчит в такие моменты.

Цимерман делает вдох, подбирая слова, но возможную речь обрывает брошенное в лицо полотенце.

— Идем.

Сава отходит к двери, убирая прядь за ушко; оборачивается, смотрит вновь беззаботно, будто не было этих волнующих мгновений, а на его губах появляется приятная улыбка, которая вновь твердит: «Я знаю».

Эрик, опуская глаза, улыбается также.