Глава 11

О  том,  как  Джордж однажды встал рано. Джордж, Гаррис и Монморенси не любят  вида  холодной  воды.  Героизм  и  решительность Джей.  Джордж и его рубашка  -  история  с  нравоучением. Гаррис  в  роли  повара. Историческаяреминисценция, включенная специально для детей школьного возраста.

     На  следующее  утро  я  проснулся в шесть часов и обнаружил, что Джордж тоже  проснулся.  Мы  оба  повернулись  на  другой  бок  и попробовали опять заснуть,  но  это  не  удалось.  Будь  у нас какая-либо особая надобность не спать,  а  сейчас  же  встать  и одеться, мы бы, наверное, упали на подушки,едва  взглянув  на  часы,  и  прохрапели  бы  до  десяти. Но так как не было решительно  никаких оснований встать раньше, чем через два часа, и подняться в  шесть  часов было бы совершенно нелепо, мы чувствовали, что пролежать ещепять минут  для нас равносильно   смерти.  Такова  уже  извращенностьчеловеческой природы.     Джордж  сказал,  что  нечто подобное, но только много хуже, случилось с ним года полтора назад, когда он снимал комнату у некоей миссис Гиппингс.     Однажды  вечером, рассказывал он, его часы испортились и остановились в четверть  девятого.  В то время он не заметил этого, так как забыл почему-то завести  часы, когда ложился спать (случай для него необычный), и повесил их над головой, даже не взглянув на циферблат.     Случилось  это  зимой, перед самым коротким днем и к тому же в туманную погоду. То обстоятельство,  что  утром,  когда  Джордж  проснулся,  было совершенно  темно,  не могло послужить ему указанием.  Он  поднял руку и потянул к себе часы. Было четверть девятого.     -  Святители небесные, спасите! - воскликнул Джордж. - Мне ведь нужно к девяти часам быть в банке! Почему меня никто не разбудил? Какое безобразие!     Он  бросил  часы,  выскочил  из постели, принял холодную ванну, умылся, оделся,  побрился  холодной  водой  - горячей ждать было некогда - и еще раз взглянул  на  часы.  То  ли  от  сотрясения  при  ударе  о постель, то ли по какой-нибудь  иной  причине  -  этого  Джордж  сказать  не мог, - но так или иначе,  часы  пошли  и теперь показывали без двадцати девять. Джордж схватил часы  и  бросился  вниз  по лестнице. В гостиной было темно и тихо. Камин не топился,  завтрака  не  было. Джордж подумал, что это позор для миссис Г., и решил  высказать  ей  свое мнение, когда вернется. Потом он ринулся за своим пальто  и  шляпой,  схватил зонтик и устремился к выходной двери. Дверь былана  засове.  Джордж  обозвал  миссис  Г.  старой  лентяйкой  и  нашел  оченьстранным,  что люди не могут подняться своевременно, в подобающий порядочнымангличанам час. Он отодвинул засов, отпер дверь и выбежал на улицу.     Четверть  мили  он  бежал  со  всех  ног, и лишь после этого ему началоказаться  странным и непонятным, что на улице так мало народа и все магазины заперты.  Утро было, конечно, очень темное и туманное, но нельзя же все-таки по  этой причине прекращать все дела. Ему же, например, надо идти на работу!С  какой  стати  другие  лежат в постели только потому, что темно и на улице туман?     Наконец  он  дошел  до  Холборна.  Все  ставни опущены, нигде ни одногоомнибуса.  В поле зрения Джорджа были три человека, из них один полисмен, да еще  воз  с капустой и обшарпанный кэб. Джордж вынул часы и посмотрел - было без  пяти  девять.  Он остановился и сосчитал свой пульс. Потом наклонился ипощупал  свои  ноги.  Затем,  не выпуская часы из рук, подошел к полисмену и спросил, не знает ли он, который час. -Который час? -спросил полисмен, окидывая Джорджа явно подозрительным взглядом. - Послушайте, сейчас пробьет.     Джордж   прислушался,   и  ближайшие  уличные  часы  удовлетворили  его любопытство.     -  Но  они  пробили  только  три!  - воскликнул Джордж обиженным тоном, когда часы кончили бить.     - А сколько же вы хотите, чтобы они били? - спросил констебль.     - Как сколько? Девять, - ответил Джордж, показывая на свои часы.     - Знаете вы, где вы живете? - строго спросил его блюститель порядка.     Джордж подумал и дал свой адрес.     -  Ах, так вы вот где проживаете! - сказал полисмен. - Послушайте моегосовета:  идите  себе спокойно домой, заберите с собой ваши часы и больше так не делайте.     И Джордж в задумчивости отправился домой и вошел в свою квартиру.     Придя  к себе, он хотел было раздеться и снова лечь спать, но, подумав, что  придется  второй  раз  одеваться,  бриться  и  брать  ванну,  решил  не раздеваться и поспать в кресле.     Но  он  не  мог  спать  -  никогда  в жизни он не чувствовал себя такимбодрым.     Он  зажег  лампу,  достал  шахматы и сыграл сам с собой партию. Это еготоже  не  развлекло и показалось ему скучным. Он бросил шахматы и попробовал читать.  Однако  он  был,  видимо,не способен заинтересоваться чтением и потому снова надел пальто и вышел пройтись.     На  улице  было  пустынно и мрачно. Все полисмены, попадавшиеся Джорджу навстречу,  поглядывали  на  него  с  нескрываемым подозрением, освещали его своим  фонарем  и шли за ним следом. В конце концов это так подействовало на Джорджа,  что  ему стало казаться, будто он и вправду что-то такое натворил. Он  шел крадучись по переулкам и, заслышав тяжелые шаги полисменов, пряталсяв  темные подворотни. Разумеется, такое поведение только усугубило недоверие полицейских:  они  подошли,  отыскали Джорджа и спросили, что он тут делает.Когда  он ответил, что ничего и что он просто вышел прогуляться (дело было в четыре  часа  утра), ему явно не поверили, и два констебля в штатском платье проводили  его до дому, чтобы убедиться, что он действительно проживает там,где  сказал.  Увидев,  что у него есть свой ключ, полицейские заняли позицию напротив дома и начали за ним наблюдать.     Джордж  решил  затопить  камин и приготовить себе завтрак - просто так,чтобы  убить  время. Но что бы он ни взял в руки, будь то совок с углями или чайная  ложка,  все  падало на пол; он поминутно обо что-нибудь спотыкался и при  этом  страшно шумел. Его охватил смертельный ужас при мысли, что миссисГ.  проснется, подумает, что это воры, раскроет окно и крикнет: "Полиция!" -и те два сыщика ворвутся в дом, закуют его в наручники и отведут в участок.     Постепенно   Джордж   пришел   в   болезненно-нервное   состояние.  Емупредставлялось,   что   идет   суд,  что  он  пытается  объяснить  присяжнымобстоятельства  дела,  но  никто  ему не верит. Его приговаривают к двадцати годам  каторги,  и  его  мать  умирает  с  горя.  Поэтому он бросил готовить завтрак,  завернулся  в  пальто и просидел в своем кресле, пока миссис Г., в половине восьмого, не спустилась вниз.     Джордж  сказал,  что  с  тех пор он ни разу не поднимался так рано. Этопослужило ему хорошим уроком.     Пока   Джордж   рассказывал  эту  правдивую  историю,  мы  оба  сидели,завернувшись  в  пледы.  Когда  он кончил, я принялся будить Гарриса веслом. Ткнув  его  в  третий  раз, я достиг цели. Гаррис повернулся на другой бок и сказал,  что  он  сию  минуту спустится и хотел бы получить свои штиблеты сошнуровкой.     Однако  с  помощью  багра мы скоро дали ему понять, где он находится, и Гаррис   внезапно   сел  прямо,отбросив на противоположныйконец  лодки Монморенси, который спал на его груди сном праведника.     Потом  мы  приподняли  парусину,  высунули  все  вместе головы за борт,посмотрели  на  воду  и  поежились.  Накануне вечером мы предполагали встать рано  поутру,  сбросить  наши  пледы и одеяла и, откинув парусину, с веселым криком  броситься  в  воду,  чтобы  вдоволь  поплавать.  Но почему-то, когда наступило  утро,  эта  перспектива  представилась нам менее соблазнительной. Вода казалась сырой и холодной, ветер прямо пронизывал.     - Ну, кто же прыгнет первый? - спросил, наконец, Гаррис.     Особой  борьбы  за  первенство  не было. Джордж, поскольку это касалось его  лично,  решил  вопрос,  удалившись  в  глубину  лодки  и  надев  носки. Монморенси  невольно взвыл, как будто одна мысль о купанье внушала ему ужас. Гаррис  сказал,  что  слишком уж трудно будет влезть обратно в лодку, и сталразыскивать в груде платья свои штаны.     