«Червяк. Улица. Змея. Маска.»

Весна. Особенный запах тяжелой влаги, заполняющей пространство после дождя и делающей воздух густым, а землю мокрой. Вокруг яркий свет, светящее блюдце где-то наверху заявляет смело о своём присутствии, озаряя красным огнём с розоватым отливом высь, некогда находившуюся ещё в белом, затем голубом, а затем желто-золотистом цвете. Проходясь по улицам ловятся золотистые детища высшей матушки, заботливо греющей озябшую после долгих холодов и дождей землю, отдавая ей частицы себя, не стесняясь показывать разнообразие своих красок и палитру тёплых тонов. На асфальт выползают червяки, медленно переходя дорогу и надеясь на «иную сторону» так близко и очевидно не отличающуюся от противоположной для нас, но, быть может, не очевидно новую и полную посторонней жизни для них. За ними интересно наблюдать, медленно они выходят, не понимая, зачем, двигаясь за чем-то внутри. Есть ли у червей это «что-то»? «Что-то» всегда нами двигает, а иначе бы мы стояли. А мы не стоим, мы идём. И вот шаг и слышен небольшой хруст, еле заметный. В попытках пройти за «чем-то», червяк, находящийся в зоне наблюдения, был беспощадно раздавлен ботинком с заострёнными концами и слегка приподнятым каблуком; тонкой подошвой с минимальным рельефом на ней, не оставляющим особенных следов. Оторвавшись от убийцы, брезгливо потрясшим ногой после совершения сего злодеяния, он пал на тонкую водяную пленку асфальта, почти не потревожив ее и лишь оставив от такого прыжка две отлетевшие маленькие капли. Чувствует ли он сейчас то, что чувствовал, переползая куда-то туда — вперёд? Мёртв ли он только снаружи или еще и внутри? Думал ли убийца о совершённом преступлении? На этот день уже было достаточно вопросов, чтобы не спать всю ночь. На сих мыслях и остановилась Тоболова Даша. Только ей было в радость выходить гулять в такую влажную погоду и только она могла насладиться, пусть и тяжелым, но по-своему романтичным запахом весеннего дождя и, вероятно, сожалела остальным детям, сидящим в это время дома. Был бы шанс взять кусочек воздуха и принести его домой, показав маме, рассказав о приключениях сменяющихся цветов неба и путешествия «лепестков» ярчайшей звезды наверху, о трагической смерти червяка, невинно ползшего вдаль, она бы это сделала. Но без воздуха рассказы уже не рассказы, тогда червяк уже не падает в тонкую водяную глазурь, а в нос не бьет влага, держащая в себе пронизывающие лучи, оголяющие частички пыли, нектара от цветов и влаги. А воздух взять нельзя, пусть и в бесплодных попытках Даша протягивала руки, сжимая крепко кулаки, когда лежала на мокрой скамейке, несмотря на сухие одежды, с таким трудом высушенные и выглаженные матерью. Постепенно этот яркий розовый свет уходил, забирая за собою вечерние радости и отдавая мир во власть темноты. На домах эта граница медленно отображалась, стекая вниз. Хотелось удержать эти багрово-розовые жалюзи и не давать темно-синим шторам закрыть их, заменив собою, но вот, ещё час, ещё полчаса и победа на стороне тяжелых штор, нёсших за собою лёгкий тёплый ветер, охлаждающий только тем, что рядом больше не было того самого блюдца, так бескорыстно дарящего тепло. Вот и опустился занавес, означающий, что вот-вот и пора возвращаться в свою обитель. Вдоль шоссе видны сотни огоньков, начинающих тарахтеть по мере приближения и торопящихся куда-то, уходящих далеко и, быть может, не возвращающихся. Вернулась бы она, будь одним из этих огоньков? Родной Сочи, конечно, покидать бы она пока не стала, но что если видеть его шире, чем этот двор, чем это шоссе, дорога, блюдце, ботинки с заострённым носком? Быть может, где-то далеко и блюдце уже другое, а воздух не влажный, сухой, настолько, что при вдохе начинает щекотать ноздри. В любом случае, будь Даша огоньком, она бы первым делом отправилась туда, где до сих пор жалюзи так и остались