Кружева над старым городом

Повинуясь тревоге страху, Хедвика вжалась в стену у очага. Шерстяная ткань платья слилась со старой кладкой, ставшие побелевшие волосы притворились паутиной над очажной полкой, и выдавали её одни глаза — неподвижные, снежно-серые с рыжей искрой на мраморном лице.

— Добрая ночь, мастер, — вибрирующим голосом произнесла ведьма и откинула капюшон, расшитый красной нитью. По плечам легли чёрные кудри, мокрые от ночной росы, блеснули алые, в золотистой кайме глаза.

— Добрая ночь, госпожа, — поздоровался Грегор, не думая, впрочем, дать колдунье путь. «И чем он ответит ей, мастер без колдовства?» — так и вскинулась бессильно Хедвика. Защемило сердце, полыхнуло в глазах синим... — С чем пожаловала?

— Заказ для тебя, мастер, — всё так же напряжённо отозвалась колдунья, вынимая из-под мантии свёрток размером с яблоко. Не сводя глаз с Грегора, развернула тряпицу и протянула мастеру полыхающий рыжим шар.

Грегор раскрыл ладонь, но колдунья не спешила отпускать шар, внутри которого боролись с синевой пряные маковые сполохи. Она придержала бушующую сферу и кивнула мастеру:

— Будь с этим осторожнее. Это шар ворожеи-швеи, она с огнём в ладах. Как расколешь — искры пойдут до неба. Лучше подержи в огне для начала, пусть сроднится с мастерской. Да в огне и раскалывай.

— Не учи учёного, — резко ответил Грегор, вытаскивая из кармана толстые перчатки и ласково принимая шар. Рассматривая ало-синюю карусель внутри, он тихо, словно сам себе, произнёс: — До чего необычен...

Глядя в шар, он позабыл, кажется, и о колдунье, и о Хедвике, что всё ещё стояла, не шелохнувшись, у самого очага. Наконец мастер спохватился:

— Дверь-то прикрой. Какой заказ у тебя ко мне? Пыль добыть из этого чуда?

— Верно, мастер.

— Дорого возьму, — предупредил Грегор, не в силах оторваться от причудливого танца сумеречных и закатных отблесков внутри сферы. — Такую красоту рушить...

И вдруг спохватился, спросил уже совсем иначе — из голоса пропала несвойственная ему мягкость, глядел мастер подозрительно и ледяно:

— А с каких это пор колдунья из мёртвого города воровством промышляет?

— Тебе что до дел колдунов? — процедила та на одной ноте, будто слова лишнего сказать боялась. — Дали заказ — выполняй. Заплачу, сколько скажешь.

Грегор осторожно опустил шар на потрескавшуюся полку над очагом, заваленную перьями, наждаком, щипцами и прочей мастеровой вещью. А потом с неожиданной прытью выскочил вперёд и схватил колдунью за красный шёлковый отворот мантии. Схватил, но вместо шёлка сквозь пальцы прошёл один воздух...

— Кто ты, иллюзия? — крикнул он, нашаривая на комоде справа склянку с порохом, перемешанным с каменной пылью. — Кто? — страшным голосом взревел он и уже занёс было руку с пригоршней чёрного порошка, как колдунья вдруг осыпалась на пол густой струёй пепла, а на её месте возник сумеречный вор — тёмный плащ, футляр с лютней, перчатки с рунным шитьём, да серебро плещется в зрачках. Не понадобилось и аграфа-барбариса, чтобы узнать Файфа.

— Эй-эй! — воскликнул он, выставляя вперёд руки. — Пороху не мечи! Вспыхнет не хуже рыжего шара!

— Чтоб тебя! — в сердцах прошипел мастер, ссыпая порошок обратно в склянку. — Явился в полночь в обличье колдуньи! Где твой ум, где мои нервы? Дурачина ты, шут гороховый, а не вор сумеречный! Знала бы твоя братия, как командир в бабьем платье шурует!..

— Ну, разошёлся, — с насмешливой, нарочитой неловкостью развёл руками Файф. — Чем я могу искупить вину, мастер Грегор?

— Объясни для начала, зачем тебе такой маскарад понадобился!

— Впечатлила меня вчерашняя ярмарка. Я ведь совсем близко к девушке-кристаллу подошёл, да не успел иллюзию как следует разглядеть. Вот и решил сам попробовать, приноровиться... Кто знает, когда сумеречному вору пригодится мастерство личину сменить?

— Иллюзия, личина, — проворчал Грегор, тщательно обтирая ладони извечной тряпицей. — Врёшь! Тебе, поди, не иллюзия, а сама девушка-кристалл приглянулась. Вот и пришёл.

