Часть 12. Лена

Я зачёркивала ошибку в сочинении ученицы, красная ручка оставляла аккуратные следы на бумаге. За окном медленно садилось солнце, окрашивая класс в золотистые тона, а за партой напротив тихо поскрипывал карандаш — Лиза дописывала заключение. В этот момент зазвонил телефон.

— Лен... — голос Гены на другом конце провода был сдавленным, будто его перехватили верёвкой. В нём звучала та самая дрожь, которая появляется у людей, когда земля уходит из-под ног. — Отца... отца забрали на скорой.

Ручка выскользнула из моих пальцев, упав на тетрадь и оставив кляксу, похожую на кровавое пятно. Красные чернила расплывались по строчкам, превращая аккуратные буквы детского почерка в неразборчивые пятна.

— Что? — мой собственный голос показался мне чужим, словно доносился из глубины длинного туннеля.

— Инфаркт, кажется... — Гена задыхался, слова рвались, как мокрая бумага. — Только что... он упал...

Я не дослушала. Ноги сами понесли меня к двери, будто кто-то другой управлял моим телом. Руки тряслись так сильно, что я трижды промахнулась мимо ручки, пальцы скользили по металлу, не находя опоры. В ушах стоял гул, перекрывающий все другие звуки.

Дверь распахнулась с такой силой, что хлопнула о стену, отскочив с глухим стуком. Я вылетела в коридор — и сразу врезалась во что-то твёрдое, но... тёплое.

— Осторожно!

Тёплые руки схватили меня за плечи, большие пальцы впились в ключицы, не давая упасть. Перед глазами поплыли белые пятна, мир на мгновение потерял очертания. Лишь через секунду, когда дыхание немного успокоилось, я разглядела Ванино лицо — его брови, сведённые к переносице в одной глубокой морщине, губы, сжатые в тонкую ниточку, и глаза... Глаза, в которых читался немой вопрос, но уже понимание — что-то случилось.

Его пальцы осторожно сжали мои плечи сильнее, когда он увидел моё лицо. Мы стояли так посреди пустого школьного коридора, где солнечные лучи, пробивающиеся сквозь высокие окна, рисовали на полу длинные полосы света. Где-то вдалеке слышался смех детей, но он казался таким далёким, будто доносился из другого мира.

— Что случилось? — спросил он тихо, и в его голосе была та самая твёрдость, которая всегда появлялась, когда нужно было быть сильным за двоих.

Но я видела, как дрогнул его взгляд, как напряглась его челюсть — он уже догадывался. Догадывался, что сейчас наша жизнь снова сделает резкий поворот.

Я попыталась говорить, но из горла вырвался только хрип. Воздух будто застрял где-то в грудной клетке, превратившись в раскалённый ком. Губы дрожали так сильно, что я прикусила их до крови, медный привкус расползался по языку. В груди колотилось что-то горячее и колючее — точно разбитая лампочка, осколки которой впивались в рёбра при каждом вдохе.

— Отца... — выдохнула я, и тут же горло сжал спазм, будто невидимые пальцы обхватили его и сдавили.

Слёзы хлынули ручьём, горячие и солёные, оставляя на лице жгучие дорожки. Я задыхалась, словно лёгкие забыли, как работать, как наполняться воздухом. Пальцы впились в его рукава, мну ткань, цепляясь за эту единственную точку опоры, за реальность, которая стремительно ускользала.

— Скоро-ая... — выдавила я, и слово рассыпалось на слоги, как детский кубик с буквами, который никак не складывается в нужное слово.

Ваня не спрашивал больше. Он понял — по тому, как его пальцы резко сжали мои плечи, по тому, как тень пробежала по его лицу. Его руки скользнули по моей спине, прижали к груди так крепко, что я почувствовала каждую пуговицу его рубашки. Я ощущала, как быстро бьётся его сердце — не в такт моему, которое колотилось, как птица в клетке, бьющаяся о прутья.

— Где он? В какой больнице?

Я трясущейся рукой полезла в карман за телефоном, но он выпал, со звоном ударившись о линолеум. Звук был таким громким в тишине коридора, что я вздрогнула. Ваня подхватил его, одной рукой продолжая держать меня — его ладонь на моей спине была тёплой и тяжёлой, как якорь.

