Картография северолесья

  ..Столица северолесья встретила Хедвику горячим осенним солнцем. Лето в Грозогорье не гостило тысячу лет, но каждая осень в городе стояла поистине золотая.   

Сиял литой полдень, шумел по мощёным площадям ветер, рассыпчатые сухие травы вились на нижних улицах, а с окрестий съезжались телеги крестьян и купцов, полные медовых груш, янтарных яблок и густого пшена.   

Хедвика миновала широкие каменные ворота и вошла в город. От самой стены вверх уводила сложенная из булыжников дорога, кое-где меж камней пробивались ломкие стебли трав. Травы в Грозогорье особые: рождённые неприветливой весной, они устремляются в рост, но скорая осень покрывает их ранней изморозью, горькие дожди гнут к земле синие стебли. К зиме травы становятся легки, бесцветны, что паутинка. Такими, говорят, вместо нитей шьют самые хрупкие кружева, самые нежные полотна, а то и по живому сшивают...

Но никаком травам было не подняться выше башен дворца — там, у вершин, ярились голубые снега, сияли ледяные звёзды. К дворцовым воротам и дальше, к извилистым горным ущельям вела дорога, на которую ступила Хедвика. В звонком осеннем воздухе вставали перед ней лестницы и аркады, узкие тропы, улочки и дома — все они взбирались выше и выше, всё Грозогорье словно стремилось ввысь, к вершинам гор, с которыми делило корни.

Далеко вверху полыхала флагами площадь Искр. Хедвика подняла голову, вглядываясь, щурясь от пронзительного осеннего света, но рассмотрела только ряды крыш да гирлянды угасших на день фонарей высоко-высоко за домами. Путь к лучшим мастерским предстоял долгий...

Но кто велит ей искать пристанища на ярмарочной, шумной и надменной площади Искр? Она может отыскать мастерскую скромнее в одном из переулков, увитых осенними путами шиповника и сухими плетьми мышиного гороха. Она может начать с малого. Но прежде... Даже в самой маленькой каменной лавке её встретят по одёжке.

Рассмеявшись, Хедвика отколола от каменного браслета на диво легко отломившийся малахитовый лист и вошла в первую же лавку, вывеска в окне которой обещали гостям роскошные наряды, достойные самих правителей.

— Леди желает платье?

Голос раздался из ниоткуда и прозвучал так неожиданно, что Хедвика вздрогнула, озираясь. Неловкий шаг — и где-то мелодично зазвонили тихие колокольчики, а в глубине тесного помещения вспыхнул ласковый свет. Пахло портновским мелом, тяжёлым пыльным бархатом и сухими цветами; после пестроты улицы полутьма лавки «шелков и платьев» была приятна, уставший взгляд с облегчением скользнул к тихим огонькам у дальних витрин.

— Да, платье, — нервно ответила Хедвика невидимому собеседнику. — Не слишком вычурное... и не слишком дорогое.

В ответ раздался негромкий смех.

— Леди с карманами, полными магии, не желает быть приметной?

— Именно так.

«Откуда продавцу знать, что у меня с собой столько каменной пыли?»

— Вы, видимо, впервые попали в город? Лучше бы вам помнить, что проницательность — черта нижних улиц. Вверху вы найдёте шум и блеск — мудрый дворец оградил себя от умных глаз. Истинных магов Грозогорья вы отыщете только у подножия, да, может, на площади Искр. Уж она всегда готова похвалиться мастерством и пестротой...

— Спасибо, а всё-таки платье мне сейчас нужнее совета. Покажите невычурное... но достойное.

***

Первая потраченная монета, говорят, колом встаёт, вторая — соколом. А за ней уж мелкими пташками летят... Так и случилось с Хедвикой. Первый лист с каменного браслета обратился в скромное шерстяное платье. Второй — в высокие туфли на шнуровке, да такие, что пряжки горели живой медью. А дальше полетела, полетела каменная пыль от браслета — прозрачными леденцами из кондитерской, румяными масляными булочками из хлебной лавки, жемчужной нитью, обернувшейся вокруг шеи, оберегом из перьев и льна...

Когда Хедвика опомнилась, в городе уже приютилась ночь, — накрыла Грозогорье, словно шалью взмахнула, вышитой звёздным бисером. Холодало. «Мне бы шаль не помешала», — подумала Хедвика, одёргивая рукава. От земли к ночи поднялся осенний сладкий запах — зрелых яблок, прелых трав, костров, мрамора, молодого вина. По улицам потянулась сиреневая дымка.