— Будет тебе ворчать! Шар рыжий с пылу с жару добыл, вот и пришёл поскорей. Сам знаешь, чужие шары при себе держать — спятить недолго.

— Кто бы говорит! Только про «с пылу с жару» не рассказывай. Вижу, что шар давно забрал — совсем остывший. Твой собственный шар уж маковыми прожилками поди пошёл от него. Носишь у сердца не одну неделю, мог бы до завтра подождать. Так зачем на ночь глядя наведался? Ведь и был у меня уж сегодня.

— Шёл неподалёку.

— Вот как. А я другу твоему сказать, что ты в Траворечье нынче бродишь.

— А я и там побывал. Ну так что — купишь шар?

— Куплю. Сколько берёшь?

— А где же гостья твоя? — как бы невзначай спросил Файф, пока Грегор возился с мешочком, в котором за день порядочно убавилось серебра. — Или уже и от тебя убежала?

— Что-то жжётся твой интерес, что искрящая лучина, — усмехнулся мастер, протягивая ему пригоршню монет. Но взять плату Файф не спешил.

— Да, — наконец произнёс он, оглядывая комнату, служившую в тесном домике и прихожей, и кухней, и приёмной для гостей. — Жжётся, что лучина. Никогда не угадаешь, где тебя волчий взгляд подстережёт...

— Это у кого волчий-то взгляд? — изумлённо спросил мастер. Долгие годы знал он Файфа, ещё дольше скупал у него краденые шары, а таких нот в его дудочке не слыхивал.

— У девочки этой. Взгляд волчий, повадки лисьи, а внутри дракон.

— Скорей уж русалка, — растерянно произнёс мастер. — Бери плату да уходи подобру-поздорову. Не лезь к девчонке, дай обвыкнуть...

— На что мне твоё серебро, — странно ответил Файф, не глядя на мастера. — Лучше о ней расскажи. Говорила обо мне? Спрашивала?

— Иди, иди, нечего ей с тобой якшаться, сумерек набираться! — уже громко велел Грегор и твёрдой ладонью упёрся лютнику в грудь. — Иди, дружбы нашей не рушь!

Властитель воров словно застыл. Медленно перевёл взгляд на руку мастера. Медленно кивнул.

— Уйду. Только если захочу — ты её от меня не спрячешь.

И застыл.

По комнате потёк редкий туман с привкусом тимьяна, с запахом вереска, а от самого пола закружила вверх холодная мгла.

— Ну-ка, отомри! — крикнул Грегор, а в голос дрожь пробралась липкой змеёй. — Отомри!

Тёмный лесной ледяной узор от земли взвился, лёг по стенам. Воздух зазвенел морозом, снежной тяжестью. И натянулись в этом холодном мареве инеем струны лютни: тронь — разобьются вдребезги.

Мастер как одеревенел, глядя на лютника. Сам лютник отмирать не думал, лишь мороз крепчал, укачивал жуткой беззвучной колыбельной.

«Словно мысли леденеют, — оцепенело думала Хедвика у замершего очага. — Магия у него ледяная, что ли? Выходит, и такая бывает?..»

Преодолевая холодный сон, она выпрямила руку, вытянула из тумана капли влаги, махнула пальцами, подражая колдунье на площади у балагана...

Горячая волна обрушилась на скромную мастерскую. Душным вихрем смело ледяное беспамятство, ветер разметал замасленные эскизы, всколыхнул занавески, сорвал циновку, сдул, как бумажного змея, склянку с порохом с комода...

Ох и фейерверк случился тогда в доме ювелира Грегора! Площадь Искр таких ни до, ни после не видала. А как отошли от пыли, выбрались из-под осколков — так и очнулись все трое.

Файф повёл рукой — морщась и с усилием — и всё целёхонько на свои места встало, змейки огненные по стенам утихли, дым вытянуло. Грегор осторожно поднял рыжий шар:

— Крепкий какой. В такой круговерти не тронуло. А представь, раскололо б? Места живого б не осталось ни от меня, будь я хоть трижды мастер мастеров, ни от тебя, будь ты хоть трижды властитель сумерек! И от виноградной бы ни косточки, ни волоска б не уцелело. Думай, прежде чем ледяным-то своим норовом швыряться!

— Прости, мастер. Виноградной передай, со злым умыслом не трону, — хмурясь, ответил сумеречный вор. — Платы за шар не возьму. Только скажи на прощанье, откуда порох такой?

