Глава 30

Дима

Долгие телефонные гудки разрывают пространство и время, я стараюсь не

замечать, насколько острыми иглами впиваются они в обнаженные нервы, да и ни к

чему, пока в крови антидот абсолютной победы. Я не могу отпустить ситуацию в одном

крошечном шаге от цели.

Юля, проснись. Мне нужно твое сознание. Просто понять, что все это было не зря.

Я не имею права потерять тебя. Знаю, что это всегда больно, прости. Никакие из

прежних методов не сработали с тобой.

Я всегда шел тебе навстречу практически во всем. Мне жаль, что пришлось

сделать тебя своей именно таким образом. Может, однажды ты это поймешь, вместе с

тем, что ничто в этом мире не смогло заставить меня отказаться от того, что я так

сильно люблю. От тебя, моя девочка.

Гудки прекращаются очень резко на втором повторе, я даже не соображаю, что не

прозвучало предупреждение о роуминге. Мне все равно. Если я не смогу тебя спасти,

моя жизнь будет лишена смысла. Я смогу. Поверь, ты снова будешь улыбаться, и

радоваться жизни. Уже совсем скоро.

— Дмитрий? Рад слышать. Долго не мог до тебя дозвониться.

Алекс, оставь свой долбаный приветственный церемониал! Ты последний, кому

бы я стал звонить, если бы моей девочке не угрожала опасность!

— Привет. Мне нужна твоя помощь.

— Конечно, слушаю тебя. Я в Харькове. Что произошло?

Спокойный голос. Ни тревоги, ни паники, ни холодного сквозь зубы "Что ты

опять натворил?" Он снимает неровное сердцебиение своей обволакивающей

уверенностью, запуская ключ к программе под названием "откровенность", и,

наверное, в глубине души я сейчас благодарен ему за такое бесценное умение.

— У меня проблема с сабой. Она уже почти сутки плачет.

А еще она пыталась свести счеты с жизнью, и просто счастье, что порезы

оказались поверхностными. А потом умоляла избить себя до полусмерти, и мне

никогда не было так страшно, как в тот момент, когда ее хрупкие ладони с

ошеломляющей силой вцепились в мои щиколотки, заливая белые туфли кровью из

разрезов на запястье. И этот ужас сломал бы меня окончательно, если бы не

критическая ситуация с нервной асфиксией...

Я всегда умел держать себя в руках в критических ситуациях. Не метаться по

комнате, в панике соображая, в какой МЧС звонить, а сразу уложить ее на пол для

непрямого массажа сердца вместе с искусственным дыханием. Я никогда не

обманывал никого из нас, когда говорил, что со мной она в абсолютной безопасности!

Моему собеседнику не нужно много времени, чтобы вникнуть в ситуацию.

Никакой заминки, не проходит и секунды.

— После сессии? Определенного воздействия?

— Да, Алекс, именно так.

— Это не связано с проблемами личного характера? Есть вероятность того, что у

нее что-то случилось, но она не потрудилась тебе рассказать?

— Ничего такого, насколько мне известно. Мы все время были рядом. Если бы

тому виной были внешние проблемы, я бы об этом знал.

— Она не произнесла стоп-слова? Не пыталась тебя остановить?

Нет, не произнесла. Потому что его у нее просто-напросто нет, моими усилиями. Я

не ожидал такого вопроса, и просто не знаю, что на это ответить!

— Эмм... Нет. Не было такой возможности...

Почему я не продумал возможный ответ заранее? Мне сейчас не хватало только

почувствовать себя школьником, завалившим предмет! Нет никакой руки на пульсе.

Никогда не было. Мы окончательно сожгли себя в затянувшихся днях и ночах этого

жаркого лета.

— Что значит, не было?

Если бы не тревога и вырывающееся из-под контроля отчаяние, я бы понял, что

все его вопросы от и до, абсолютно риторические. Ему хватило едва уловимой дрожи в

моем голосе, чтобы понять практически все. Я сам обратился за помощью, теперь

съезжать и умалчивать подробности не имело смысла...

— У нее нет на это права.

Черта с два я буду оправдываться. У меня своя правда и свои правила. Скажи мне

еще, что у твоих не бывало нервных срывов даже со стоп-словами! Ты просто не

считал нужным мне об этом рассказывать, Наставники не ошибаются!

