МАГНИТ ДЛЯ НЕПРИЯТНОСТЕЙ

***

— Чёрт! – взвыл Кривицкий, ощутив попавшую струю кожного антисептика в своём глазу.

Анна Викторовна Ханина, пришедшая на замену своему коллеге Константину, обрабатывая руки, поднесла их к сенсорному дозатору с антисептиком, но тот не сработал вовремя, подав первый сигнал, что неотъемлемый элемент предоперационной подготовки вышел из строя. Последним его судорожным действием была подача дозы антисептика в глаз челюстно-лицевому, который, не подозревая такой подставы от инфракрасного датчика, преспокойно проводил первый этап обработки рук, готовясь к очередной операции, склонившись над краном и смывая мыло с верхней трети предплечья.

Левый глаз поразила острая, почти невыносимая боль. Веко рефлекторно сомкнулось, реагируя на свет.

— Чёрт, чёрт, чёрт..., — как заведённый бормотал хирург, бросившись тут же промывать глаз под струей прохладной воды.

Ни на шутку испугавшаяся Ханина металась вокруг Кривицкого и пыталась хоть чем-то ему помочь.

Промывая глаз, Геннадий крикнул:

— Ищите другого ассистента. Я не смогу. Сейчас слезотечение начнётся и светобоязнь.

Появившиеся на шум в предоперационной Куликов и Нина начали предлагать свои услуги.

— Я справлюсь, — попытался успокоить взволнованных коллег Кривицкий и поторопил, — замену лучше ищите.

Посмотрев одним глазом на Ханину, которая виновато жалась в углу, он сказал:

— Не переживайте, Анна Викторовна, Ирина Алексеевна ничего не узнает. Готовьтесь к операции.

Тут же подскочила всезнающая Нина, которая уже обзвонила половину приятельниц Склифа и, протягивая стерильную салфетку, подсказала жертве несчастного случая:

— Геннадий Ильич, вам повезло. В реанимацию с консультацией офтальмолог спустилась, пусть она вас осмотрит. Я уже предупредила, что вы подойдёте. Надо экстренное подавать.

Кривицкий одёрнул:

— Никаких экстренных. Проверками задолбят. Нам же и прилетит. Выкручусь.

Все промолчали, выразив тем самым своё полное согласие, а топтавшийся в дверях Константин предложил:

— Геннадий Ильич, я в отделение иду. Давайте я вас провожу. Извините, ребята, вся суета из-за меня получилась. Сейчас позвонили, сказали, жена родила. Парень у нас, четыре двести.

Кривицкий, придерживая салфетку, улыбнулся и, несмотря на дикую боль, сказал:

— Поздравляем. Пошли уж, молодой отец.

Нина продолжила проявлять опеку и предложила:

— Геннадий Ильич, вам на больничный нужно. Вы бы к Ирине Алексеевне зашли, объяснили всё. У неё там, правда, с министерства новый куратор приехал. Но вы же свой человек, не помешаете.

— Ниночка, давайте я сначала до окулиста дойду, - он направился к выходу.

Уже в дверях предоперационной хирург столкнулся с Ханиным и выдохнул.

"Можно спокойно заниматься обожжённым глазом. Всё! Операторы на месте".

***

Молодая и симпатичная офтальмолог, осмотрев глаз Кривицкого, посочувствовала хирургу, сделала дополнительное промывание физиологическим раствором, заложила в конъюнктивальный мешок гель с анальгетиком, чтобы ослабить боль, и наложила повязку. Дав последние рекомендации, настоятельно посоветовала взять больничный. Не став спорить и сопротивляться предложению, Геннадий клятвенно заверил, что возьмёт больничный, предварительно доложив о случившемся заведующей отделения, а по совместительству своей жене Кривицкой Ирине Алексеевне.

После чего он отправился в кабинет руководства, по дороге обдумывая то, как он преподнесёт случившееся, и мысленно готовясь к разносу.

