Август

Жизнь у Арсения Сергеевича Попова была разложена по полочкам. Самую широкую и значимую полочку занимала работа — учителя по русскому и литературе и по совместительству заместителя директора по учебной части. Кто-то из его коллег возможно думал, что он в первую очередь был завучем, а только во вторую — учителем, но сам Арсений так не считал.Он происходил из семьи педагогов: его родители преподавали в Санкт-Петербургском Государственном университете, бабушка по материнской линии была, как и он, учителем русского языка и литературы, а дед — физики. Бабушка по отцовской линии была учительницей географии и директрисой в той же школе, где сейчас работал Арсений. Оба прадеда начали свою учительскую карьеру ещё в дореволюционных лицеях, а прапрабабка была учительницей в маленькой церковно-приходской школе. И сам Арсений гораздо больше усилий прилагал именно на стезе преподавания — в позапрошлом году даже стал Учителем года, а несколько лет назад принимал участие в разработке Федерального стандарта по русскому языку для среднего звена.Хотя, конечно, к своей работе завуча он относился с не меньшим тщанием, но признавал — вторая должность была нужна ему в первую очередь для того, чтобы занять свободное время, которое по какому-то недоразумению у него всё равно оставалось.На других полочках у него располагались хобби, которые в основном были очень функциональными и служили двум главным целям: поддерживать его ум и тело в максимально эффективном состоянии и занимать все часы, которые могли быть свободны от работы. Арсений занимался бегом и плаванием, каждые выходные играл в теннис с другом детства, изучал иностранные языки (французский — потому что его было слишком много в русской литературе девятнадцатого века и английский, чтобы читать Набокова в оригинале на обоих языках) и старался регулярно ходить в театр.И была у него ещё одна даже не полка, а пыльная антресоль, куда он никогда не заглядывал. Там была его личная жизнь.Тяжелее всего Арсению было во время летних каникул — пятьдесят шесть календарных дней, два месяца, которые нельзя было заполнить преподаванием и методической работой. Конец июня и первую неделю июля он посвятил написанию статей — стоило начать готовиться к докторской диссертации. Эти дни мало отличались от обычных рабочих: он вставал рано, бегал, быстро завтракал и садился писать до вечера, прерываясь лишь на еду. В июле Арсений пару недель провёл у родителей на даче, куда обычно приезжал только в выходные, но летом всегда старался посвятить им чуть больше времени и помочь с физической работой, с которой его ещё вполне активные родители справлялись и сами, но дополнительная пара рук всегда была кстати. К концу второго месяца лета у него были готовы две ваковских статьи и одна кривоватая беседка. В первых числах августа он начал маяться. Он разобрал методические рекомендации по работе с детьми с ограниченными возможностями здоровья — в первый класс поступил мальчик с нарушениями зрения и опорно-двигательного аппарата. Арсений ещё в апреле, когда его зачислили, понимал, что это будет настоящей головной болью, но столкнувшись с объёмом требований по организации доступной среды и внеурочной работы, даже захотел позвонить маме ребёнка и попросить перевестись. Но конечно, было поздно, приказ о зачислении давно подписан, так что позволив себе немного поволноваться, он наметил план педсоветов для учителей, которые будут работать с мальчиком, а также подобрал для них курсы повышения квалификации — это всегда было головомойкой среди учебного года: то учителя не хотели, то не могли, а то им срочно надо было «хоть один курс на два часа, но чтобы с грамотой». Сам он тоже прошёл пару курсов, чем занял ещё несколько августовских вечеров. Но было всё равно мало.Наедине с собой и своими мыслями Арсений Сергеевич оставаться очень не любил. В свои сорок он был одинок и знал, что его одиночество совсем по-набоковски было не положением, которое исправлению доступно, а состоянием — неизлечимой болезнью. В его жизни не было ни женщин, потому что их не хотелось, ни мужчин, потому что их как раз хотелось, но совершенно было очевидно, что эта страсть была неуместна в размеренной жизни Арсения Сергеевича, учителя русского языка и литературы и заместителя директора школы по учебно-воспитательной работе. Ей — страсти — не было места и в жизни Арсения-студента, потому что тогда ему было страшно, да и мальчиков в педагогическом было всего ничего, а кроме университета Арсений ходил только домой и к бабушке. Ей не нашлось места и в жизни Арсения-подростка, хотя именно у этого Арсения было несколько неловких поцелуев с мальчиками, после которых тряслись коленки и горело в груди. Но тогда ему надо было заниматься учебой, танцами, бегом, готовиться к поступлению — семейная педагогическая история давила страшным грузом, и никакого времени на мальчиков, конечно, не было. И эту стратегию — никакого времени на мальчиков — Арсений и решил пронести через всю жизнь.