— Гена? Это Ваня. Говори.

Его голос был твёрдым, как сталь, но пальцы, обхватившие мою ладонь, дрожали — лёгкая, почти незаметная дрожь, которую могла почувствовать только я.

Я уткнулась лбом в его плечо. Ткань рубашки пахла стиральным порошком и чем-то ещё — его, ваниным. Запах безопасности, запах дома, который сейчас казался таким далёким.

— Хорошо. Мы едем.

Он наклонился, поднял мою сумку, которую я даже не заметила, как выронила. Потом осторожно провёл рукой по моим волосам — быстро, почти нежно, как будто проверяя: ты здесь, ты со мной. Его пальцы зацепились за непослушную прядь, и он машинально поправил её.

— Лена, слушай меня. Ты можешь идти?

Я кивнула, но ноги снова подкосились, будто кто-то выбил опору из-под них. Тогда он обхватил мою талию, прижал к себе так близко, что я почувствовала его дыхание у своего виска — тёплое, неровное.

— Тогда пошли.

Мы бежали по коридору, мимо раскрытых дверей классов, мимо удивлённых взглядов детей, которые высовывались из-за парт. Где-то позади кричала Маргарита Петровна:

— Лена, Ваня, что случилось?!

Но он уже распахивал дверь наружу, и в лицо ударил холодный ветер, смешанный с первыми каплями дождя.

Я споткнулась о ступеньку, но Ваня подхватил меня, не останавливаясь. Его рука крепче сжала мою талию, и в этом движении было столько решимости, что я поняла — он не отпустит. Ни за что.

— Моя машина у ворот.

Его голос прозвучал резко, почти жёстко, но в этой резкости была какая-то особая нежность — та, что появляется, когда пытаешься быть сильным за двоих.

Его «десятая» Лада стояла под старой липой, вся усыпанная жёлтыми листьями, будто природа специально создала этот контраст — яркую осень и наш серый ужас. Он рывком открыл дверь, и скрип петлей прозвучал как крик. Его руки обхватили меня — крепкие, уверенные, — и он почти закинул меня на сиденье, будто я весила не больше тех листьев за окном. Потом обежал капот, и я сквозь слезы видела, как его тень мелькнула перед лобовым стеклом — стремительная, как наша тревога.

— Ремень.

Я молча потянула лямку, но пальцы не слушались — они дрожали, скользили по гладкой поверхности, будто стали чужими. Пряжка звякнула о пластик, и этот звук, такой обыденный, вдруг показался мне невыносимо громким.

Двигатель взревел, и машина рванула с места, подбрасывая на выбоинах. Двор школы мелькнул за окном и исчез, словно его и не было.

Я сжала кулаки на коленях, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. В голове крутилась одна мысль, навязчивая, как молитва:

Не умирай. Не смей умирать. Ты же обещал...

— Лена.

Ваня на секунду отпустил руль, его пальцы нашли мою ладонь, сжали её — крепко, почти до боли. Его кожа была теплее, чем обычно, будто в нем самом горел какой-то внутренний огонь.

— Все будет хорошо.

Я хотела верить. Хотела так сильно, что от этого сжималось сердце.

За окном мчались дома, машины, люди под зонтами — весь этот мир, который жил своей жизнью, не подозревая, что где-то там, в больничной палате, может уходить человек, чьи руки когда-то держали меня на руках, когда мне было пять и я боялась грозы. Я помнила эти руки — шершавые, с порезами от столярного инструмента, но такие нежные, когда он укрывал меня одеялом.

Я сжимала подлокотник, ногти впивались в кожу, но боли не чувствовала — только пульсирующий страх, который бился в висках, в груди, в кончиках пальцев. Он был везде, этот страх, заполнял собой всё, как вода заполняет тонущий корабль.

— Еще пять минут, — сквозь зубы процедил Ваня, резко перестраиваясь перед грузовиком. Его голос был напряжённым, но в нём читалась та же решимость, что и в его руках, крепко сжимающих руль.