Мне  не  очень хотелось отступать, хотя купанье меня тоже не прельщало. В  воде  могут  быть  коряги или водоросли, думал я. Я решил избрать среднийпуть:  подойти  к  краю берега и побрызгать на себя водой. Я взял полотенце, вышел  на  сушу  и  подобрался  к  воде  по  длинной  ветке  дерева, которая спускалась прямо в реку.     Было  очень холодно. Ветер резал, как ножом. Я подумал, что обливаться, пожалуй,  не  стоит,  лучше вернуться в лодку и одеться. Я повернул обратно, чтобы  выполнить свое намерение, но в эту минуту глупая ветка подломилась, ия  вместе  с  полотенцем  с  оглушительным  плеском плюхнулся в воду. Еще не успев  сообразить, что случилось, я очутился посередине Темзы, и в желудке у меня был целый галлон речной воды.-  Черт возьми, старина Джей полез-таки в воду! - услышал я восклицаньеГарриса,  когда,  отдуваясь, всплыл на поверхность. - Я не думал, что у негохватит храбрости. А ты?     - Ну что, хорошо?- пропел Джордж.     -   Прелестно,   -  ответил  я,  отплевываясь.  -  Вы  дураки,  что  невыкупались.  Я бы ни за что на свете не отказался от этого. Почему бы вам не попробовать? Нужно только немного решимости.     Но я не смог их уговорить.     В  это утро во время одеванья случилась одна довольно забавная история. Когда  я вернулся в лодку, было очень холодно, и, торопясь надеть рубашку, я нечаянно  уронил  ее в воду. Это меня ужасно разозлило, особенно потому, что Джордж  стал  смеяться.  Я  не  находил  в этом ничего смешного и сказал этоДжорджу,  но  Джордж  только  громче  захохотал.  Я  никогда не видел, чтобы кто-нибудь  так  смеялся.  Наконец  я совсем рассердился и высказал Джорджу,какой  он  сумасшедший  болван  и  безмозглый  идиот,  но Джордж после этого заржал еще пуще.     И  вдруг,  вытаскивая  рубашку  из воды, я увидел, что это вовсе не моярубашка,  а  рубашка Джорджа, которую я принял за свою. Тут комизм положения дошел,  наконец, и до меня, и я тоже начал смеяться. Чем больше я смотрел на мокрую  Джорджеву рубашку и на самого Джорджа, который покатывался со смеху,тем  больше  это  меня  забавляло,  и  я  до  того хохотал, что снова уронил рубашку в воду.     -  Ты  не  собираешься  ее  вытаскивать?  -  спросил  Джордж, давясь от хохота.     Я  ответил  ему  не сразу, такой меня разбирал смех, но, наконец, между приступами хохота мне удалось выговорить:     - Это не моя рубашка, а твоя.     Я  в  жизни  не  видел,  чтобы человеческое лицо так быстро из веселого становилось мрачным.     -  Что!  -  взвизгнул  Джордж,  вскакивая  на  ноги. - Дурак ты этакий! Почему  ты  не  можешь  быть  осторожнее?  Почему,  черт возьми, ты не пошел одеваться на берег? Тебя нельзя пускать в лодку, вот что! Подай багор.     Я  попытался  объяснить ему, как все это смешно, но он не понял. Джордж иногда плохо чувствует шутку.     Гаррис  предложил  сделать  на завтрак яичницу-болтушку и взялся сам ее приготовить.  По  его  словам  выходило,  что  он  большой  мастер  готовить яичницу-болтушку.  Он  часто  жарил  ее  на  пикниках и во время прогулок на яхте.  Он  прямо-таки  прославился  этим.  Гаррис  дал нам понять, что люди, которые  хоть  раз  отведали  его яичницы, никогда уже не ели никакой другой пищи и чахли и умирали, если не могли получить ее.     После  таких  разговоров  у  нас  потекли  слюнки.  Мы  выдали  Гаррису спиртовку,  сковороду  и те яйца, которые еще не разбились и не залили всего содержимого корзины, и предложили ему приступить к делу.     Разбить  яйца  Гаррису удалось не без хлопот. Трудно было не столько ихразбить,  сколько  попасть  ими  на сковороду и не вылить их на брюки или на рукава.  В  конце  концов  Гаррис все же ухитрился выпустить на сковородку с полдюжины   яиц,   потом  он  сел  перед  спиртовкой  на  корточки  и  начал размазывать яйца вилкой.     Нам  с  Джорджем  со  стороны  казалось, что это довольно изнурительная работа.  Всякий  раз,  как  Гаррис подходил к сковороде, он обжигался, ронял что-нибудь   и   начинал  танцевать  вокруг  спиртовки,  щелкая  пальцами  ипроклиная  яйца.  Когда  только  мы  с  Джорджем  на него ни взглядывали, он неизменно  исполнял  этот номер. Мы даже подумали, что это необходимая часть его кулинарных приготовлений.     