Серёжа — тот самый друг детства и единственный друг вообще — говорил, что у него не укладывается в голове, как Арсений умудрился прожить столько лет, ни разу не вступив в отношения. Но это было правдой только для первых двадцати пяти лет его жизни, когда Арсений хоть и не искал партнера активно, но всё же, по романтичной наивности юной ещё души, немного, самую малость надеялся, что кто-то подходящий всё же найдётся. Зато в последние пятнадцать лет он избегал отношений уже намеренно, и тут мудрёного ничего не было: он никогда не знакомился в общественных местах, никогда не посещал вечеринки, кроме школьных дискотек и учительских корпоративов, не регистрировался на сайтах знакомств, упорно отклонял мамины предложения познакомиться с какой-нибудь «теть Ириной дочкой» и даже выучил русский жестовый язык, чтобы аутентично притворяться глухим в совсем критических ситуациях.Ему было нельзя: из-за статуса и работы, из-за того, что не хотелось расстраивать родителей и бабушку (правда бабушка десять лет назад умерла, и теперь в её квартире жил Арсений), а ещё из-за того, что он знал себя слишком хорошо и понимал: даже если он сможет привлечь человека, ничего долгосрочного из этого не выйдет, никто в здравом уме не захочет преодолевать его границы, разбираться в травмах детства и продираться сквозь толщи презрения к себе и миру, чтобы узнать настоящего Арсения, которого можно было бы полюбить. Он вообще уже сомневался, что этот загадочный настоящий Арсений существовал.В общем, к моменту выхода на работу в середине августа Арсений Сергеевич, как себя ни занимал, а всё-таки успел передумать все свои самые мрачные мысли и даже поругаться с котом Цинциннатом, потому что после одинокой смерти Арсения Цинциннат бы наверняка неблагодарно обгрыз его кости. Кот о ссоре не знал, потому что она произошла исключительно в сознании Арсения, но какое-то напряжение явно почувствовал и утром первого рабочего дня таращился на хозяина недовольнее обычного.— Да ладно тебе, — сказал Арсений коту, надевая приготовленную с вечера рубашку. — Это произойдёт, только если я умру на летних каникулах, потому что среди учебного процесса моё отсутствие заметят сразу.Во время каникул он позволял себе небольшую вольность и ходил на работу в джинсах. Ничего, конечно, предосудительного и никаких порванных коленок — простые чёрные узкие джинсы, совсем чуть-чуть потёртые в стратегических местах. Наряжаться Арсений любил. Его учительский гардероб состоял из бесчисленных костюмов-троек, цветастых, но приглушенных жилетов, и даже пары бадлонов, но их он надевал редко, слишком уж бурно реагировали некоторые коллеги. В каникулярное время Арсению нравилось выглядеть чуть более расслабленно, как сегодня — джинсы, рубашка, бежевый свитер крупной вязки поверх неё и удобные слипоны, потому что в августе всегда надо было кучу всего таскать по школе: то цветы, то парты, то учебники. Любимой неуставной частью гардероба Арсения были носки. Их почти никогда не было видно полностью, и ему нравилось носить что-нибудь смешное и неподходящее завучу. Сегодня он надел белые носки с надписью «Ненавижу школу» у самой резинки. Что было, конечно, неправдой. Школу он любил и давно бы сошёл с ума, если бы в ней не работал.Проверив содержимое портфеля — новенький ежедневник для нового учебного года (уже, правда, исписанный заметками о планах педсоветов, наметками расписания и длинным списком «Сделать до 1.09»), пухлая папка со ФГОСом по ОВЗ для началки, в которой Арсений оставил десятка три стикеров, отмечающих важные места, и контейнер с обедом — он подсыпал корм в миску Цинцинната и вышел из дома.Жил он всего в ста метрах от школы, так что на самом деле Арсению можно было выйти гораздо позже, но он всегда любил приходить первым.