Я не отвечала. В горле стоял ком, такой плотный, что казалось — если попытаюсь его проглотить, задохнусь.

Не уходи. Не уходи. Не уходи.

Мысль крутилась, как заезженная пластинка, как колёса нашей машины, мчащейся сквозь осенний дождь. А Ваня крепче сжимал мою руку, будто пытался передать через это прикосновение то, что нельзя выразить словами: «Я здесь. Мы вместе. Мы успеем.»

Городская больница выросла перед нами внезапно — огромная, серая, облезлая, с мокрыми стенами, по которым стекали дождевые потоки, словно слезы. Окна тускло мерцали желтоватым светом, напоминая воспаленные глаза, не смыкавшиеся веками уже много дней.

Ваня резко затормозил у входа, шины взвизгнули по мокрому асфальту, и меня швырнуло вперед — ремень врезался в плечо, оставляя на коже жгучую полосу, но я даже не почувствовала боли.

— Лена.

Ваня повернулся ко мне, и в полумраке салона его глаза казались почти черными — глубокими, бездонными. Его пальцы сжали мою руку так крепко, что кости слегка заныли, но в этом болезненном сжатии была какая-то странная надежда.

— Дыши. Глубоко.

Я кивнула, подчиняясь его голосу, но вдох получился рваным, прерывистым — как будто в легких застряли осколки разбитого сердца. Воздух обжигал горло, пах больницей, лекарствами, страхом.

Дверь распахнулась с глухим стуком, и я выскочила под дождь. Холодные капли тут же облепили лицо, стекали за воротник, но я их не чувствовала — только бешеный стук сердца в ушах и дрожь в коленях. Ноги сами понесли меня к входу, по скользким от дождя ступеням, но вдруг остановились.

А если он уже...

Горло сжало так сильно, что перехватило дыхание. Я замерла на ступеньках, будто на краю пропасти, не в силах сделать этот последний шаг. В голове пронеслось: «А что если мы опоздали? А что если за этими дверями меня ждет только тишина и белые простыни?»

— Лена.

Его голос прозвучал прямо за спиной, и тут же его ладонь легла на мою спину — твердая, теплая, живая. Он не обнял меня, просто положил руку, но в этом прикосновении было столько силы, что казалось — он может удержать меня, даже если мир вокруг рухнет.

— Идем.

Его голос был якорем в этом бурлящем море страха. Я вдохнула — на этот раз глубже — и почувствовала, как его пальцы слегка сжимают мое плечо, подталкивая вперед.

Запах хлорки, лекарств, чего-то стерильного и чужого ворвался в ноздри, обжигая слизистую. Под ногами липкий линолеум, местами протертый до дыр, на стенах — потрепанные плакаты про грипп и гипертонию с выцветшими от времени картинками. Каждый мой вдох был похож на глоток ледяной воды — резкий, болезненный, не приносящий облегчения.

— Где кардиология? — Ваня схватил за руку медсестру, которая шла мимо с папкой. Его пальцы впились в ее хрупкое запястье, оставляя белые отпечатки на коже.

Та вздрогнула, на секунду замерла, глаза округлились от неожиданности, потом махнула куда-то вглубь коридора.

— Третий этаж, налево.

Мы рванули к лестнице, даже не взглянув на лифт.

Лифт медленный. Лестница быстрее.

Я бежала, не чувствуя ног, хватая ртом воздух, который казался густым, как сироп. Сердце колотилось где-то в горле, каждый удар отдавался в висках. Ваня был впереди, его шаги гулко отдавались в пустом пролете, эхо разносилось по бетонным стенам. Его силуэт мелькал между перилами — широкие плечи, напряженная спина, взъерошенные от бега волосы.

Боже, пожалуйста...

Длинный коридор. Тусклый свет. Где-то плачет ребенок — тонкий, пронзительный звук, врезающийся в сознание.

И вдруг — Гена.

Он сидел на скамейке у окна, сгорбившись, руки сжаты в кулаки на коленях до побеления костяшек. Его лицо было серым, как пепел, глаза — красными от бессонницы или слез. В его позе читалась такая беспомощность, что у меня перехватило дыхание.

— Ген... — мой голос сорвался, превратившись в хриплый шепот.