— Есть у меня алхимик знакомая, — проворчал Грегор, выпроваживая шумного-ледяного гостя. — На Олёной улице живёт. А ты иди, иди, и всей вашей братии передай, чтобы по ночам ко мне не ходили. А если кто ещё под иллюзией сунется, да с норовом, — не погляжу, ни на что не погляжу, подпалю!

Шоркнула по полу дверь, тяжело вошла, отмокшая, отяжелевшая от стаявшей влаги, в косяк. Зато и лишнее всё, всё чужое словно отсекла.

Хедвика, ни жива ни мертва, сжав руки на груди, всё там же, у очага, стояла.

— Повадился, ухажер, напугал, — по-стариковски пробормотал Грегор. — Уж чем ты ему приглянулась? Успокойся, успокойся, никто тебя не тронет. А тронет — так хватай воду, какую найдёшь, черпай оттуда синь своему шару и шугай их, бестолковых! Где спряталась-то, виноградная?

Он подошёл к ней, замершей среди глиняных горшков и ящичков у очага, но глядел точно сквозь. Осмотрелся, тряся головой. Неуверенно позвал:

— Эй, виноградная? Обиделась, что ли, на старика? Испугалась? Где ты?

Хедвика молча следила за тем, как он ходит по комнате, заглядывает в мастерскую, отворяет витражную дверь в круглую библиотеку... и не замечает её, притаившуюся прямо перед ним.

Она уже позабыла возмущение и испуг, в крови клокотали азарт и причудливое любопытство. И, когда Грегор вновь оказался у очага и в упор глянул в её лицо, не выдержала и рассмеялась:

— Притворяешься, мастер?

— Ах, непутёвая! — подпрыгнул на месте Грегор. — Зачем пугаешь? Где пряталась?

— Нигде не пряталась. Здесь стояла, разговоры слушала, ждала, пока Файф уйдёт.

— Здесь стояла? — косясь на кирпичную стену, переспросил мастер. — Неужто?

— Здесь-здесь.

— Так, значит, ещё и иллюзию наводить умеешь, — мрачно закивал тот. — Не диво тогда, что столько лет в глуши своей жила виноградной, да никто тебя и не заметил. Прав, прав твой Сердце-Камень: очи у тебя волчьи, повадки лисьи...

Хедвика не стала переспрашивать; и так было понятно. Да и будет ещё время для расспросов. К тому же очи очами, а голод к ночи точно волчий проснулся.

— Мастер Грегор, давайте поужинаем, наконец, — предложила она.

— Что, проголодалась с непривычки? Природное колдовство много сил отнимает, это верно.

Косясь на Хедвику с недоверием и с тревогой, он полез на верхние полки буфета.

— Подвесь-ка пока чайник над очагом, путь греется. А я тебя угощу кое-чем... Век мастера Грегора не забудешь.

Он подмигнул, спрыгнул с маленькой табуретки, которую использовал как приступку в мастерской, и протянул ей плотный бумажный свёрток. На ощупь он был лёгок, почти невесом, а внутри сухо перестукивало что-то мелкое, рассыпчатое.

— Открывай, — велел Грегор. Хедвика надорвала шершавую жёлтую бумагу, и в мастерскую вырвался, словно чёрный дух, словно горький дым, запах жжёный, горьковатый, душный, повеявший жарким солнцем, растрескавшейся от пекла землёй и ласковой драгоценной струёй с водопада.

Ничего этого Хедвика, росшая в тени пасмурного колдовского леса, никогда не видела и знать не могла, но ноты запаха звенели о пустыне и солнце, об изнеможении и сладостной влаге.

— Это что? — аккуратно высыпая на ладонь россыпь тёмных зёрен, спросила Хедвика. Поднесла ближе к глазам, принюхалась. — Это... Шоколад?

— Угадала! Неси кипяток и молоко доставай.

Тонкая крутая струя ударила, дробя, в черные зёрна на дне глиняной плошки. Сверху Грегор щедро долил молока, вымешал деревянной широкой ложкой.

— Выгляни на улицу, только аккуратно. Посмотри справа у крыльца: может, пекарь уже свежий хлеб принёс.

— Какой хлеб? Ночь на дворе.

— Пекарни разжигают печи в полночь. Хлеб испечь — чем не ворожба? А всякая ворожба ночью крепнет.