— Та самая девочка, которая так испугалась в первый раз в клубе... — не вопрос,

констатация. — Которую я тебя по-человечески просил не трогать? Можешь не

отвечать. После какой практики ей стало плохо?

— Не было никаких физических воздействий. Какая нахрен разница?

— Дмитрий, ты, наверное, не понимаешь в полном объеме, что сейчас происходит.

Я задал вопрос. Проблемы с ответом?

— Я вежливо попросил ее посмотреть в зеркало. Ты сам это любишь делать со

своими, — ярость слепит глаза от его менторского тона. Умом я понимаю, что Анубис

сделает все, чтобы распутать узлы, сплетенные моими руками, но его тон просто

выводит из себя. Я жду нотаций и упреков, но ничего не происходит.

— Значит так, Стерхов пока в Ялте... Дай ей успокоительного и выезжай

немедленно. Покажешь доктору. Он в Теме, вопросов не возникнет. Я сейчас позвоню

ему...

— Никто никуда не поедет. И не будет разговаривать с посторонними.

— Дмитрий, твой эгоизм сейчас неуместен. Наломал дров, имей смелость себе в

этом признаться. Это специалист экстра-класса. Или ты хочешь усугубить ее травму?

— Она здесь не по своей воле. Только вот прошу, не надо сейчас рассказывать мне

теорию и три основных постулата! Я хочу, чтобы она перестала плакать, я справлюсь с

этим сам! Подскажи как, о том, какой я плохой, поговорим как-нибудь в другой раз!

Вряд ли я бы осмелился говорить с ним в подобном тоне, но сейчас глубоко внутри

поселился ужас. Ужас потерять то, что я приобрел с таким трудом. Вместе с

осознанием ужасающей провальности своих действий.

— У нее нет проблем с сердцем? Опиши ее состояние. Шок?

— Нет. Просто срыв.

— Плачет сутки? Ничего не пыталась с собой сделать?

— Я сумел предотвратить, — сейчас я ему благодарен за то, что он не

выговаривает мне по поводу того, что виноват я. — Тревога. Паника. Временами, но

она не успокаивается. Обычные антидепрессанты не помогли.

— Значит, пока так. Звони в аптеку сети ***, пусть доставят «реланиум»,

перечисли им двойной тариф, чтобы отпустили без рецепта. Уколы внутривенно

умеешь делать?

— Умею, — прошу тебя, только не спрашивай, в каких условиях я этому

научился!

— Очень медленно вводишь. Минута на каждые пять миллиграмм. Внимательно

перечитай инструкцию, если в чем-то сомневаешься, расспроси ее. Вспомни сам, были

у нее симптомы, попадающие под список противопоказаний. Ты в своем загородном

доме?—

Да, — пальцы решительно стучат по клавиатуре, я не готов терять ни минуты

на последующий звонок в аптеку, к двойным тарифам и закрытым глазам мне не

привыкать. В корзину, степень квадрат, сверхсрочная доставка.

— Забудь совсем о своих играх. Чуть меньше двух суток продержишься, чтобы не

нанести ей очередной удар?

— Двух суток? — захлопываю ноутбук, стараясь не замечать, как дрожат руки.

— Я приеду к тебе. Оставайтесь там.

— Зачем? Я в состоянии сделать ей укол.

Кратковременная пауза зависает плотной серой тенью перед тем, как разорвать

реальность отточенным лезвием беспощадно принятого решения.

— Ты прекрасно понимаешь, зачем. Чтобы спасти ее от тебя. Тебя на сотни

километров нельзя подпускать к некоторым людям. Потому что у тебя нет тормозов!

У меня их действительно нет. Ты считал, я проглочу твое заявление с видом

пятиклассника, взорвавшего химлабораторию? Ты решил, что я позволю тебе даже

прикоснуться к своей любимой женщине, которую с таким трудом завоевал на исходе

вчерашнего утра?! Которую едва вырвал из объятий смерти, с которой каждый день

убивал себя в невыносимой агонии без права остановиться, пока не сделаю ее своей

окончательно? Кто ты, мать твою, такой? Сильно много о себе возомнил?