Он поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то — облегчение? страх?

— Ленка...

Я подбежала, схватила его за плечи. Его куртка была мятой, влажной от дождя или пота.

— Где он? Что говорят врачи?

Гена медленно покачал головой, его губы дрожали.

— Операция. Еще ничего не знаю...

Его голос дрожал, как у ребенка. Я никогда не видела его таким — мой всегда уверенный, сильный брат, который умел починить все на свете, сейчас выглядел потерянным и маленьким.

Ваня подошел, встал рядом, молча. Его рука легла мне на спину — теплое, твердое пятно в этом ледяном мире. Его пальцы слегка сжали мое плечо, напоминая: «Я здесь».

Я опустилась на скамейку, ноги наконец-то подкосились. Пластиковое сиденье было холодным, даже сквозь ткань брюк.

Теперь оставалось только ждать.

Я прижалась затылком к холодной стене, ощущая, как шероховатые обои цепляются за волосы.

Гена коснулся моего плеча, его пальцы были ледяными.

— Прости... я не знал, что делать... он просто упал...

Я кивнула, не в силах говорить.

Врач вышел в зеленом хирургическом костюме, с усталым лицом. На его лбу блестели капельки пота, маска болталась на шее, как растянутый ошейник.

Мы вскочили, как по команде.

— Родственники Николая Александровича?

— Да, — прошептала я, и мой голос прозвучал так тихо, что, казалось, его никто не услышит.

Врач устало улыбнулся, морщинки в уголках его глаз разбежались лучиками.

— Операция прошла успешно. Он стабилен.

Мир на секунду остановился. Звуки пропали, осталось только это лицо передо мной и слова, которые медленно доходили до сознания.

Потом я разрыдалась. Слезы хлынули потоком, горячие, соленые, смывая весь страх, всю боль последних часов.

Гена обнял меня, его плечи тряслись. Я чувствовала, как его сердце бьется часто-часто, как у испуганной птицы.

Ваня стоял рядом, и в его глазах светилось что-то теплое, как солнце после грозы.

— Все хорошо, — сказал он.

И впервые за этот день я поверила. Поверила, что мир может быть добрым, что чудеса случаются, что самое страшное — позади.

***

Дождь стучал по крыше ваниной «десятки» всю дорогу от больницы — монотонный, убаюкивающий стук, словно кто-то невидимый перебирал пальцами по жестяной поверхности. Я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, ощущая, как его прохлада проникает сквозь кожу, смешиваясь с жаром пережитого страха. По окну стекали капли, сливаясь в причудливые узоры — то тонкие паутинки, то толстые мокрые дорожки, напоминающие следы слез.

Отец будет спать под капельницей до утра. Врач сказал — кризис миновал. Эти слова все еще крутились в голове, но не приносили облегчения, будто сознание отказывалось верить после нескольких часов леденящего ужаса.

— Доешь хоть булочку, — Ваня протянул бумажный пакет, из которого пахло теплым тестом и сладкой ванилью. Его пальцы слегка дрожали — едва заметно, но я увидела. Я покачала головой. Желудок сжался, будто кто-то завязал там морской узел, и теперь каждый вдох отдавался тупой болью.

Квартира Вани встретила нас тишиной и запахом свежего кофе — горьковатым, насыщенным, таким знакомым. Ваня щелкнул выключателем, и мягкий желтый свет наполнил маленькую гостиную, высвечивая знакомые детали: потертый диван с вмятиной от его тела, стол, заваленный бумагами, фотографии с его школьных времён на холодильнике. В этом хаосе была какая-то удивительная гармония — словно сама комната дышала, жила, ждала нас.

— Раздевайся, я чай поставлю.

Его голос звучал приглушенно, будто через вату. Я машинально стянула промокшие ботинки — пальцы плохо слушались, одеревеневшие, будто чужие. Шнурки развязались с трудом, оставив на подушечках пальцев красные отметины.

Из кухни доносились привычные звуки: Ваня хлопотал у плиты, звенели ложки о фарфор, шуршал пакет с заваркой. Эти обыденные шумы казались сейчас чем-то невероятно ценным — доказательством, что мир продолжает существовать, что где-то еще есть место простым, земным вещам.