жалюзи, яркими, оранжевыми, розовыми, красными, алыми, бардовыми, багровыми. Возможно, она бы двигалась куда-то далеко. На входе в дом стояла консьержка с одним открытым глазом: второй был слеп. Ее Даша называла ласково «Ящерка», когда она была спокойна и со злостью «Змея», когда она ругалась. А дело все было в зорком глазу, которым она медленно следила за каждым, проходящим в дом, смотря куда-то внутрь, вкручивая глаз-винт, буравя куда-то далеко, внутрь человека, смотря даже не в его глаза, не в его сердце, а будто насквозь. И вот только ты подошёл к дому, а уже встревожен чувством, что тебя видят, видят так, будто ты прозрачен; ни одна твоя тайна не останется не рассекреченной, но будет тревожить даже не это, а то, что ты так и не узнаешь, что именно о тебе известно. Как старый дом, который охраняет, она будет хранить в себе все то, что было ею в тебе замечено, может это «то» — даже больше, чем знаешь о себе ты сам. На ногах у старухи были тапки с овечьим мехом. Старые и потрепанные, некогда бывавшие новыми и белоснежными, но нынче прибывающие в состоянии желтизны, изношенности, старости и будто предсмертном состоянии, сверху были обшиты бордовой тканью, на носках она уже стёрлась и походила больше на поросячий розовый цвет, повсюду торчали нитки, а сбоку от резиновой подошвы багровая ткань по чуть-чуть отходила, оголяя проложенную внутри прослойку из шерсти. Не забирается ли туда вода, тонко распределённая по асфальту у дома? Выше тапок шли тёплые вязаные носки из какой-то колючей шерсти; Даше удивительно было представлять, как долго старушка может находиться в колющихся носках, в то время как она, когда ей мама наденет такой свитер, чувствуя, как в неё втыкают сотни иголок, немедленно начинала одергивать его со всех сторон, пытаясь отделиться от него, сжаться и стать меньше, чтобы он отстал, существовал отдельно, ушёл по своим делам, оставив в покое раздражённую от бесконечных покалываний кожу. После носков у смотрительницы шёл оголенный участок ног выше щиколотки. Смотря на них у Даши пропадала вера в то, что у неё текла кровь в венах: ноги были бледные, сероватые, с многочисленными пигментными пятнами, синяками. Удивительной особенностью была кожа, похожая больше на натянутую плёнку и при малейшей смене положения собирающейся во множество незаметных сборок. И, возможно от сухости, она блестела, а может и от клички, превращавшей придуманное в явь. После оголенного участка змеиной кожи у неё шли тёплые рейтузы чёрного цвета, поверх них была длинная тёплая тирольская юбка из сшитых между собою ярких тканей в сборках. Фиолетовый, зеленый, красный... цвета отдавали приглушающим их перламутром, который делал эти соединенные между собою ткани общей картиной. Снизу юбка уже была более светлой, блеклой, коричневой: на этом моменте все цвета соединялись и было невозможно разобрать их индивидуальности, они смешивались, как на палитре. Поверх юбки были вышиты цветы, ростки, которые становились все более куцыми к верху юбки. Поверх юбки чуть заходил бордовый, крупно вязанный свитер, надетый на бежевую водолазку, а поверх свитера была шаль тёплого коричневого цвета, с примесью ниток темно-оливкового и ниток какого-то рыжего, но приглушенного, либо настолько редкого, что не выделяющегося. В лицо ее девочка обычно смотреть боялась; она лишь знала о глазе, но больше информации о лице и его выражении она не имела, разве что, обернувшись, она видела седой пучок редких волос, неаккуратно собранных ее трясущимися, худыми и костлявыми руками. Миновав Ящерку, Даша прошла к лестнице, но вдруг решила обернуться. Повернувшись, она увидела ее лицо: секунда и смазанное выражение лица, все в морщинах, запомнилось будто на всю жизнь. Даша отвернулась, схватилась за поручень, но, вспомнив, что говорила о микробах на нем мама, быстро откинула руку и, брезгливо тряся ей, а затем, вытирая о платье, побежала