— Хорошо устроился, сэнсэй? — я не кричу, холодная ярость еще не пробила

круговую оборону самоконтроля. — На все готовое? Ты за кого меня держишь? За

личного тренера своих секс-рабынь? Крутой расклад. Забрать полностью

укомплектованную сабу и показать, какой ты хороший, потому что не сам доводил до

нужной кондиции? Закатай губу, она моя, и хрен ты к ней прикоснешься! Я ее люблю,

а это то, чего никогда не сумеешь ты! Ясно?..

Я не помню, что говорю на протяжении долгих минут, пока не сжимает спазмом

горло вместе с гребаной аритмией. Анубис не произносит ни слова. Но когда я

обрываю свою тираду, он даже не вздыхает. Голос не меняет свою тональность, он

спокоен и так же холоден.

— Я ошибся, выбрав тебя.

Лед проникает в капилляры, преодолевая со скоростью света разделяющее

расстояние. Ему много не надо, чтобы погасить любую приближающуюся истерику и

указать кому угодно на его место. Недостижимый уровень, приоритет альфа-хищника

не подразумевает прямой конфронтации до крови и поломанных конечностей. В

человеческом мире все решается при помощи слов и договоренностей. Но в нем

гораздо больше жестокости, чем в мире животных. Отчаянное осознание прекращает

свое хаотичное метание под коркой застывающего льда, но я получил временную

возможность управлять этой болью. Вряд ли осознал приобретение этого необходимого

умения в тот момент, моя одержимость капитулировала в иную реальность, примеряя

совсем другой образ с девизом — спасти любой ценой.

— Мне жаль, — голос больше не дрожит. — Просто помоги мне. Столько плакать,

ни одно сердце не выдержит. Я без нее сойду с ума.

— Сейчас сам успокойся, паника не лучший советчик. Ей поспать удалось?

— Нет. Я побоялся давать сильнодействующие препараты, от обычных нет

эффекта, — ледяная дрожь по позвоночнику волной карающего напоминания с

вырванными обрывками картин, которые не стереть никаким ластиком. Сжатые

губы, словно каменеющие под нажимом пальцев, оглушающий хук абсолютного

отчаяния раздавленной сущности, пролившаяся вода с растворенной таблеткой

"донормила" вместе с рыданиями, взрывающими так и не возведенные стены

абсолютной победы, которая не нужна была никогда, особенно такой ценой.

Вжавшиеся в шелковые простыни пальцы, скрученные судорогами отчаяния,

напряженные мышцы, не позволяющие остановиться кровотечению из порезов на

тонкой коже запястий. И то, что напугало еще больше, — отсутствие даже

подсознательной реакции закрыться, отшатнуться, спрятаться в воображаемом

укрытии. Черта, вход за которую был мне ранее недоступен и неизвестен.

— Это плохо. Она без успокоительного не уснет. Значит, так. Ни в коем случае, не

пытайся снять ее стресс алкоголем. Снотворного без назначения доктора не давай.

Сейчас все зависит только от тебя.

Я реально не могу даже предположить, что бы делал, если бы не решился на этот

звонок. Я сейчас был готов подписаться под каждым словом Анубиса, пусть только

останутся гарантии того, что с моей девочкой все будет в порядке.

— От тебя, и только от тебя. Забудь напрочь о формате ваших взаимоотношений.

Просто будь с ней рядом! Вытирай слезы, дай ей как можно больше тепла. Поговори с

ней. Да, в конце концов, скажи правду. Как тебе жаль. Что никогда ничего подобного

не повторишь. Ты сможешь, если она тебе действительно настолько дорога! Заставь ее

в это поверить, с нее достаточно боли. Обязательно сделай ей инъекцию. Такой стресс

запускать нельзя.

Не произнесено ничего из того, о чем бы я не догадывался. Чего бы ни порывался

сделать за эти сутки, каждый раз останавливаясь за шаг до граничащей с безумием

решительности. Я не боялся ее сломать, когда рывком запрокидывал голову,

заставляя вглядываться в свое отражение. Это всего лишь побочный эффект

безоговорочной победы, я с самого начала дал себе четкую установку — любой ценой.

И только перешагнув эту черту, я боялся разбить ее одним ласковым прикосновением.

Ее воля капитулировала. В тот самый момент, когда она осознала, что я могу

лишить ее абсолютно всех прав. Даже права на смерть. Я наконец-то научил ее быть

моей, стирая устаревшую программу, и моментально прописывая взамен новую.