ГБОУ СОШ №33 Петроградского района была учебным заведением в своём роде уникальным. Занимавшая трехэтажное дореволюционное здание школа имела очень достойный образовательный рейтинг и высокий процент стобалльников по ЕГЭ (чем не без оснований гордился Арсений), но при этом умудрялась оставаться довольно неизвестной. Даже не все жильцы стоящих поблизости домов знали, что это была школа, и каждое первое сентября, когда из здания на весь район звучали торжественные фанфары и набившие оскомину песни вроде «Первоклашка» и «Дважды два четыре», удивлялись, что это, оказывается, учебное заведение. Но при растущей популярности в Петербурге частных школ, а также довлеющего превосходства физико-математического лицея и шестьдесят пятой академической гимназии удивляться не приходилось — в ГБОУ СОШ номер тридцать три обычно поступали дети, которые должны были учиться тут по прописке, а не те, чьи родители страстно хотели пристроить сюда своё чадо из-за престижности школы. Это Арсению нравилось.Ему нравилось, что школа была маленькой: в этом учебном году детей должно было быть всего четыреста шестьдесят два, что было очень мало при средней наполняемости питерских школ под тысячу и больше учеников. Ему нравился их небольшой коллектив, с которым у него в основном были очень хорошие отношения, хотя тут стоило учитывать, что у Арсения было своё понимание хороших отношений с коллегами: они должны были его слушаться, вовремя сдавать рабочие программы, проводить открытые уроки и самостоятельно изучать методические указания. С последним была проблема. Да и со вторым. Да и с открытыми уроками, если честно. В общем, они старались.Ещё ему нравилась школьная территория — спортивная площадка и почти что небольшой парк, в котором у Арсения и его класса — уже седьмого «Б» в этом году! — был свой участок под уборку, почти у самых ворот. Этот участок каждый год у него пытались отобрать, но он боролся — лучше было копошиться с цветами и кустами у парадного входа, чем убирать окурки за спортплощадкой. А стоило в коллективе один раз дать слабину и всё, тебя моментально смещали вниз по иерархической лестнице, даже не посмотрев на должность завуча.И само здание Арсений тоже любил и даже переживал, что скоро его могла коснуться грубая рука муниципального капремонта. Пока же школа радовала открытой кирпичной кладкой приятного шоколадного цвета и изящными профилями рам. И хотя внутри она была больше похожа на любую другую — нелепый симбиоз ремонта советского и ремонта двухтысячных, но и там сохранились приятные детали из прошлого — оригинальные кованые перила и столетние чугунные радиаторы отопления, на смену которых в бюджете никогда не находилось денег.Арсений открыл массивную входную дверь и тут же оказался окружен запахом летней школы — пыль, отсутствие детей, совсем немножко книжных переплётов и офисной бумаги и земельная влажность от свежеполитых техничкой цветов, которые все учителя на время каникул выносили из классов и составляли в главном холле — так было больше шансов, что их будут поливать. С окон были сняты шторы — скоро их постирают и развесят, а пока растения получали максимальное количество петербургского солнца. Косые лучи расчерчивали как под линейку серую казённую плитку с мраморной крошкой и терялись в зелёных листьях.— Ага, Арсений Сергеевич, мой хороший! — зычно раздалось из правого коридора. Арсений поднял голову и, конечно, — директриса Екатерина Владимировна, единственный человек в школе, который мог быть на работе раньше него, хотя жила она не так близко. — Иди обниматься-целоваться! — она раскинула руки и, звонко стуча каблуками по плитке холла, пошла навстречу. — Привет, Екатерина Владимировна, — поздоровался Арсений, аккуратно приобнимая директрису. Екатерина Владимировна была старше его на неопределенное количество лет, роста почти такого же, а на своих высоченных каблуках ещё и выше — а в Арсении был метр девяносто — и худая настолько, что группка учителей целый год следила за ней, с целью выяснить, ела ли Екатерина Владимировна вообще хоть что-то или жила исключительно на ненависти к минобру. В отличие от менее успешных в своих детективных изысканиях коллег, Арсений иногда заглядывал на чай в директорский кабинет и знал, что ест Екатерина Владимировна много, просто, очевидно, все калории уходили на беготню по этажам и выяснения отношений с чиновниками образования. — Выглядишь супер!— Ой, — махнула рукой директриса. — А это, — она встряхнула волосами, — несмотря на то, что меня выдернули с морей, чтобы сотрудника принять!— Какого сотрудника, — моментально помрачнел Арсений. Он прекрасно знал, какого сотрудника, если только за два отпускных месяца кто-нибудь не решил уволиться, но о таком бы наверняка написали в рабочем чате в вотсапе.