Мы  не  знали,  что  такое  яичница-болтушка, и думали, что это, должно быть,  кушанье  краснокожих  индейцев  или  обитателей Сандвичевых островов,изготовление  которого  требовало  плясок  и заклинаний. Монморенси один разподошел  к сковороде и сунул в нее нос. Его обожгло брызгами жира, и он тоже начал  танцевать  и  ругаться.  В общем, это была одна из самых интересных и волнующих   процедур,  которые  я  когда-либо  видел.  Мы  с  Джорджем  были прямо-таки огорчены, когда она кончилась.     Результат  оказался  не  столь удачным, как ожидал Гаррис. Плоды работы были  уж очень незначительны. На сковороде было шесть штук яиц, а получилосьне больше чайной ложки какой-то подгоревшей, неаппетитной бурды.     Гаррис  сказал,  что  виновата сковородка, - все вышло бы лучше, будь у нас  котелок  для  варки  рыбы и газовая плита. Мы решили не пытаться больше готовить  это  блюдо,  пока  у  нас  не  будет  вышеназванных  хозяйственныхпринадлежностей.     Когда  мы  кончили  завтракать,  солнце  уже порядком пригревало. Ветер стих,  и  более  очаровательного  утра нельзя было пожелать. Мало что вокругнас  напоминало  о  девятнадцатом  веке.  Глядя на реку, освещенную утренним солнцем,  можно было подумать, что столетия, отделяющие нас от незабываемого июньского  утра  1215  года,  отошли  в сторону и что мы, сыновья английскихйоменов,  в  платье из домотканого сукна, с кинжалами за поясом, ждем здесь, чтобы  увидеть,  как  пишется  та  потрясающая  страница  истории,  значение которой  открыл  простым людям через четыреста с лишком лет Оливер Кромвель, так основательно изучивший ее.     Прекрасное  летнее  утро  -  солнечное,  теплое  и  тихое. Но в воздухе чувствуется  нарастающее  волнение.  Король  Иоанн стоит в Данкрафт-Холле, и весь  день накануне городок Стэйнс оглашался бряцанием оружия и стуком копытпо  мостовой,  криком  командиров,  свирепыми  проклятиями и грубыми шутками бородатых  лучников,  копейщиков,  алебардщиков  и  говорящих на чужом языкеиностранных воинов с пиками.     В  город  въезжают  группы  пестро  одетых  рыцарей  и оруженосцев, онипокрыты  пылью дальних дорог. И весь вечер испуганные жители должны поспешно открывать  двери,  чтобы  впустить к себе в дом беспорядочную гурьбу солдат,которых  надо  накормить и разместить, да наилучшим образом, не то горе дому и  всем,  кто  в  нем  живет,  ибо  в  эти  бурные времена меч - сам судья и адвокат,  истец  и  палач,  за  взятое  он платит тем, что оставляет в живых того, у кого берет, если, конечно, захочет.    Вечером и до самого наступления  ночи  на  рыночной  площади вокругкостров  собирается  все  больше  людей  из войска баронов; они едят, пьют и орут  буйные песни, играют в кости и ссорятся.Пламя отбрасывает причудливые тени на кучи оружия и на неуклюжие фигуры самих воинов.Дети горожан подкрадываются  к  кострам  и  смотрят  -  им  очень  интересно,  и  крепкие деревенские  девушки  подвигаются  поближе,  чтобы  перекинуться  трактирнойшуткой  и посмеяться с лихими вояками, так непохожими на деревенских парней, которые  понуро  стоят  в  стороне, с глупой усмешкой на широких растерянных лицах.  А  кругом  в  поле  виднеются  слабые огни отдаленных костров, здесьсобрались  сторонники  какого-нибудь  феодала,  а  там  французские наемники вероломного Иоанна притаились как голодные бездомные волки.     Всю  ночь  на  каждой  темной  улице  стояли часовые, и на каждом холме вокруг  города  мерцали  огни  сторожевых костров. Но вот ночь прошла, и над прекрасной  долиной  старой  Темзы  наступило  утро  великого дня, чреватого столь большими переменами для еще не рожденных поколений.     Как  только  занялся  серый рассвет с ближайшего из двух островов, чутьповыше  того  места,  где  мы  сейчас  стоим, послышался шум голосов и звуки стройки.  Там  ставят большой шатер, привезенный еще вчера вечером, плотники сколачивают  ряды  скамеек, а подмастерья из Лондона прибыли с разноцветнымиматериями и шелками, золотой и серебряной парчой.     И  вот  смотрите!  