Потоптавшись около заветной двери, он набрал воздуха, вздохнув полной грудью, и постучал. За дверью не раздалось привычного: «Да, да. Входите!». И, подождав еще мгновение, Кривицкий рванул дверь на себя.

Картина, представшая перед его глазом, не порадовала. Напротив, она вызвала недоумение и в какой-то степени напрягла. Спиной к нему стояла, склонившись над столом, его Иришка, а какой-то, извините за выражение, козёл водрузил на её талию руку и, плотненько прижавшись к его супруге, тоже склонился над столом. Они были так увлечены обсуждением того, что лежало на столе, что просто не отреагировали на вошедшего в кабинет мужа заведующей.

Кривицкий кашлянул и громко хлопнул дверью. Оторвавшись от талии его супруги, мужская особь обернулась и уставилась на Геннадия, здоровый глаз которого готов был обратить в пепел лоснящегося и холеного мужика в дорогущей оправе.

Обернулась и Ирина. И с ходу задала вопрос:

— Геннадий Ильич? Разве вы не на операции?

Но, заметив повязку на глазу мужа, она выпалила:

— Кривицкий! Что опять у тебя стряслось?

Козёл нервно хмыкнул и, склонив голову, заинтересованно посмотрел на Геннадия.

— Может быть, Ирина Алексеевна, вы нас представите?

Глядя на довольную морду чиновника, спросил муж.

— Так! Никаких «представите»! Объяснительную на стол! Кто в операционной?

— Куликов и Ханин. Я был у офтальмолога, она настаивает на больничном, — оповестил Кривицкий, дотрагиваясь до повязки.

— Никаких больничных, отсидишься в приёмном отделении. Жду объяснительную и не мешайте мне работать, Геннадий Ильич!

И она, как ни в чём не бывало, обернулась к шатену с залысинами, в тёмно-синем костюме в полоску:

— Извините, Владимир Иванович... рабочие моменты. Кофе не хотите?

И когда Володя расплылся в улыбке и кивнул в знак согласия, вновь уложил свою руку на талию его жены, желваки Кривицкого заходили так, что свело скулы. Он выскочил из кабинета, не в силах больше наблюдать все эти заискивания жены перед каким-то мужиком, пусть даже и куратором из министерства.

Забыв про слезящийся глаз и боль, которая только недавно пронзала глазное яблоко, он слетел со ступенек лестницы, едва не сбив на своём пути Фаину.

— Доброе утро, Геннадий Ильич! — поприветствовала она его.

Кривицкий затормозил:

— Да какое, к чертям, оно доброе!

Заметив на глазу у своего друга повязку, Усова всплеснула руками и запричитала:

— Господи, изверги окаянные! Да кто же вас так?

— Ханина, — выдавил он. И Фаина оказалась единственным человеком, кому он признался, что произошло.

— Пойдём, Геннадий Ильич. Я тебя хотя бы чаем напою, — тут же предложила свои услуги старшая медсестра, — у меня сегодня рулет маковый.

— Не откажусь, Фаина Игоревна, — быстро согласился Кривицкий. Надеясь, что чай и домашняя сдоба облегчат его ужасный во всех смыслах день.

Работать после случившегося и увиденного в кабинете не хотелось. Больничный не светил. К тому же нужно было написать объяснительную, которую потребовала жена.

«Вот на кой ей эта объяснительная? По-человечески нельзя, что ли, было поговорить? И еще этот хрен моржовый. Владимир Иванович... Совсем берега попутал! Мало мне было одного любовничка, еще один нарисовался. Их там, в министерстве клонируют что ли? И всех ни для кого-нибудь, а для моей Егоровой! Ладно, тогда Алеников прилепился. Сам виноват, позволил. Слишком долго соображал. Пока соображал, бабу из-под носа увели. А этот гусь вообще хамло. Лапать чужую жену! И она тоже хороша: кофе не хотите? Это за какие подвиги она его моим кофе поит? Ну, Ирка, тебе это так с рук не сойдёт. Я, конечно, понимающий муж, но не до такой же степени!».

