Глава 35. «Преддверие гильотины»

Большое удовольствие — видеть укрощенного строптивца.— Виктор Гюго, «Человек, который смеётся»

Через час после вынесения приговора пробило полдень. В камеру Арно пришёл новый посетитель.

Грузная фигура Дантона теперь выглядела сжавшейся и не такой могучей. Казалось, воздух Консьержери душил его. Весь вид Жоржа кричал о том, что он пребывал в ужаснейшем смятении.

— Трибунал не изменил своего решения, — выдавил он из себя с трудом и подошёл ближе. — Я сделал всё, что мог.

Таким грустным Арно видел Дантона только когда умерла его жена Габриэль. Он чувствовал, что в любой момент мог заплакать от отчаяния и горечи, наполнявшей его сердце.

— Как моя жена? — только спросил Корде у него.

Его не волновал приговор. Он беспокоился только о судьбе Марселетт.

— Она места себе не находит и уже чувствует себя вдовой, — ответил Дантон.

— Отчего же она не придет ко мне?

— Не пускают. Подозревают, что ты можешь передать ей планы, касающиеся заговора.

Арно вздохнул:

— Что ж, пускай. Так даже безопаснее для неё. А не то и ее обвинят в пособничестве мне. Она и так под подозрением, верно?

Дантон кивнул.

— Она не захотела писать тебе прощальное письмо. Не хочет прощаться. Иначе ей придётся поверить в то, что завтра ты и правда будешь казнен.

У Арно сердце больно сжалось в комок. Он хотел услышать от жены последние слова и в то же время отлично понимал: на казнь она не осмелится заявиться, раз не может принять даже приговор. Они больше никогда не увидятся.

Скованный страданием, он занялся этой мыслью и стал передумывать ее на все лады, поэтому, когда Дантон снова заговорил, Арно не сразу понял, о чем шла речь.

— Прости меня, — проговорил Жорж.

— За что мне тебя прощать?

— Я виноват в твоей смерти. И в смерти твоей сестры.

— Я не понимаю, о чем ты толкуешь, — нахмурился Арно.

— Осудивший тебя трибунал создан мной. Ты молод, здоров и силён. Твои мышцы повинуются всем твоим прихотям. Ты крепок духом и телом. Но через меня тебе велели плясать свой танец меж небом и землёй.

Дантон закрыл лицо руками и покачал головой, пытаясь понять, как его стремления могли обернуться против его близкого друга.

Как Арно мог бы его в этом обвинить, если и сам настаивал на создании революционного трибунала? И он не осудил:

— Не горюй об этом, Дантон. Человек — единственное животное, которое знает, что умрет. Я во всяком случае надеюсь, что моя смерть доставит Сен-Жюсту немало удовольствия. Ты уж проследи за этим. Иначе мне будет очень обидно умереть со знанием, что он так страстно добивался ее, а на самом деле его это не так уж и волнует.

Тюремщик позволил Дантону войти в камеру Корде, и разговор окончился тем, что они в последний раз по-братски обнялись.

— Позаботься о Марселетт. Обещай мне, Дантон, — сказал Арно напоследок.

Дантон пообещал.

После него пришёл Демулен с женой, а следующий посетитель оказался личности Арно менее приятен.

— Последнюю партию, Корде? — Сен-Жюст принёс шахматы.

— Уверен, что она будет последняя? — спросил Арно, принимая его предложение.

— Едва ли ты успеешь больше, чем одну.

— А не боишься ко мне подходить? Мне всё-таки нечего терять.

— Нет ничего страшнее людей, которым нечего терять. А у тебя все ещё есть живая жена, — заметил Луи.

У него был вид ещё более разочарованный, чем вчера. Он в самом деле считал Арно заговорщиком, но если вчера это ещё не было доказано, то суд над Корде лишил Сен-Жюста последней надежды.

Дверь камеры снова заскрипела на весь коридор, и тюремщик пропустил Луи.

— Я должен признать, Корде, — мрачно сказал он, присаживаясь, — что сильно разочарован в тебе. Я считал тебя настоящим якобинцем. Твои речи вдохновляли меня на собственные. И вдруг оказывается, что ты — предатель.

Арно был удивлён, услышав от своего давнего соперника такое лестное заявление, но этим же ещё больше опечалился. Стоила ли их вражда свеч? Они могли бы подружиться и стать настоящей командой.

— Я не предатель, — ответил Арно ему. — Это всё ложь. Робеспьер подставил меня.

Луи хотел поверить ему, но не мог. Он молча расставил шахматы и сделал свой первый ход. Партия окончилась победой Сен-Жюста, но он вышел таким же подавленным, каким и пришёл. Ничто уже не радовало его.