Пробираясь на свет оранжевых фонарей, Хедвика свернула в узкий переулок. От стены до стены можно было достать руками, и волей-неволей подглядывала она в чужие окна. А там, за тихими витражами, вершились вечерние дела. В одном доме отражалось в начищенном серебре пламя очага, в другом шумел, дышал лиловым паром хрустальный перегонный куб. На подоконнике третьего тянулись к фонарному свету прозрачные тихие кристаллы, слабо-зелёные и опалово-алые в расписных глиняных горшках. Где-то звенели о тарелки приборы, где-то поскрипывало кресло, а на соседней улице наигрывали колдовскую весёлую джигу. Ветер нёс запахи жареной рыбы, нездешнего жасмина, масла и шоколада.

Впервые тёмной ночью была Хедвика одна в огромном городе. А город звучал и жил, обернувшись ночной прохладой, светил мрачными огнями из глубины переулков, гудел нарядными площадями, сиял гордым дворцом на самой вершине. Город был полон магии — каменной или какой другой, но уж точно самой истинной, самой настоящей.

***

Она оставляла позади ступень за ступенью. Тесные улицы подножия города оставались позади, Хедвика поднималась всё выше, и тёмные деревянные дома сменялись каменными стенами, садами и парками. Вокруг было людно, несмотря на поздник час.

«Ровно так, как и говорили. Неспящее Грозогорье...»

Вдоль улиц разгорались смоляные факелы, сияли бумажные фонари. Здесь пахло иначе — жжёными благовониями, углём, бараньим жиром и мокрым деревом.

— Ну, милая, вперёд!

Чем выше она поднималась, тем слаще и тоньше становились запахи, тем выше и краше делались дома. И лишь ловкий сухой шиповник, цепляясь за выступы камня и кирпича, крался за ней следом с самых нижних улиц. Здесь он цвёл пышным цветом, несмотря на осенний холод. Не успевший распуститься весной, не знавший лета, он горел киноварными лепестками, шершавыми, словно вылепленными из алой глины.

А там, впереди, что-то ждало её. Невесомая паутина предчувствия заставляла оглядываться с самого утра: тревожила руки, дрожала в голосе и растворялась в воздухе вокруг сладким, холодным соком. К полуночи паутина оплела её всю, нити протянулись над Грозогорьем, летели над улицами выше фонарей и знамён... А её собственная нить, нить судьбы, которую, говорят, умелые пряхи способны из голубой травы вытягивать, вела к одному-единственному порогу.

Она подошла к тихому крыльцу в глубине заросшего сада, подняла руку, чтобы постучать в перехваченную жестяными скобами дверь... Скрипнула над порогом вывеска («Каменная мастерская Арнольда»), и дверь вдруг распахнулась сама, обдав её тыквенным рыжим светом, запахом пыли, камня и чудес.

На пороге стоял господин в кожаном жилете, тёмном сюртуке и высокой шляпе. Поверх шляпы сидели круглые очки, а шею украшал алый платок. В одной руке господин держал коптивший фонарь, в другой — резцы и промасленную тряпицу. За ухом у него качался гранёный, остро отточенный карандаш, а глаза поблёскивали из-за густых смоляных прядей.

— Вы ко мне? — спросил он, близоруко вглядываясь в Хедвику и растерянно отирая тряпкой лоб.

— Да. Доброй ночи, мастер, — с улыбкой поздоровалась она и, решительно взглянув на оторопевшего господина, вошла внутрь.

***

— Не много просишь? — спросил каменный мастер, усаживаясь за стол напротив Хедвики. — И откуда явилась? Никак, с мельницы?

— С виноградников, — ответила она, протягивая руку за куриной ножкой. — Жареное мясо у вас выходит отменно. Можно хлеба?

Покачивая головой (карандаш за ухом тоже качался вперёд-назад), он достал из буфета каравай и вытащил широкий нож. Хедвика отрезала крупный ломоть и с удовольствием продолжила трапезу. Из Йона вышла ещё до света, в таверне тоже поесть не успела — лютник заявился. А дальше всё и вовсе пошло круговертью. Немудрено, что аппетит к ночи разыгрался волчий.

— Ты хоть расскажи о себе, девица, прежде чем в подмастерья напрашиваться.

— А я не напрашиваюсь. Не хотите брать — не берите.

— Не захочу — не возьму. А о себе всё же расскажи. Не каждый день дерзкие девы ко мне в дом заглядывают.