Обо всём этом думал он, пока Усова накрывала на стол в ординаторской и вещала:

— Ну как же так, Геннадий Ильич? И Ирине Алексеевне ничего не сказали, и Ханину теперь выгораживать будете. Знаю я вас. Всё сейчас на себя возьмёте, и Анна Викторовна не виновата будет.

— Да ни причём она. Датчик подвёл. Ещё и объяснительную написать нужно, — задумчиво протянул Кривицкий, мешая ложкой несуществующий в кружке сахар.

— Какая может быть объяснительная, когда без глаза могли остаться? — удивилась Фаина и, догадавшись, уточнила, - Ирина Алексеевна опять гайки закручивает?

Геннадий хмыкнул. Усова была права. Не иначе как закручиванием гаек это было не назвать.

— Так, наверное, положено. У нас же никогда такого не было, — вяло возразил он.

— Ой, Геннадий Ильич, да бросьте! Еще ни такое было, и никто ничего не писал. Это только с вами она так. Ну вот что с ней ни так, что же она так измывается над вами?

— Да там из министерства чиновник был, поэтому она и сказала, — Кривицкий попытался закрыть тему.

— Ладно, пейте уже чай. Остыл же. Напишите вы свою объяснительную. Дома поговорите. Вот и вся объяснительная.

И она пододвинула ему нарезанный маковый рулет, увидев который, Геннадий сглотнул слюну, настолько аппетитным он выглядел.

***

Придя в кабинет приёмного покоя, где сновала молодая поросль врачей, пытаясь оказать помощь вновь поступившим, Кривицкий уселся за стол, который ему тут же уступила молодежь, и попытался написать объяснительную.

"Бред какой-то! Что я должен написать? Что не считал электронный датчик, поставив морду в неблагоприятное время? Или что глаза должен был закрыть, обрабатывая руки перед операцией? Может, вместо объяснительной предъяву накатать? Пусть читает...».

С этими невесёлыми мыслями наш герой отбросил ручку и вновь задумался об увиденном в кабинете. Но подумать о поведении жены не дали. Один из интернов подскочил к нему и затараторил, глотая слова. Взглянув на него, Кривицкий произнес:

— А теперь сначала. Спокойно, чётко и ясно.

— Там огнестрел! Всё наружу!

Видя, что у парня начинается истерика, Геннадий встал из-за стола и ровным, твёрдым голосом повторил:

— Ещё раз и конкретно.

До будущего врача начал доходить смысл слов, сказанных опытным хирургом.

— Мужчина, 32 года, пулевое ранение брюшной полости, в сознании, массивное кровотечение. Готовить операционную? – на более спокойной ноте доложил интерн.

— Парень, её уже без вас приготовили. Для этого существуют другие люди. Вы должны заниматься своими прямыми обязанностями и не разрушать процесс, а напротив, делать всё так, чтобы пациент оказался на операционном столе в кратчайшие сроки. Кровь какой группы?

— Не знаю, — оторопел практикант.

— Ну так идите и определяете, после чего закажите необходимую кровь в базе крови. Самому туда тоже бежать не надо. Постовой сестре заявку отдадите, — Кривицкий выдал чёткие указания и вздохнул.

«Понаберут по объявлению...».

— А вы на операцию пойдёте? Я с вами хочу, — заклянчил будущий хирург.

Геннадий пресёк его порыв на корню:

— Нет, сегодня не мой день во всех смыслах. Как-нибудь в другой раз.

Подойдя к стойке регистратуры, стараясь не отвлекать от рабочей суеты Татьяну, Кривицкий, пролистывая карты, как бы между делом спросил:

— Сосудистым кто на огнестрел пошёл? Ирина Алексеевна?

— Нет, Ханин. Ирина Алексеевна уже уехала. С Патиным, — на автомате произнесла медсестра.

— С кем? — не понял он.

— С Владимиром Ивановичем, — оторвав взгляд от компьютера и увидев изумленное лицо хирурга, Татьяна стушевалась, — извините, Геннадий Ильич, я думала, вы знаете...