Арно проводил его взглядом и посмотрел на фигурку белого коня, которую зажал в своей руке. Он печально усмехнулся.

Белый конь всегда был его секретным оружием. Тот самый белый конь, который всегда выручал его в последний момент. На этот раз Корде не пустил его в ход: незаметно снял коня с доски во время партии и спрятал. Потому и проиграл.

Он никогда не был суеверен, поэтому оставил фигурку себе не столько ради того, чтобы она выручила его в последний момент, как всегда это делала, а ради памяти. Ему хотелось сохранить у себя что-то такое, что ещё верило в него.

В пять часов вечера сменился тюремщик. Вместо молчаливого седовласого мужчины пришёл невысокий молодой паренёк. Казалось бы, он и рад был оказанной чести стеречь самого Арно де Корде. 

Прошло тридцать минут, прежде чем тюремщик вдруг решил заговорить с заключённым:

— Я стерёг Вашу сестру.

У него был приятный молодой голос, интонацией напоминавший голос де Лиля. Арно в это время сидел на кровати и смотрел на свисавшую с потолка клочьями старую паутину, которую давно уже покинул паук.

— Шарлотту? — уточнил он.

— Точно ее.

— И что она говорила?

— Говорила об убийстве, как о чём-то естественном. И о Вас говорила.

— Что именно она сказала обо мне?

— Что любит Вас и боится, что может принести Вам смерть.

— В таком случае она не обрадовалась бы, увидев меня здесь.

Тюремщик встал и подошёл к прутьям решётки с лампой в руке. Тогда Арно смог рассмотреть его лицо.

У тюремщика был высокий лоб, маленький подбородок, пронзительный взгляд и редкие чёрные волосы; узкий рот с тонкими губами, изящный нос и длинные тонкие брови. Сам он был сутул и очень бледен.

— Меня зовут Андре Шенье, — представился тюремщик.

— Андре Шенье? — ужаснулся Арно. — Фельян? Автор статей, написанных против воли якобинцев и автор «Письма Людовика XVI к французскому народу»?! Как Вам могли позволить здесь работать?

— Прошу Вас, говорите тише, — попросил Андре и поднёс указательный палец к губам. — Я в опале. Здесь я прячусь под именем Жана Лабрюйера.

Он — тюремщик. Его забота — сохранить заключённого целым и невредимым до дня казни, чтобы палач мог отрубить ему голову. Корде хотел спросить, почему он доверил ему свою тайну, но Андре опередил его и протянул ему через холодные прутья решётки письмо в конверте.

— Это письмо Вашей сестры. Она написала его специально для Вас. Если бы кто-то узнал о его содержании...

Арно молча принял конверт из рук Андре. Теперь он понимал, откуда Шенье знал, что Корде унесет его секрет с собой в могилу.

— Вот, возьмите лампу, иначе ничего не увидите, — сказал Андре и передал ему ее через мощную деревянную дверь, покрытую железом с обеих сторон.

Взяв лампу, Арно сел читать, примостившись на краю кровати:

Милый мой братец,

Если ты читаешь это сейчас, я мертва. Мне потребовались многие годы, чтобы определить своё истинное предназначение, и сегодня я точно знаю, что за миссия возложена на мои плечи. Если бы наш прадед написал обо мне трагедию, то назвал бы меня чудовищем, или сравнил с Катоном.

Ты знаешь ужасную новость, и твоё сердце, как и моё, трепещет от возмущения. Вот она, наша добрая Франция, отданная во власть людям, причинившим нам столько зла! Я содрогаюсь от ужаса и негодования. Будущее, подготовленное настоящими событиями, грозит ужасами, которые только можно себе представить. Совершенно очевидно, что самое большое несчастье уже случилось. Люди, обещавшие нам свободу, убили её, они всего лишь палачи. Франция приближается к своей гибели с таким рвением, с каким она не сражалась даже за свою свободу!

Ты знаешь своих врагов, вставай! Вперёд! Открой французам глаза! И пусть на руинах Горы останутся только братья и друзья! Не знаю, сулит ли небо нам республиканское правление, но дать нам в повелители монтаньяра оно может только в порыве страшной мести...

Покой Франции зависит от исполнения законов; убивая Марата, я не нарушаю законов; осуждённый вселенной, он стоит вне закона. Само его имя — зерцало всех пороков. О, моя родина! Ее несчастья разрывают мне сердце. Я могу отдать ей только свою жизнь! И я благодарна небу, что я могу свободно распорядиться ею. Никто ничего не потеряет с моей смертью, но я не последую примеру Пари и не стану убивать себя сама. Я хочу, чтобы мой последний вздох принёс пользу моим согражданам и моей семье, чтобы моя голова, сложенная в Париже, послужила бы знаменем объединения всех друзей закона!