Я мог обнять ее, и, захлебываясь в водопаде своих страданий, она бы на

подсознательном уровне не посмела меня оттолкнуть. Я бы мог причинить ей боль, и

она бы стала самой желанной и ожидаемой. Я мог осыпать ее поцелуями и забрать

боль, наверное, именно этим, но мне впервые было страшно к ней прикасаться. Я

жалел ее? Или себя, справедливо опасаясь предсказуемого сценария — что с одним

прикосновением пальцев меня накроет убивающей волной чужого истерзанного

сознания, опалит этим неумолимым пламенем, заденет рикошетом острых осколков

разбитой моими же руками душевной оболочки. Этот страх поселится глубоко внутри

на долгие годы, перекрыв собой надежду на взаимное будущее, потому, что нет

смысла в существовании подобном этому — когда впереди одна пустота,

непробиваемая стена, которую не разрушить. Это не воля.

— Алекс, спасибо тебе за помощь. Ты же знаешь, мне некому больше звонить. —

Ну, может, только госпоже Еве Браун, по совместительству — своей матери. С ее

латентным poker face и ceep calm, которым я бы окончательно довел свою девочку до

безумия.

— Не благодари. Я помогаю ей, а не тебе.

— Спасибо, но дай мне в этот раз справиться самому. Я никогда больше не

причиню ей боли, можешь мне верить.

— Это не обсуждается, Дмитрий! Все, что меня сейчас волнует — не твои

эгоистичные обещания, лишенные опоры. Ты зашел слишком далеко. В том, что с ней

произошло, твоими усилиями, отчасти моя вина. Потому что я не смог искоренить в

тебе тягу к разрушениям.

— Ты не против, если мы обсудим это в другой раз? — только один человек мог

так сильно бить словами. Они разбивались о шаткий причал моего с трудом сейчас

возведенного самообладания, словно штормовые волны, я, наверное, смог не

сорваться и не застегнуться в их значении лишь благодаря тому, что состояние Юли

разрывало сердце на кровавый британский флаг.

— Если я сам тебя не убью за твои художества.

Почему я не расслышал двойственности в его последней фразе? Легкого

содрогания идеально отточенного голоса, мимолетного бриза скрытой за

пуленепробиваемым жилетом выдержки и хладнокровия тревожной тональности?

Почему не взрезали слух разрывы привычных шаблонов, непонятного тандема опеки

и равнодушия, несвойственные ему заявления. Убью? Ты еще позиционирование мне

переверни с ног на голову.

Да потому, что меня больше всего сейчас волновало состояние Юльки. Начнись за

окном гребаный зомби-апокалипсис, я бы махнул на него рукой, если бы вообще

заметил. Если бы я так не переживал за нее, я бы закончил разговор совсем иначе —

никакого приезда и тупых угроз. Но ради ее безопасности я был готов, наверное, ко

всему. Даже к тому, что ее у меня могут отнять на какое-то время.

Трель музыкального звонка застала врасплох. Расписавшись в бланке доставки

лекарств, я запретил себе думать о второстепенных вещах. Приоритеты ни на миг не

изменились.

Я надеялся, что она уснула. Разговор затянулся как минимум минут на двадцать.

Но еще на лестнице я услышал ее сдавленные рыдания. Никаких сомнений в том, что

они не прекращались, ведь она не могла расслышать моих шагов. Она вообще не

могла больше играть ни в какие игры...

Расстояние в пару шагов. Каждый шаг может стать последним во власти

абсолютной тьмы. В знакомом замкнутом периметре с утвержденными ролями,

прочувствованными до каждой клетки. Все не по правилам в реальности разломанных

сознаний. Нет триумфа победителя даже при абсолютном надломе проигравших

сторон.

Время играет против, усугублять ее боль дальше некуда, потеряно слишком много

времени, но я просто замираю в метре от ее постели. Холодный серый свет не давит на

глаза и сознание, барьер глубоко внутри, непонятная этиология, словно сама сущность,

пытается защитить ее от меня же самого.