Я подошла к окну, прижала ладони к холодному стеклу. За ним город тонул в дождевой мгле, огни фонарей расплывались в водяных потоках, как акварельные пятна. Где-то там, в больничной палате, спал отец. А здесь... Здесь пахло чаем и чем-то еще — чем-то неуловимо ваниным, домашним, безопасным.

Глаза сами потянулись к книжной полке — аккуратные ряды учебников по психологии в строгих переплетах, несколько художественных книг с потрепанными корешками, свидетельствующих о частом перечитывании. И вдруг...

Синий пластиковый блик среди книг, едва заметный, будто случайно затерявшийся в этом царстве знаний.

Я подошла ближе, сердце неожиданно застучало чаще. Рука сама потянулась, взяла...

Заколка. Моя заколка.

Та самая, с отколотым уголком, которую я потеряла в тот день. В день, когда всё пошло прахом. Простой кусочек пластика, ставший невольным свидетелем самого страшного момента моей жизни.

Пальцы сжали холодный пластик так сильно, что он впился в ладонь, оставляя на коже четкий отпечаток зубчиков. Дыхание перехватило, в горле встал ком.

— Ты... хранил это? — голос предательски дрогнул, выдавая всю бурю эмоций, бушевавшую внутри.

Ваня замер в дверном проеме, в руках — две дымящиеся кружки. Пар от чая поднимался причудливыми завитками, окутывая его лицо дымчатой вуалью. Его глаза скользнули к заколке, потом ко мне — в этом взгляде читалось столько невысказанного...

— Как и ты — свои страхи, — он улыбнулся, но в уголках глаз заплясали знакомые морщинки боли, те самые, что появлялись, когда он вспоминал то страшное утро.

— Я думала, она потерялась навсегда, — прошептала я, ощущая, как дрожь пробегает по спине.

Ваня осторожно поставил чашки на стол, подошёл ближе. Его пальцы медленно разжали мои, освобождая заколку — это прикосновение было таким бережным, будто он боялся раздавить что-то хрупкое.

— Я нашёл её в коридоре. После... — он не договорил, но я поняла.

После выстрелов. После крови. После того, как моя жизнь раскололась на «до» и «после». После того, как я убежала, оставив часть себя в этих школьных стенах.

Он повертел заколку в пальцах, и свет от лампы упал на скол, и вернул её в мою ладонь.

Чай оказался ромашковым, с медом. Я вдыхала его успокаивающий аромат, сжимая в ладони найденный обломок прошлого, который вдруг стал мостиком между темной бездной воспоминаний и теплом настоящего момента.

— Почему? — прошептала я, ощущая, как слезы подступают к глазам.

Ваня поставил кружку, сел напротив. Его пальцы медленно обхватили мои, создавая защитный кокон вокруг заколки и моей дрожащей руки.

— Потому что верил, что когда-нибудь смогу вернуть её тебе. Лично.

За окном дождь запел тише. В груди что-то перевернулось — тяжелое и теплое, как эти его руки вокруг моих.

Я разжала ладонь. Синий пластик блестел в свете лампы, как осколок забытого лета, как напоминание о том, что даже в самых темных временах остается место для надежды.

— Спасибо, — прошептала я.

— За что?

— За то, что хранил.

Он улыбнулся — по-настоящему, без тени боли, и в этой улыбке было столько нежности, что сердце замерло.

— Не мог иначе.

Тепло чая разливалось по телу, но внутри всё ещё дрожало, будто в груди жила отдельная, невидимая дрожь, не подвластная ни горячему напитку, ни его заботливым рукам. Я смотрела на заколку в своей ладони — на этот синий осколок прошлого, и не могла отвести взгляд. Пластик казался теплее теперь, будто впитал тепло моей кожи, но в глубине всё ещё хранил холод тех дней, когда лежал забытый среди книг.

Ваня сидел напротив, его пальцы медленно водили по краю кружки, оставляя влажные следы на дереве стола — крошечные лужицы, в которых отражался свет лампы. Он не торопился, не подгонял, не требовал ответов. Всегда давал время. Даже сейчас, когда прошлое стояло между нами, тяжелое и невысказанное, он ждал.