по лестнице на 2ой этаж. Вот, после небольшой пробежки и, слушая эхо своего нежного детского дыхания, Дарья стоит в подъезде на своём этаже. Вокруг плохо освещённая местность, под ногами пузырящийся паркет, стены покрашены в бледно желтую краску с подтеками, а на входе с лестницы красуется большая красная цифра «2». На потолке висят лампы, отдающие если не желтым, то скорей оранжевым светом, справа находится небольшое окно, в которое девочка заглядывала каждый раз, надеясь увидеть что-то новое, но пейзаж изо дня в день не менялся: все такие же стволы деревьев, одиноко стоящие, освещённые светом фонарей, только-только начавших гореть. Ох уж эта ночная романтика! Уже виден мотылёк, безуспешно крутящийся вокруг игнорирующего его бездушного фонаря, излучающего такой манящий свет. И вот уже мотылёк не один, к нему присоединился второй, и они пляшут в паре, окружённые малюсенькими комариками, так и норовящими нарушить царящую под фонарём иерархию. Мотыльки крутятся в танце, все больше завораживая Дашу, кажется, что быть не может ничего чудеснее самого этого момента. Девочка задумалась и не хотела отрывать от происходящего глаз. А если б даже и захотела, то смогла бы? Но момент падения в небытие прерывает шум открывшейся двери, перед Дашей предстаёт образ закутанной матери в шарф, неуклюже поправляющей очки, стучащей маленькими каблучками на кожаных сапожках ручной работы, которые когда-то подарил ей ещё ее отец.-Даша! Девочка вытаращила глаза, оробев от неожиданной встречи в коридоре.-Где же ты находилась, барышня? Ночь на дворе.-Я засмотрелась на мотыльков. — пробормотала девочка, отводя взгляд и оправдываясь перед матерью.Вздохнув и закатив глаза, мать развернулась и жестом указала дочери пройти за ней, застучали ласкающим слух стуком каблучки, звонко и будто сладко. Задумчиво проходя в квартиру, Даша засмотрелась на маску, висящую на входе: ее когда-то давно подарил какой-то давний родственник Григорий. Маска пугала, в темноте она казалась особенно злорадствующей: опущенные уголки рта, большие глаза, выглядящие, как две небольшие бездны, белая кожа и темные узоры в виде зигзагов, точек и кривых. Возможно, она была украдена у какого-то африканского племени? Даша порой любила выдумывать предполагающие истории о возникновении этой маски, но обычно надолго в ее голове они не задерживались. Снимая сапожки темного болотного цвета с рябящими желтыми и голубыми цветками, Даша учуяла сладкий запах пирожков. «Любимые... ватрушки? Нет, с повидлом..» — подумалось Даше и она уже кинулась в представления о том, насколько мягкое у них тесто и как приятно будет ощущаться на языке мёд, оказывающий словно онемение на него своей яркой и неповторимой сладостью. В животе резко заурчало, а во рту выступила слюна, атмосфера вокруг приняла невообразимо тёплый и нежный характер, который Дашей пока не ощущался, так как, проживая его в этот момент, это, наверное, сделать было практически невозможно, но вероятно, что сквозь года она будет ценить, знать и помнить намного больше, чем даже видит сейчас. Даша призадумалась, но от раздумий ее отвлекла Мама:-Почему платье мокрое? Говорила же ей, не садись ты на скамейки и качели, мокро повсюду. В одно ухо влетит, а из другого вылетит. Сама стирать будешь.Девочка начала лениво снимать платье и под бормотание мамы медленно надевать свои любимые синие штанишки и большой вязаный свитер, одолженный когда-то из папиного гардероба, тёплый, с многочисленными дырками, с порванными краями, но любимый. Даше нравилось, как он на ней сидел: рукава удачно ложились так, что не делали руки большими, а длина придавала вытянутый силуэт, пусть он и просто висел на ней, девочке это импонировало со всех сторон. Выйдя из комнаты, она снова учуяла запах вкуснейших пирожков, представила, как они будут таять во рту, какие они мягкие и свежие. И никогда больше не