Ты знаешь, жизнь, отданная народу, не пропадает бесследно. Меня запомнят убийцей, меня будет проклинать моя родина, но я готова пожертвовать всем, чтобы исполнить свой долг. Я не караю Марата, я не имею на это права. Но я жертвую спасением своей души, чтобы не дать ему отправить на гильотину ещё больше людей. Если я виновна, то преступник и Геракл, убивавший чудовищ.

Волосы, которые ты гладил, утешая меня после смерти мамы, отстригут. Я взойду на эшафот и больше не спущусь с него на своих ногах, которые так много раз пытались поспеть за тобой. Прости мне это и знай: я все обдумала. Знай, что эти решения я приняла сама. Мне не надо чужой ненависти, мне достаточно своей. Я жалею лишь о том, что опоздала, что не сделала этого раньше. Тысячи людей уже кончили под косым лезвием гильотины, и моя гибель заменит будущие тысячи.

Если бы я попрощалась с тобой, ты не позволил бы мне уйти. Знаю, ты бы сказал, что нельзя спасти всех, потому что и сам слышишь это каждый день в ответ на свои прекрасные порывы очистить этот мир от скверны. Но почему ты решил, что только ты должен жертвовать собой ради других? Откуда у тебя появилось право, которого я не имею?

Быть может, после казни ветер смешает мое прощальное письмо с мусором на тюремном дворе, или кто-нибудь заткнет им щель, из которой дует сквозняк. Но если ты читаешь это сейчас, оправдано мое доверие к Андре.

Ты не краеугольный камень, Арно. Ты не обязан принимать на себя тяжесть всего мира.

Помни, мы с тобой — одно целое, и я такая же, как ты. Я не сдамся, как не сдался бы ты. Помни об этом, когда узнаешь, что меня казнили. Помни о том, что я сделала это ради тебя. Докажи, что моя жертва была не напрасна, продолжи нашу миссию!

Если ты читаешь это, я уже устранила Марата. Уничтожь Робеспьера — и режим падет. Сделай это ради будущего своих детей. Спаси Францию.

Бесконечно сильно люблю тебя,Шарлотта

После прочтения письма сестры Арно ощущал в голове и ногах ужасную слабость. Он почувствовал на своей ступне мохнатые лапы и холодное брюшко пробегавшего паука, но никак не отреагировал на это раздражение. Он был с Шарлоттой. Он прямо-таки слышал ее голос.

«"Уничтожь Робеспьера — и режим падет." С отрубленной головой, милая Шарлотта, мне будет сложно это сделать! Или ты веришь, что я смогу уничтожить эшафот, после того как сам взойду на него?» — думал он.

— Вы прочитали? — прервал его размышления голос Андре.

Выждав несколько секунд в молчании, Арно мрачно ответил:

— Прочитал.

— И что думаете?

— Что моя сестра спятила.

— Не смейте говорить так о Шарлотте. Это оскорбило бы ее и оскорбляет меня.

— Давно Вы ее знаете, чтобы чувствовать за покойницу?

— Я встретил Шарлотту 16 июля. Для того, чтобы понять ее, мне хватило бы даже одного часа.

— И что же Вы поняли?

Андре мечтательным голосом произнес:

— Что более удивительной девушки я не встречал.

Прошло ещё несколько минут, в которые Корде с мучительным упорством перечитывал письмо Шарлотты, и Шенье снова заговорил:

— Знаете что, Арно? Я должен посвятить Вас в кое-что ещё.

***

Ночью в тюремном коридоре слышались тяжёлые шаги и звякание ключей — комендант обходил камеры.

Все камеры вокруг камеры Арно были свободны, так что надзиратель упустил из виду, что у камеры Корде не было тюремщика. Он бы так и прошёл мимо, ничего не заподозрив, если бы из-за решётки не раздавалось мычание, которое издают люди, когда им в рот засовывают кляп.

Насупив брови в недоумении, комендант подошёл к камере с фонарем в вытянутой руке, заглянул через прутья и по ту сторону решётки увидел тюремщика, который должен был сидеть снаружи.

Он лежал на полу со связанными руками и ногами. Рот его был заткнут. Кроме него, ветхой кровати и холодных стен, в камере более не было ничего и никого.

В ужасе комендант отступил назад. Повернулся в сторону другого коридора и громким басом прокричал гвардейцам, которые должны были его услышать:

— Корде сбежал!