— Лена... — он начал тихо, и в его голосе была какая-то осторожность, будто он боялся разбить хрупкое что-то между нами, то, что только начало затягиваться тонкой плёнкой. — Я должен тебе кое-что показать.

Он встал, прошел к книжному шкафу, и я следила за его спиной — широкой, знакомой, чуть ссутулившейся под тяжестью невысказанного. Он достал с верхней полки старую картонную коробку — пыльную, потрёпанную по углам, с выцветшими пятнами от времени. Подержал её в руках секунду, будто взвешивая, стоит ли открывать её мне, потом поставил передо мной.

— Что это? — спросила я, хотя уже догадывалась. Сердце билось так громко, что, казалось, его слышно даже в тишине комнаты.

— Письма, — он сел обратно, его глаза не отрывались от моих. — Которые я так и не отправил.

Я приподняла крышку. Внутри лежали конверты. Десятки конвертов, аккуратно сложенных стопкой. На каждом — моё имя. Его почерк. Разные чернила — то синие, то черные, то карандашные наброски, выцветшие от времени, будто некоторые из них были написаны давно, а другие — совсем недавно.

Я взяла верхний конверт. Он был запечатан, но уголок надорван — будто его много раз доставали, перечитывали, снова прятали. Бумага шуршала под пальцами, тонкая и хрупкая, как воспоминания.

— Ты... писал все эти годы?

Ваня сел напротив, его лицо было освещено мягким светом лампы, и я видела каждую морщинку у глаз, каждую тень, залегшую в уголках губ. Он выглядел уязвимым, почти беззащитным, как будто эти письма были его исповедью, его тайной, которую он наконец решился открыть.

— Каждый месяц. Иногда — чаще. — Он потёр ладонью колено, будто искал опору. — Когда было особенно тяжело. Когда... скучал.

Голос его дрогнул на последнем слове, и я вдруг ощутила всю тяжесть этих лет — не только своих страхов, своей боли, но и его. Его молчания. Его ожидания.

Я провела пальцем по конверту, чувствуя подушечками шероховатость бумаги, и вдруг представила его — сидящего за столом, пишущего эти строки, склонённого над листом, сжавшего ручку так, что костяшки белели.

— Можно я...? — я не закончила, но он понял.

— Прочти, — он кивнул, и в его глазах было что-то между страхом и облегчением.

Я осторожно развернула первый конверт. Бумага пожелтела от времени, шершавая под пальцами, с едва уловимым запахом чернил и чего-то ещё — может быть, его одеколона, может быть, слез. Листок, исписанный его неровным почерком, будто писалось это наспех, в порыве:

«Лена. Сегодня видел девушку с такими же волосами, как у тебя. Она смеялась на остановке, и я чуть не подошёл... Потом вспомнил, что тебя нет. И просто стоял, как идиот, пока автобус не уехал.»

Сердце сжалось так резко, что я невольно прижала ладонь к груди. Отложила письмо, взяла следующее — конверт потолще, бумага внутри мятая, будто её комкали, затем разглаживали.

«Опять снился тот класс. Ты кричишь, а я не могу пошевелиться. Проснулся в холодном поту. Выпил полбутылки коньяка, чтобы забыть. Не помогло. Никогда не помогает.»

Еще одно, на тетрадном листке, сложенном вчетверо:

«Прошло два года. Я все еще иногда ловлю себя на том, что ищу тебя в толпе.»

Последнее предложение было зачёркнуто так сильно, что бумага порвалась.

Горло сжало так сильно, что я едва дышала. Листок дрожал в моих пальцах, отбрасывая дрожащую тень на стол.

Я перевернула еще один листок — плотный, с водяными знаками, явно вырванный из хорошего блокнота.

«Лена, сегодня отец спросил, почему я так и не женился. Я не ответил. Что я мог сказать? Что всё ещё жду тебя? Он бы не понял.»

— Почему... ты не отправил?

Ваня медленно выдохнул, его глаза были темными, как ночь за окном.