Я не хотел ничего этого. Я никогда, наверное, не хотел, чтобы ты стала центром

моего космоса, уникальным пульсаром моей вселенной, которая с твоим появлением

сбросила диктат установленных правил. Я не умею любить тебя иначе. Мне всегда

будет недостаточно того, чем готовы довольствоваться остальные, прикрывая свою

несостоятельность розовым раскрасом любви. Она никогда не была благодатью или

даром небес. Любовь — это агрессия неистребимого обладания, эгоистическая печать

абсолютного владения над обескровленной сущностью другого, какой бы паритет не

придумывали романтики и прочие эмоциональные неудачники. Любовь — это

страдание. Но не сопли на кулак изнеженных поэтов от неразделенного чувства. Этот

атавизм изобрела сама природа, чтобы сразу четко разграничить пределы

естественного отбора. Мои чувства оказались настоящими, прости, но никогда

подобный огонь не сможет гореть в замкнутом периметре без тебя. Он будет обжигать,

оставляя на твоем срезе сознания ожоги разной степени, но если мы вместе, я буду

исцелять тебя день за днем, воскрешать твои обожженные нервы. Я знаю, это больно.

Жизнь- боль. Любовь — просто самый неоднозначный энергоисточник жизненного

пути. Я говорил, мне жаль, что моим источником сил оказалась именно ты. Или не

жаль вовсе, потому что это не мог быть никто другой...

Что-то изменилось бесповоротно, но больше не пугает своей неотвратимостью. Это

такая, беззлобная ирония судьбы, которая решила показать на примере, как в идеале

эта история должна была начаться, упрощенная фабула без слез и развал-схождения на

атомы адского противостояния. Но весь смысл в том, что с исходными данными

подобного уравнения невозможно было достичь подобного результата, не разламывая

эту реальность посредством выкрученных в обоюдной агонии интегралов сознания, не

ломая каноны исторически принятых теорем. Девочка моя, если бы оставалась хоть

шаткая, хрупкая возможность избавить тебя от всего этого, я бы ухватился за нее

обеими руками. Мне не нужно было обманывать себя, не моя черная сущность

требовала удовлетворения ненормальных желаний, это был скрытый в генетическом

наследии зашифрованный код, который я считал недоступными резервами

подсознания. Детализированная программа, беспринципный skynet, прошитый в

каждом без исключения с самого рождения. У некоторых он может просуществовать в

анабиозе всю жизнь ввиду отсутствия или игнорирования кнопки запуска, у кого-то

сам откажется запускать свои стратегические задания в виду недостаточно

соразмерного интеллекта или психотипа.

Он не ошибается и никогда не активируется в неуместный момент, он мог бы

остаться спящим до скончания дней, если бы не совпало равенство всех факторов в

центральной точке пересечения противоестественных граней.

Нет попытки отшатнуться, и закрыть лицо руками. Нет ужаса и отчаяния в

заплаканных глазах, с которыми ты всегда будешь самой красивой девочкой в мире.

Ты не понимаешь еще? Нет больше агонии сознания. Это твой свет в конце туннеля,

к которому ты так боялась идти. Ты не могла знать, что он тебя не сожжет. Он всего

лишь испепелит твою боль, взбунтовавшиеся кластеры твоего внутреннего разрыва,

те самые, что мешали тебе видеть на сотни, тысячи шагов вперед. Это будет больно, но

эта боль гарант иного возрождения, без которого мы не в состоянии написать новую

историю.

Подсознание редко действует напрямую, возможно, ему просто не хочется тратить

силы на изначально провальную конфронтацию. Оно целенаправленно жонглирует

сопутствующими обстоятельствами, формируя матрицу решающего рывка, выдавая

свой зашифрованный посыл за битву желаний и потребностей, переименовывая

десятичный код в разные заголовки — "месть", "боль", "обида" "ярость", с одной

единственной целью, уберечь собственные резервы и подвести, наконец, к

идеальному решению за чертой. Оно не боится боли и не считает нужным лишать тебя

этого условного рефлекса, потому что точно знает, что новая действительность стоит

любых пыток и не фатальных саморазрушений.

Ты прежняя забилась бы в истерике при виде этих манипуляций. Щелчок

пальцев по стеклу ампулы с препаратом, наполнение шприца прозрачной жидкостью,

безжалостное истребление воздушных микропузырьков. Ты бы не посмела, даже

скорее, просто не захотела бы мне возразить, окажись там наркотическая хрень.

Несмотря на твое спокойствие, мне хочется тебя успокоить еще сильнее, чтобы ты

поняла при первом звуке моего голоса, что кошмар остался за тем барьером, который

никогда больше не преодолеет.

— Все хорошо. Это просто успокоит, чтобы ты не плакала.