Хедвика расправилась с курицей и со вздохом поглядела на пустое блюдо. Мастер, ворча, подтянул к ней плошку с овощами:

— На прожорство кто сглазил, а? Мечешь, будто неделю еды не видела, каменная оборвашка.

— А кто его знает, — принимаясь за крупные кольца поджаренного лука, пожала плечами Хедвика, затаив, впрочем, обиду на «оборвашку». — Может, и неделю. Уж слишком много событий для одного дня. Проснулась дома, в Йоне. А затемно вот у вас в гостях оказалась. Утром и не догадывалась, что к полуночи по Грозогорью бродить буду...

— Раньше никогда здесь не бывала? — с любопытством спросил мастер, наливая в кружку ароматный отвар.

— Ах, какой запах, — усмехнулась Хедвика. — Брусника, клюква... А горечью от чего тянет? Одурманить меня решили, мастер, шелковицей опоить?

— Какая сметливая, — прищурился тот. — Смотри-ка... Может, и вправду в подмастерья взять? Откуда про шелковицу знаешь?

— Мало ли откуда. Это вы всех гостей так встречаете? — спросила, а сама сжала в кармане нового платья ягодный браслет. Неужели почуял? Настоящим мастерам, говорят, глядеть не нужно, они и без того каменную магию чувствуют.

— Проверить тебя хотел. На что мне подмастерье, которого всякий одурачить может. А теперь вот и подумаю, брать ли тебя. Может, и возьму. Завтра посмотрим. Дам тебе инструмент, камень. Если в руку ляжет, в крови отзовётся — так и быть, попробуем, поглядим. А если нет, то скатертью дорожка. Прожорливые нахлебники — не ко мне.

— А зачем ждать? — тряхнула волосами Хедвика. — Попробуем сейчас!

— Сейчас? Ну давай.

Пока он ходил за инструментами, Хедвика сдвинула на край стола блюдца и чашки, завернула в белое полотно хлеб, смахнула крошки. Вернувшись, мастер водрузил на стол резной ларь, наполненный скарпелями, молотками, напильниками, долотами... Глядя на ларь, Хедвика впервые подумала о том, что от девичьих рук до её мечты путь неблизкий.

— Вот. Возьми, — мастер протянул ей кусок мела, а затем вытащил со дна ларя пузатый мешочек («точь-в-точь как у менестреля»). Потянул тесьму и высыпал ей в ладони горсть цветных камней. — Что чувствуешь?

— Тепло. Озноб. Песок. Тревогу. Дрожь чувствую... — тихо произнесла Хедвика, прислушиваясь к камням.

— Хорошо! Хорошо! Ещё что?

Она нахмурилась, перебирая гранёные и гладкие камушки, щупая, сжимая. Закусила губу, вдумчиво кивнула:

— Одни глухие, словно глубокая земля. Ледяные, мокрые. Другие тёплые, весенние, костяные... Сырые есть и тёмные, и кристаллы звонкие слышу. Тревога. Горькая порода. И искр тоже хватает.

— Сметливая девка! — воскликнул мастер. — Возьму! Чувствуешь камень!

Засыпала Хедвика на узкой койке под окном, за которым стояло зарево рассветного Грозогорья. Уснула быстро, глубоким каменным сном, и снились ей тихие виноградники, лесные тропы. Корни и лозы вились рунным узором, вплетались в стебли шиповника и тянулись до самого месяца в поднебесье. А вместо звёзд по небу сияли каменные самоцветы — перемигивались с белой крупой соляной магии.

Об одном думала в дремоте Хедвика до самого утра: неужели мастер поверил всей сказке, что она про камни выдумала? Сухие, глубокие, тревога, горькая порода... Сказки! Хотя чем не сказки — вчера виноградной леди назвали, а теперь нарекли каменной оборвашкой. Ну что же. Зато кров, стол, наука. А там и поглядим, что из моей задумки выйдет...

...По утренней заре поднималась редкая осенняя дымка.

Очнулась — вокруг светло, в руках горсть мела, в волосах сор, а издалека — песня:

Улочка говорливая, что река.

В лавках по оба берега — курага.

Ракушки, и корица, и куркума.

Улочка круто сводит тебя с ума.

Улочка круто сводит тебя в обрыв,

Лаковой черепицей домой укрыв.

Улица тёмных снов, королей и крыш.

Улочка говорлива, а ты услышь!