— Не мог. — Он провёл рукой по волосам, оставив их ещё более взъерошенными. — Сначала думал — ты не захочешь их читать. Потом... просто привык. Это стало способом... не сойти с ума.

Я перебирала конверты. Их было десятки. За все эти годы. Разные размеры, разная бумага — от дешёвой линованной до плотных листов с тиснением.

Последний в стопке был помят, уголок оторван. Я развернула его:

«Ты даже не представляешь, как я зол. Как ты могла просто исчезнуть? Как могла решить, что я...»

Чернила здесь были размазаны, будто от воды. Или...

Я подняла глаза. Ваня смотрел в окно, его челюсть напряглась.

— Ты злился.

— Не буду говорить, что нет. — Его голос был тихим, хрипловатым. — Злился. Очень сильно. Всё не мог понять, как так. — Он провел рукой по лицу, будто стирая с него старую маску, смывая годы молчания. — Но не мог тебя винить. Никогда.

Я сжала письмо в руках. Бумага хрустела, как осенние листья под ногами в том самом парке, где мы когда-то гуляли.

— А теперь?

— Теперь... — он медленно протянул руку, его пальцы коснулись моей ладони, слегка шершавые, тёплые, настоящие. — Теперь я просто хочу быть рядом. В настоящем.

Я не ответила. Просто наклонилась вперед, прижалась лбом к его плечу. Он обнял меня, и его руки были теплыми, крепкими, настоящими — не как в тех кошмарах, где он не мог пошевелиться.

Его сердце билось под щекой — ровно, громко.

— Ты устала, — прошептал он, и его голос был таким мягким, что напомнил мне шелест страниц в старой библиотеке. Его пальцы осторожно разжали мою ладонь, освобождая от зажима смятый уголок его рубашки.

Я кивнула, чувствуя, как веки наливаются свинцовой тяжестью, но в то же время боясь закрыть глаза — словно они могли унести с собой это хрупкое мгновение.

Он поднял меня на руки — легко, будто я весила не больше тех писем, что лежали в шкатулке. Его ладони обхватили меня так бережно, словно боялись оставить следы на коже. Я прижалась щекой к его груди, слыша, как под тонкой тканью рубашки бьется его сердце — ровный, надежный ритм, как маяк в ночи.

Его комната была простой: узкая кровать с потертым пледом, стол, заваленный конспектами, стопка книг на тумбочке — все те же учебники по психологии, но теперь я видела их по-новому. Он уложил меня, одеяло пахло свежестью и чем-то неуловимо ваниным — его запахом, который теперь навсегда смешался в моем сознании с чувством безопасности.

— Спи. Я тут.

Его пальцы на мгновение задержались на моем плече.

— Останься. — Я поймала его руку, и мой голос прозвучал чужим — хриплым, разбитым, как после долгого плача. — Пожалуйста... просто... ляг рядом.

Его дыхание замерло. В тишине комнаты я услышала, как треснула где-то старая батарея. На мгновение я испугалась, что переступила какую-то невидимую черту, что сейчас он отстранится, уйдет, оставив меня одну с этим грузом прошлого.

Но потом матрас прогнулся под его весом, и тепло его тела коснулось моей спины — не сливаясь, но и не отдаляясь. Промежуток между нами составлял всего несколько сантиметров, но в этом пространстве умещались все наши невысказанные слова, вся боль, все надежды.

— Я здесь, — прошептал он, и его дыхание коснулось моих волос, теплая волна пробежала по коже. — Спи. Я никуда не уйду.

Его рука легла на одеяло рядом с моим плечом — не обнимая, но и не отстраняясь. В этом жесте была вся его суть — твердая опора, но без давления; забота, но без требования.

И в этом хрупком равновесии между прошлым и настоящим, между болью и прощением, я наконец закрыла глаза. Тьма за веками была мягкой, как тот самый плед из детства, под которым я пряталась во время грозы.

Последнее, что я почувствовала перед сном — его пальцы, осторожно распутывающие узел в моих волосах (когда он успел заметить этот запутавшийся локон?). Их движение было таким нежным, что слезы снова подступили к глазам.

И едва уловимый шепот, смешавшийся со стуком дождя за окном:

— Спокойной ночи, Лена.