По дороге, что вьется вдоль берега от Стэйнса, к намнаправляются,  смеясь  и  разговаривая  гортанным  басом, около десяти дюжих мужчин  с  алебардами - это люди баронов; они остановились ярдов на сто вышенас на противоположном берегу и, опершись о свое оружие, стали ждать.     И  каждый  час  по дороге подходят все новые группы и отряды воинов - вих  шлемах и латах отражаются длинные косые лучи утреннего солнца - пока вся дорога,  насколько видит глаз, не кажется плотно забитой блестящим оружием ипляшущими  конями.  Всадники  скачут  от  одной  группы  к другой, небольшие знамена  лениво  трепещут  на  теплом ветерке, и время от времени происходитдвижение  -  ряды  раздвигаются, и кто-нибудь из великих баронов, окруженный свитой  оруженосцев,  проезжает  на  боевом коне, чтобы занять свое место во главе своих крепостных и вассалов.     А  на склоне Купер-Хилла, как раз напротив, собрались изумленные селянеи  любопытные горожане из Стэйнса, и никто не знает толком причину всей этойсуматохи,  но  каждый по-своему объясняет, что привлекло его сюда; некоторыеутверждают,  что  события  этого  дня послужат на благо всем, но старые людипокачивают головами - они слышали подобные сказки и раньше.     А  вся  река до самого Стэйнса усеяна черными точками лодок и лодочек и крохотных  плетушек,  обтянутых кожей, - последние теперь не в моде, и они в ходу  только  у  очень бедных людей. Через пороги, там, где много лет спустя будет  построен  красивый шлюз Бел Уир, их тащили и тянули сильные гребцы, атеперь  они  подплывают как можно ближе, насколько у них хватает смелости, к большим  крытым  лодкам,  которые  стоят  наготове,  чтобы  перевезти короля Иоанна к месту, где роковая хартия ждет его подписи.     Полдень.  Мы  вместе со всем народом терпеливо ждем уже много часов, но разносится  слух,  что  неуловимый Иоанн опять ускользнул из рук баронов и убежал  из  Данкрафт-Холла  вместе  со  своими  наемниками  и  что  скоро онзаймется  делами  поинтереснее,  чем  подписывать  хартии о вольности своего народа.     Но  нет!  На  этот  раз  его  схватили  в железные тиски, и напрасно он извивается  и  пытается  ускользнуть.  Вдали  на  дороге поднялось небольшое облачко  пыли,  оно  приближается  и растет, стук множества копыт становитсягромче,  и  от  одной  группы  выстроившихся  солдат  к  другой продвигается блестящая  кавалькада  ярко  одетых феодалов и рыцарей. Впереди и сзади, и с обеих сторон едут йомены баронов, а в середине - король Иоанн.     Он  подъезжает к тому месту, где наготове стоят лодки; и великие бароны выходят  из  строя  ему  навстречу. Он приветствует их, улыбаясь и смеясь, и говорит  приятные,  ласковые  слова, будто приехал на праздник, устроенный вего честь.Но когда он приподнимается,  чтобы слезть с коня, он бросаеттбыстрый  взгляд  на  своих  французских  наемников,  выстроенных сзади, и на угрюмое войско баронов, окружившее его.     Может  быть,  еще  не  поздно?  Один сильный, неожиданный удар по рядом стоящему  всаднику,  один призыв к его французским войскам, отчаянный натиск на  готовые  к  отпору  ряды впереди, - и эти мятежные бароны еще пожалеют отом  дне, когда они посмели расстроить его планы! Более смелая рука могла бы изменить  ход  игры  даже  в таком положении. Будь на его месте Ричард, чаша свободы  чего  доброго  была бы выбита из рук Англии, и она еще сотню лет неузнала бы, какова эта свобода на вкус!     Но  сердце  короля  Иоанна  дрогнуло  перед  суровыми лицами английских воинов,  его  рука  падает  на повод, он слезает с лошади и садится в первую лодку.  Бароны  входят  следом  за  ним,  держа руки в стальных рукавицах на рукоятях мечей, и отдается приказ к отправлению.     Медленно  отплывают  тяжелые разукрашенные лодки от Раннимида. Медленно прокладывают  они  свой  путь  против  течения,  с глухим стуком ударяются о берег  маленького  острова, который отныне будет называться островом ВеликойХартии.  Король  Иоанн  сходит  на  берег,  мы  ждем,  затаив дыхание, и вот громкий  крик  потрясает воздух, и мы знаем, что большой краеугольный камень английского храма свободы прочно лег на свое место.