Понимая, что Татьяна не виновата в том, что сегодня день у Кривицкого не задался во всех смыслах и, вероятно, потому что он просто встал ни с той ноги, Геннадий, пытаясь сохранить спокойствие и вырулить из неприятной ситуации, произнес:

— А, да, она говорила. Припоминаю.

И чтобы медсестра не успела понять, что он впервые услышал данную информацию именно сейчас, развернулся и быстро зашагал в ординаторскую.

«Ну, Ирка! Я думал, хотя бы зайдёт за целый день, проведает. Хотя бы позвонить-то можно было. Такое ощущение, что я никто. Даже к Брагину больше участия, чем к родному мужу».

Обидно было до слёз. И хотя из одного глаза слёзы текли просто рекой и способствовали тому, что особо никто не обращал внимание на его внутреннее состояние, хотелось не просто плакать, а выть. И не столько из-за ситуации с глазом (офтальмолог его уверила, что через три-четыре дня он уже будет в строю), сколько из-за супруги.

Он знал не понаслышке, что такое ревность. И то, что он не показывал её никому, особенно той, кого ревновал, не говорило о том, что он бездушная скотина.

В молодости он ревновал её к Павлову, который и тогда не пропускал ни одной юбки. И как бы он не говорил ей, что от Кольки нужно держаться подальше, хоть он и был его другом, Ирка как будто нарочно флиртовала с Николаем, особенно в те дни, когда они ссорились. И чтобы позлить парня, Егорова начинала строить глазки его другу. А тот, даже зная, что Кривицкий по уши влюблен в Иру и она крутится около него, лишь чтобы позлить Генку, не упускал своего шанса. Потому что также как и остальные парни на курсе, Павлов пускал слюни при виде хрупкой блондинки.

«Бог с ним, с Павловым! Молодые были, дурные! Дров наломали, конечно... Я так вообще... лучше не вспоминать. А то сейчас довспоминаюсь и решу, что зря в конце концов женился!».

Тормознул себя Кривицкий, но тут же в его подсознании выскочил другой персонаж, которого он ненавидел до зубного скрежета.

«Брр... не хочу даже думать об усопшем. Пусть покоится с миром. Егорова всё равно никогда не узнает, насколько он был мерзким манипулятором и как он всё красиво провернул, чтобы разлучить нас. Что-то же она испытывала к нему, если прожила с ним почти год...».

Его раздумья прервала ворвавшаяся в кабинет Ханина. Она, как никто другой, весь день переживала за челюстно-лицевого. И, стоя в операционной, бесконечно интересовалась, как там Кривицкий. Узнав после операции, что он ещё в Склифе, Анна Викторовна помчалась в ординаторскую. К счастью, объект её переживаний ещё не ушел.

— Геннадий Ильич! Я к вам, — прикрыв за собой двери ординаторской, оповестила Ханина.

— Мне начинать бояться? — хмыкнул Кривицкий и инстинктивно дотронулся до повязки на пострадавшем глазу.

Анестезиолог улыбнулась и ответила:

— Нет, я просто хотела узнать, как ваши дела. Я думала, вы на больничный ушли.

— Да не переживайте вы так, Анна Викторовна. Вашей вины здесь нет. С любым бы мог такой конфуз произойти. А больничный мне не разрешили взять, поэтому я здесь. Собрался вот кого-нибудь попросить, гель заложить, и тут вы. Не поможете?

Кривицкий поудобнее уселся на стул и протянул гель.

— Конечно. Я же теперь ваша должница, — она вымыла руки, взяла тубу с гелью и открыла повязку. Глаз сразу же отреагировал на свет. Веко предательски задрожало и потекла слеза, — очень больно?

— Бросьте. Я же под анестетиком. Вы, главное, ничего не говорите Ирине Алексеевне. Я сам всё скажу. И другим передайте, чтобы молчали. А то, все будем объяснительные писать.