будут такими, только сейчас они несколько минут как испёкшиеся в печи, с какими-то идеальными для них пропорциями в составе, где каждый грамм имеет значение. Даша зашла в ванную, увидела знакомую ей душевую кабину, раковину, отдававшую желтизной, на которой стоял красный стаканчик для полоскания рта и такой же, только синий, с тремя щетками для зубов и зубной пастой. Каждой щетке отводился свой хозяин, на которого, как казалось Даше, каждая была похожа: синяя и высокая папина, фиолетовая, тонкая и чуть меньше первой мамина и самая маленькая розовая самой дочки. Подняв голову, в зеркале стала видна девочка с русыми волосами, серыми большими глазами и светлой кожей. Отличительной чертой лица ее был большой нос с горбинкой: он никогда Даше не нравился, она всегда хотела вдруг оказаться похожей на пластилин и слепить себе такой нос, какой ей захочется, а может и вообще другое лицо, а может даже не лицо, может, она бы хотела быть котом, а может червяком, ведь как ещё узнать, куда они все так торопятся, ради чего готовы даже на смерть? Однозначно решено: если бы Даша могла быть кем-то другим, она б стала червяком. В исследовательских целях, конечно же. Поглядев ещё в зеркало, Даша все же решила открыть кран, чтоб помыть руки. Повернув ручку с синим значком, она подсунула руки и сразу же вынула: и правда, чего она ожидала? После этого по чуть-чуть поворачивала ручку с красным, чтоб отрегулировать идеальную для неё температуру. Вода журчала так завораживающе, что девочка снова задумалась. Очнулась она лишь от крика мамы с кухни, означающего, что надо бы поторопиться. Домыв руки, Даша небрежно вытерла их о свитер (это была ее дурацкая, по мнению мамы, привычка) и направилась на кухню: вот они. Пирожки. Румяные, овальной формы, с поджарившейся глянцевой верхушкой, в которой отражался свет лампы. Даша подняла голову вверх — там было словно солнышко в виде полусферы, прилепленное к белому потолку. Вспомнилось солнце, так щедро дарившее лучи и так беспощадно забирающее их вечером. А это по заказу- хочешь — подарит, не хочешь — не подарит, дело одного щелчка. Так скучно. Желтый свет слабо освещал помещение, а в самой люстре лежали кверху пузом мухи. «Эх, дурехи», — подумала Даша. Прям как и червяк, они куда-то стремились, правда червяк своей смерти не ожидал, а эти жарились, но не ушли. И как они туда попали? Вот и дурёхи. В голове прошла параллель между жареными пирожками и мухами и у девочки непроизвольно появилось неприятное представление колющихся сухих лапок мух во рту и ей стало неприятно, она брезгливо поморщилась и, учуяв снова запах пирожков, забылась в блаженных мыслях и представлениях о их вкусе. Присев за стол, Даша потянула руки к пирожкам, ожидая попробовать как можно скорее долгожданное лакомство, но тут прозвенел звонкий удар чего-то тяжелого, поставленного на стол. -Суп сначала. — также звонко прозвучал голос мамы. Вот оно — главное разочарование детства. И смысл в этом вашем супе? Но Даша знала, что перечить маме не стоит. В внезапно ослабившие от разочарования руки она вложила ложку с расписной ручкой, зачерпнула бульон и выпила. Аппетита не было совсем. «Суп и вовсе бесполезная еда»,- подумала Даша, смотря на плавающие кубики картофеля с кусочками курицы и варёной морковью (она была ненавистна Даше больше всего) они лавировали по бульону, приходя в движение от вождения по дну ложкой. -Не ковыряйся. — возмущённо прозвучало от мамы.Поморщившись, Даша принялась за еду, она казалась ей безвкусной, либо же Даша просто не замечала ее вкуса. Доев, она звонко положила ложку в знак окончания трапезы и принялась слушать мамину похвалу.-Молодец, доела все, аж ложка звенела, да и только!После этих слов последовала кружка чая и долгожданный пирожок. Взявшись за него, девочка, возлагая на вкус огромные надежды, откусила кусок. Пирожок оказался с капустой. День испорчен.