Подняла голову, огляделась — ни господина в кожаном жилете, ни каменного браслета в складках платья. Так вот как мастер в её сказки поверил! Обчистил и, видимо, одурманил-таки — не шелковицей, так дикой мятой, а может, хлеб был из ржи со спорыньей!

Прижав ладони ко лбу, Хедвика встала на ноги. Закружилась голова. Оперлась об увитую сухим шиповником стену, словно в тумане оглядела город. Неведомо как оказалась она посреди узкого сумрачного переулка — спасибо, хоть платье не снял, туфли оставил.

В горле нарастала тошнота, теснило в груди, а в голове стеклянная пустота полнилась дурманным дымом.

— Не стой на перекрёстке, задавят! — крикнул возница, проезжая мимо. Хедвика, покачиваясь, отошла с дороги. Немилосердное осеннее солнце жарко и душно пекло сквозь щели в близко сходившихся глиняных крышах. Черепица блестела, словно цветные леденцы, а витражные стёкла в окнах отражали свет — малиновые, изумрудные, рыжие лучи накладывались друг на друга, и в полумраке под сводами крыш то и дело вспыхивали искры и прозрачные радуги. Где-то звенели давешние колокольчики — тихий и ласковый перезвон полнил переулок, отражаясь от каменных невысоких стен.

В другое время Хедвика с радостью пробродила бы здесь не один час, но теперь у неё слишком кружилась голова и плыло перед глазами, чтобы наслаждаться цветными искрами и звоном. Не торопясь и стараясь обходить ухабы, она шла узкой тропкой между домов. Нешумная улочка.

Как она сюда попала? Что произошло ночью?

Хедвика дошла до крайних домиков. В зеленовато-синем сумраке головная боль медленно выпускала её из своих тисков. Впереди цветной коридор переулка упирался в полукруглый каменный выступ над обрывом. Его огораживала ветхая балюстрада: вычурные мраморные шары, венчавшие парапет, осыпались крупной крошкой, по перилам, умело вплетаясь в узоры мрамора, бежали рыжие трещины. Хедвика положила ладонь на тёплый мрамор и, преодолевая дурноту, прислушалась к камню. Ни грана каменной магии, обычный мрамор.

***

Обрыв, куда занесло Хедвику, был одним из горных выступов Грозогорья, — опираясь о балюстраду, она стояла на самом краю города. Позади неё, ниже и выше, шумели улицы, сияли на солнце крыши, клубилась от самой земли рассыпанная повсюду магия. Гнали своих лошадей возницы, шумели люди... А впереди звенело бесконечное северолесье.

Далеко над горизонтом широкими пластами падал дождь — неужели и над виноградниками до сих пор льёт?.. В другой стороне тёмные тучи клубились на опушкой Ражего леса. Над крутой излучиной реки толпились молочные облака, а у самого Каменного храма, где цвели густые медовые луга, река расходилась рукавами: светлыми, зелёными, извилистыми, что корни, и чёрным — прямым, ледяным. Там, говорят, чёрные русалки водятся...

По правую руку полыхали алыми вспышками пещеры Горячих гор — осенняя пора, драконьи пляски. Никто в Йоне не верил ни в русалок, ни в драконов, а вот же, как на ладони, все семь земель по эту сторону хребта: и Горячие горы, и Ражий лес, и Зелёная река, и Чёрная запруда, и Каменный храм...

Вольный и свежий воздух нёс в Грозогорье тепло полей и летней земли, запахи трав и ягод. Вдыхая их, Хедвика не заметила, как прояснился взор, как дремотный дурной туман испарился, и снова стало спокойно и легко в груди. Словно долгие годы стояла она тут, глядела на свои земли и защищала их словом, делом и колдовством.

Но, как бы спокойно ни было на душе, а мечтать на обрыве посреди семи земель без монеты в кармане, без каменной крохи за душой, — дело не самое беззаботное. Окинув взглядом северолесье, словно в памяти сохранить пытаясь эту волю — широкую, тревожную, ветреную, — Хедвика отошла наконец от обрыва и витражным переулком двинулась назад.

— И куда же податься неблагородной леди? — спросила она у себя самой.

Домой? К шершавым лозам, к злым слезам — после того, как ветер магии развевал волосы, а в руках целое богатство побывало? Нет! Раз уж она здесь, в Грозогорье, — да будет так! Путь до мечты не близкий, но если уж мечтать — нечего на мелочи размениваться.

Она оправила платье, провела рукой по волосам и зашагала вдоль улицы, вглядываясь в вывески и витрины. Где-то ей должен попасться честный каменный мастер!