— Что даже так? — оттянув нижний подвижный кожный покров, Ханина вывернула веко. Кривицкий посмотрел вверх. Моргающий глаз было сложно контролировать, но через пару секунд гель тонкой полоской был заложен в полость глаза, и веко вернулось в прежнее положение.

Стерильным тампоном Ханина прикрыла внутренний угол глаза, чтобы лекарство не вытекло, и гордо произнесла:

— Готово! Ждём три минуты и вы человек.

— Спасибо, Анна Викторовна , — Кривицкий сделал попытку встать, но ему тут же напомнили про три минуты, и он остался сидеть на стуле.

— Вы сейчас домой, Геннадий Ильич? — поинтересовалась Ханина, — кажется, Ирина Алексеевна уже с министерским уехала.

— К счастью, да, — отозвался он, стараясь пропустить мимо ушей последние слова коллеги. Анестезиолог, пожелав ему поправляться, убежала, сославшись на то, что вырвалась лишь на минутку и у неё ночное дежурство.

***

Приехав домой, где его встретил лишь голодный и злой Кот, он почувствовал, что дико устал. Не столько физически, сколько морально. Предстоящая беседа с женой тоже не радовала. Он попытался вновь и вновь позвонить жене. Ответа не последовало. Психанув, он швырнул сотовый на диван и, покормив Кота, проглотил холодную котлету, выловленную из контейнера в холодильнике. После чего, недолго думая, отправился спать.

Проснулся он от того, что жена прильнула к нему, обволакивая запахом алкоголя и табака.

«Нормально! Мы еще и накурились! Это всё? Или меня еще какие-то сюрпризы от тебя ждут, дорогая!».

Подумал супруг, пытаясь сохранить полное спокойствие, притворяясь спящим.

— Ген, Гена, ты спишь? — прошептала жена, но у Гены не дернулся ни один мускул.

Хотя он очень хотел начать разборки именно сейчас. Но, подавив эту жажду, он продолжал дышать ровно и прислушиваться к тому, что еще нашепчет ему на ухо супруга.

— Как твой глаз? Что произошло? Ты больше не зашёл, мне, правда, уехать пришлось, — продолжила шептать Ирина.

«Конечно, я должен был зайти! Объяснительную занести. Ты же занята была Володей. А теперь: «Как твой глаз?» .... Только бы не сорваться...».

Сдерживая себя из последних сил, подумал Кривицкий.

Не получив никакого ответа от «спящего» мужа, Ира покрепче прижалась к его широкой спине щекой и быстро уснула под воздействием алкоголя и сытного ужина в дорогущем ресторане.

***

Утро для Геннадия не сулило ничего хорошего. Он не хотел говорить с женой. Настроение было хуже некуда. Приняв душ и осмотрев глаз, который его не слишком порадовал, Кривицкий начал собираться на работу.

Проснувшаяся Ирина, кинув на ходу: «Привет!», исчезла за дверью ванной комнаты.

Выйдя из душа, она с удивлением уставилась на мужа, который застёгивал пуговицы на манжетах рубашки.

— Ты что, на работу собрался?

— Куда же ещё? — отдёрнув рукав, парировал он.

— Тебе там делать сегодня нечего. Из министерства люди приедут, — оповестила его Ирина.

— О, уже люди! Одного Владимира Ивановича мало, оказывается, — заправляя рубашку в брюки, саркастически изрек Гена.

— Кривицкий, ты чего? У тебя вообще глаз! Ты на больничном должен сидеть!

— Да с хрена ли? Вчера не должен был, а теперь должен! Отлично! Сколько еще товарищи с министерства кататься будут? Может, мне уже уволиться и заодно чемоданы упаковать да съехать. Мне кажется, я кому-то мешаю.

— Ты обалдел, что ли? Что ты несёшь? — недоуменным взглядом она уставилась на него.

— Я несу? Я несу! А ты делаешь и даже не замечаешь, что делаешь. На меня Склиф смотрит, как на последнего идиота! Я ничего не знаю, а вокруг знают все и всё! Все вокруг знают, что моя жена свалила со Склифа с чиновником, и только я один, дурак старый, в полном неведенье!