***

Хедвика приоткрыла дверь и выскользнула наружу. В отличие от прошлой ночи, сегодня площадь дремала, укрытая тихой осенней шалью паутинных нитей. Но дремала чутко: то тут, то там вспыхивали светляки ночных огней, ветер стучал деревянными вывесками — башмаками, кренделями, щитами и кольцами. Из труб пекарен, как и говорил Грегор, уже вился дым — словно ведьмы водили руками над городом и пряли свои колдовские кружева... Стекавшиеся к площади переулки и вовсе кишели ночным народом: торговцы лащами, тёмные сказители, гадалки и молодые подмастерья, что, отработав день на господ, по ночам оттачивали другие уменья...

Мастерская Грегора приютилась меж двух богатых домов: слева лавка менялы, справа — солодовая пекарня. Заметить скромный вход в мастерскую было сложно, и случайных покупателей у него было мало, а вернее сказать — отродясь не водилось. Знали о мастере и мастерской, притаившейся на громкой широкой площади, только те, кому полагалось знать.

— Не зевай, проверь хлебную корзину, и назад, — раздался из дома его опасливый шёпот. — Хватит нам на сегодня гостей.

Хедвика впотьмах нашарила большую корзину из ивовых прутьев, куда пекарь, по уговору с Грегором, складывал хлеб, а молочник со звоном опускал полные бутыли ещё до того, как занималась заря. Сюда же ложились и плотные конверты с заказами дворца, если дворцовым людям не удавалось застать мастера дома.

Она нагнулась над корзиной, осторожно перебирая пальцами гладкие и упругие прутья, и нащупала на самом дне промасленный свёрток. Стараясь не сдавить хрустящие бока лепёшек, чей запах с лёгкостью перебивал осенний ночной аромат, она внесла их в дом, положила на комод, а сама украдкой выскочила обратно на крыльцо.

Площадь Искр раскинулась на широкой горной равнине почти у самой вершины Грозогорья, а мастерская Грегора, затаившись в тени, глядела ровно в щель между крыш на другой стороне. Отсюда было и видно и саму площадь, мощёную, пёструю и таинственную, и дворец, укрывавший своей тенью улицы и аркады, и бесчисленные лестницы и мосты, ведущие вниз, к городским воротам. А там, у самых корней горы, уже раскладывал плетёные свои зернистые полотна рассвет. Лиловая лента в брызгах золота вилась у самого горизонта, к воротам медленно подползал мутный жемчужный туман, а на широкую подъездную дорогу ложился первый, пыльно-песочный вздох грядущего дня.

Пахло терпкой и кисловатой августовской сливой, сладким красным перцем, что торговцы везли в Грозогорье с тихих деревень Траворечья, пахло сочной ежевикой, которая давно кончилась в берестяных ярмарочных лотках, но сок её впитался в плиты площадей, в сосновые настилы улиц, в осенний воздух старого города...

— Где ты там, виноградная? — снова позвал мастер, и Хедвика со странной досадой открыла, как дрожит, дребезжит его голос, чужой этой сумеречном звоне можжевельника и дробной джиги, которую плясали на нижних улочках.

Не дождавшись ответа, мастер выбрался на крыльцо и протянул ей стеклянную чашку, над которой вился причудливый пар. Хедвика вновь вспомнила о ведьмах, прядущих над городом грозовые кружева, и приняла шоколад. Мастер ловко, ювелирно разломил пополам плоскую лепёшку и отдал половину ей.

Хедвика откусила сладкий ореховый хлеб и глотнула горячего густого шоколада. Мастер отставил кружку, облокотился на перила крыльца и обвёл рукой дальние дома, холмы и дороги. Вслед за его рукой протянулась дымная, слабо-оранжевая вуаль: словно фонарную гирлянду подвесил над городом.

— Чтобы лучше гляделось, — со смехом ответил он на взволнованный взгляд Хедвики. — Нет, не маг я, виноградная, не колдун. Но уж кой-чему научился...

Они молча смотрели на остывший в осеннем забытье город, а искрящаяся каменная пыль поднималась от площади и окутывала крыльцо, поднималась по стенам, ложилась на крыши, как странный прозрачный снег, такой бледный, что и не разглядеть, не коснуться. Матово блестела внизу черепица крыш, плоскими льдинами глядели чёрные, с колючими брызгами свечей, окна, и далеко-далеко в холодном воздухе разносился плеск с Зелёной Реки.

— Иди спать. Устала, виноградная, — вздохнул Грегор, не отрывая глаз от дали. Тихо и тоскливо было на душе, словно жалейка выводила грустный рил.

— Доброй ночи, мастер, — попрощалась Хедвика и, забрав чашку, вошла в дом. Есть в любом мире драгоценная неповторимость, которую растяни — и не сохранишь. Бабочки в изломе солнца, сумрак в старом городе, тишина Каменного храма или мимолётный смех.

«Файф» с шотландского — дудочка.