— Да физрука ж, — улыбнулась Екатерина Владимировна. — Ну чего ты сразу накуксился, финист мой ясный сокол!— Какая была срочность? — сухо спросил Арсений. — Почему не вызвали меня, я тут в двух шагах живу.— Да нужен ты был мне? Может, я дёргать тебя не хотела, надеялась, что ты там утехам всяким предаёшься во внеурочное время!— Мне с ним работать больше, чем вам, — едва разжимая губы сказал Арсений. Он терпеть не мог, когда в школе происходило что-то без его ведома, а уж такое событие, как закрытие вакансии, освободившейся после выхода старенького Пал Лексеича на пенсию, никак не могло обойтись без его участия. — Я должен был присутствовать на собеседовании, мы договаривались.— Так, Арсюша! — директриса нахмурилась — идеальные брови почти сошлись у переносицы — и выставила указательный палец с ярко-красным ногтём. — А ну прекратить. Я тут директор, а не ты, и найм сотрудников — моя задача! Захотела и взяла!— М-м, захотела и взяла, а я с ним разбирайся, — недовольно пробормотал Арсений и, обогнув директрису, направился в секретарскую. — Личное дело завели хоть?— Да нет, конечно, — снова повеселела Екатерина Владимировна. — Надя ж в отпуске почти до первого. Я его бумажки там на стол её кинула, ты найдёшь.— Найду, — вздохнул Арсений, заходя в секретарскую. Стол Наденьки каждый год в конце летнего отпуска превращался в реквизит для «Форт-Боярда» — можно было засунуть руку в ворох бумаг и попытаться на ощупь найти там нужное, одновременно надеясь, что в глубине не спрятались скорпионы, змеи или тропические тараканы. Сюда валили всё: заявления на приём, личные дела, справки об отсутствии, справки о присутствии и наличии, счета, заявки на канцтовары, донесённые родителями с прошлого года ксерокопии документов и прочие ужасно важные в моменте, но с каждым днём теряющие свою ценность бумажки. Арсений был уверен, что, если сгрести всю эту кучу и, не разбирая, отправить в мусорку, ничего бы не изменилось.На самом верху — что значило, что собеседование Екатерина Владимировна провела чуть ли не вчера, — лежал куцый файл с парой бумажек внутри. Ксерокопии паспорта и диплома, справка об отсутствии судимости и заявление о приёме на работу.Шастун Антон Андреевич, с огромным неудовольствием прочитал Арсений. Не то чтобы у него была какая-то особая неприязнь к Антонам или людям с необычными фамилиями, но конкретно этот Антон с необычной фамилией был принят на работу в его школу без его одобрения и вообще участия. Девяносто первого года рождения. У Арсения были выпускники такого же возраста. Правда, вёл у них Арсений последние два класса, когда сам был молодым педагогом, но это было неважно. Люди девяносто первого года рождения в его представлении совсем недавно получили право покупать сигареты и водить машины.И диплом был даже не питерский! ВГПУ какое-то. Арсений вчитался — Воронежский государственный педагогический университет, направление Физическая культура. Господи, туда же средний балл для поступления наверное был около пятнадцати по всем экзаменам! Неужели не нашлось какого-нибудь приличного выпускника Лесгафта, почему надо было брать физрука из Воронежа?Школьный ксерокс работал плохо, поэтому с копии паспорта на него смотрело тёмное нечто с довольно большими глазами. Больше ничего о внешности Шастуна Антона Андреевича понять было невозможно, но о личности в целом у Арсения представление формироваться уже начало.И сводилось оно к тому, что Антону Андреевичу было не место в его школе.*Педсостав начал собираться ближе к половине десятого, хотя по плану рабочий день в каникулярное время начинался в девять. Арсений успел перемыть свой кабинет, включая окна, перетащить цветы в класс русского и литературы, помочь перетащить цветы коллегам из соседних кабинетов, отказаться от предложения выпить чаю и разогнать тех, кто этот чай пить собрался — только пришли на работу, а уже хотят сплетничать и плюшки есть! После разгона несанкционированного чаепития он так разозлился, что написал в рабочий чат: «Общий педсовет в 10:00 в актовом зале», хотя прекрасно знал, что это было рано и будут опаздывающие, и Арсений будет беситься, и придётся повторять уже сказанное, а это всё растянет педсовет до безобразия. Но он любил быть последовательным, и раз день начался плохо, то продолжаться должен был так же отвратительно. По возможности для всех.