— И что? Уехала и уехала! Тебя вот забыла спросить!

— Да не надо меня спрашивать. Сказать можно было? — задал резонный вопрос Гена.

— Ну, не сказала, и что? Можно подумать, ждал, — фыркнула жена, не особо понимая причины его недовольств.

— Пропущенные от меня не хочешь посмотреть?

Он протянул её сотовый, который с утра поставил на зарядку. Она взяла телефон и включила экран. Бесчисленное количество пропущенных звонков, голосовых сообщений и смс-ок буквально взорвали экран и наполнили комнату пищащими звуками оповещения.

— И почему тогда ночью не сказал ничего? Ты же не спал. Я чувствовала.

— Злой был, вот и не ответил, - огрызнулся муж.

— А сейчас, конечно, сама доброта, — уела Ирина, — хватит уже из себя обиженного строить. Никуда ты сегодня не пойдёшь.

— Раньше думать надо было. А сегодня я пойду и работать буду. И никакую объяснительную я тебе писать не собираюсь. Радуйся, что я этому альфа-самцу морду не набил. И если он сегодня появится в твоем кабинете, я за себя не ручаюсь!

— Кривицкий, ты что, меня ревнуешь?

До Ирины внезапно дошло, почему её муж с утра не говорит ласковые слова, а устраивает какие-то разборки с предъявами.

— Представь себе! Я не позволю каким-то хлыщам лапать мою жену. И если это так называется, то да, я тебя ревную, Егорова! Довольна?

— Дурак ты, Генка! Пока он меня, как ты говоришь, лапал, я вымутила у него замену двух наркозных аппаратов.

— Вообще красота! Там у девчат стерилизационная капитального ремонта требует. На какие жертвы еще пойдёшь ради Склифа? В постель с холеным красавчиком ляжешь?

— Совсем чокнулся! Ты сейчас точно договоришься! Кто тебя накрутил? Ни Фаина ли твоя ненаглядная?

— Нет, ни Фаина. Что она одна в Склифе работает? — спросил он, давая понять, что список осведомленных гораздо больше.

— Так всё, Кривицкий! Иди куда хочешь, работай где хочешь, но не вздумай даже на пушечный выстрел сегодня ни ко мне, ни к Патину приближаться. Понял?

— Не понял! У тебя сегодня продолжение вчерашнего банкета, что ли? — не собираясь успокаиваться, решил уточнить муж.

— Да пошёл ты! — Ирина схватила тяжёлое банное полотенце и метнула в него.

Увернуться Кривицкий не успел. Полотенце прилетело ровно в голову, и основная его масса угодила в злосчастный левый глаз.

— Чёрт! — вскрикнул вновь от резкой боли муж и, зажав глаз рукой, как подкошенный, рухнул на диван.

— Ген, Господи! Извини, - перепугавшись, она подлетела к нему и попыталась убрать руку от травмированного глаза, — больно?

— Нет, мать твою! Приятно!

Кривицкий всё-таки убрал руку от глаза, который горел огнем от боли. Увидев воспаленный, не перестающий слезится глаз мужа, Ире стало не по себе.

— Геночка, ну прости! Я не хотела. Я не знала. Я думала, ничего серьёзного. Что же ты сразу ничего не сказал?

Она обхватила лицо мужа ладонями и начала покрывать поцелуями щеки, губы и нос. Он остановил её, прижал ее голову к своей груди и, продолжая морщиться от боли, прошептал:

— Иришка, глаз — это ерунда. Если бы только ты знала, как больно ему... твоему сердцу. Пообещай, что больше не будешь делать ему больно, пожалуйста.

От этих слов глаза Кривицкой непроизвольно наполнились слезами. В голове пронеслись воспоминания, когда она едва не потеряла своего будущего мужа и, обняв его за плечи, она тихо, но твердо произнесла:

— Запомни, Гена, ты мне слишком дорог, чтобы я меняла тебя на какого-то министерского прохвоста.