Без пяти минут десять он уже стоял за трибуной у подножья сцены — трибуна тут осталась с празднования последнего звонка. Постукивая карандашом по открытому ежедневнику, Арсений Сергеевич сверялся со списком тем для педсовета, прикидывая, вывалить ли на коллег новость об изменениях во ФГОСах, а значит, и об изменениях в пояснительных записках к рабочим программам сейчас, или всё-таки пощадить их в первый рабочий день. Настроение было рассказать сейчас и ещё припечатать возвращением столбика со знаниями, умениями и навыками в календарно-тематическое планирование. Он дописывал пункт «отдельный педсовет с началкой», когда потрясающе тёплый, обволакивающий приятный голос сказал:— Здравствуйте, а вы, наверное, Арсений Сергеевич?Арсению Сергеевичу вдруг очень не захотелось поднимать голову от ежедневника и быть Арсением Сергеевичем ни наверное, ни вообще, потому что голос был такой красивый, с едва заметными, но слышимыми нотками веселья, но при этом он был совершенно уверен, что слышал его в первый раз в своей жизни, а голоса своих коллег Арсений знал хорошо. И это значило, что голос принадлежал Шастуну Антону Андреевичу. Которого Арсений уже запланировал как-нибудь уволить и даже пункт себе приписал в список дел, как раз над «отдельным советом с началкой» — «избавиться от физрука». Правда, полной уверенности у него ещё не было, поэтому напротив он поставил три вопросительных знака.Он скосил глаза вниз и увидел стоящие возле трибуны ноги. Ноги были хорошие. Загорелые, с золотистыми чуть кучерявыми волосками, стройные и мускулистые. Очень длинные. Отличные ноги.— А вы почему в шортах? — Арсений поправил очки и поднял, наконец, голову. — Вы в учебное заведение пришли или на пляж?Шастун Антон Андреевич был выше него ростом. Широкоплечий, стройный и действительно большеглазый. Русые кучерявые волосы, отросшая чёлка явно мешалась, и он попытался её пригладить. На длинных пальцах несколько колец, на худых запястьях — связка браслетов. Арсений раздражённо вздохнул и приподнял брови, что с общеучительского переводилось как «Ну?!».— Ого, — удивлённо протянул Антон Андреевич. — А у вас тут форма для учителей или что?— Или что, — огрызнулся Арсений. — То, что вас так легко взяли на работу, не значит, что можно наплевательски к ней относиться и приходить в чём попало.— Екатерина Владимировна говорила, что с вами спорить нельзя, поэтому я не буду, — он приподнял руки ладонями вверх. — Значит, запоминаю, шорты — это в чём попало, а вот, — он вытянул шею и беззастенчиво оглядел ноги Арсения, — узкие джинсы — самое то.— Послушайте, как вас там! — зашипел Арсений — в зале начали собираться учителя, которым, судя по взглядам, и так было интересно, что за мужик стоял рядом с завучем.— Меня там Антон Андреевич, — подсказал Шастун. — Но вам можно Антон.Что-то в нём Арсения ужасно бесило. Он никак не мог нащупать, что конкретно, но чувство было таким сильным, что не доверять ему было бы совершенным идиотизмом.— Послушайте, Антон Андреевич! Вас взяли на работу без моего согласия, и я совершенно уверен, что взяли зря. И ваше поведение, и внешний вид только подтверждают мои догадки.— Догадки построены на том, что я в шортах, а вы — в джинсах, я правильно понял? — издевательски спокойным тоном уточнил Антон Андреевич. Глаза у него были смеющиеся. — Или есть ещё какие-то факторы?— Я прочитал ваше личное дело, — сказал Арсений, которому казалось неприличным рявкать человеку в лицо: «Воронежский! Государственный! Педагогический! Университет!», будто это было общепринятым ругательством.— Не представляю, что там ещё, кроме тех бумажек, что я принёс, но вроде ничего плохого не должно быть? — недоумённо нахмурился Антон Андреевич. — Даже справка об отсутствии судимости есть.Арсений всё же решил не использовать место учёбы как оскорбление, а больше ничего ужасного в документах Шастуна действительно не было, поэтому он только буркнул: «Медкнижку донесите, иначе уволю» — и отошёл от трибуны, чтобы освободить место явившейся наконец в актовый зал Екатерине Владимировне.Дурацкий Антон Андреевич пошёл за ним следом и сел на соседнее кресло, расставив свои дурацкие золотистые бёдра, а после того, как все похлопали приветствию директрисы, наклонился к его уху неоправданно близко и прошептал: — Я знаю, что вы не можете меня уволить, вы же просто завуч.Просто завуч!Арсений почувствовал, как краснеет — от злости! — и, уставившись на невозмутимый профиль Антона Андреевича, начал мысленно составлять список. Список того, что нужно было сделать, чтобы Шастун уволился сам.