Реальность стала абсолютно иной. Не терзают острыми осколками отголоски

паники и напряжения.

— Просто не шевели рукой... Помоги мне.

Нет судорожно зажмуренных глаз и надрывного всхлипа, нет ничего из того, к

чему я так привык за последнее время. Нет даже страха перед инъекцией, она следит

за моими действиями с любопытством и каким-то недоумением. Рука действует

уверенно. Она вообще разучилась дрожать и сомневаться, пока мы вместе и так тесно

зависимы друг от друга.

— Вот и все, — зажимаю крошечную ранку на месте прокола. — Сейчас все

прекратится. Попробуешь уснуть.

— Хорошо.

У нее даже голос не дрожит. Это спокойствие не похоже на все то, что я наблюдал

раньше — плотно пригнанные крепления маски, скрывающей тревогу, или состояние

той безответной апатии, которая едва не стоила мне безумия.

— Ты уйдешь? — пальцы свободной ладони смахивают беспрестанно льющиеся

слезы.

Я бы мог уйти, но впервые я не придумываю себе настойчивого призыва

интуиции, чтобы понять, что это не то, чего ты хочешь.

— Нет. Я побуду с тобой.

Ее взгляд мечется по равнодушным стенам, по потолку, куда угодно, только не в

мои глаза. Еще рано расстраиваться по этому поводу. Я и сам не до конца понимаю,

каким именно образом тронулся лед после обоюдного апокалипсиса, по каким

каналам проник в ее сознание код умиротворяющей программы.

— Только не смотри на меня.

— Как скажешь.

— У меня глаза красные... Потом... когда пройдут.

Мне нужно то-то сказать. То, что закрепит окончательно фундамент этого нового

мира. Удержит от попытки вернуться в сжигающее пламя заведомо проигрышного

противостояния. Пальцы не дрожали, когда я делал ей инъекцию, они слегка дрожат

сейчас, расстегивая пуговицы рубашки, не в силах противостоять еще одному

первобытному инстинкту — согреть, укрыть собой, обезопасить и никогда больше не

возвращаться за прежнюю грань. Цель достигнута, в безжалостной ломке нет больше

смысла, разгулявшийся эгоизм непостижимым образом стал одним на двоих и готов к

абсолютной перепрошивке под интересы любимого человека.

Скоро это перестанет удивлять... Едва заметное напряжение мышц и покорное

расслабление следом. Мне ничтожно мало. Хочу накрыть ее своей стеной защиты

взамен той, которой она не так давно лишилась с последним криком, который еще

мечется потерянным ультразвуком о неприступные стены оставленной позади

реальности. На всю оставшуюся жизнь, без права на ошибку, до тех пор, пока не

остынет мое сердце. И с осознанием того, что нет такого холода, который может

остановить его биение.

Она покорно и умиротворенно затихает в моих руках. Я просто накрываю ее

собой, сегодня не нужно запечатывать многочисленные замки, чтобы она не сбежала

— у нее есть выбор. В сущности, Юля никогда этого и не хотела. Предпочитая

сражаться и стоять до последнего, разрывая ненужный шибари зашоренного сознания,

полагая, что сможет выстоять, но — не убегала. Безжалостный, но во многом

исцеляющий вирус skynet захватил нас обоих, прописав идеальную программу скорого

взаимопонимания...

Элементы сильного успокоительного или необъяснимая сила теплых объятий...

Что успокаивает быстрее и целенаправленнее? Я чувствую каждым сосредоточенным

каналом нашего совместного восприятия, когда ее слезы заканчиваются, впервые,

наверное, за все время, оставляя после себя не пугающую пустоту, а ощущение

первооткрывателя нового начала.

— Что теперь будет? — в ее сорвавшемся голосе нет тревоги и паники. Нет даже

обреченности. Волна необъяснимой нежности бьет по всем оголенным, но почти

расслабленным нервам, вливается в мышцы ласковым нахлестом, усиливая захват

вместе с накрывшим желанием стать с ней одним целым и уберечь от любой боли... И

впервые "кроме той, что причиню сам" не вписывается в логическую цепочку, этого

больше не будет никогда!

— Теперь все закончилось, моя девочка. Теперь все у нас будет хорошо.

— А почему это было так страшно?

Не сразу понимаю, что ее вопрос касается зеркальных отражений. Догадываюсь

по ускорившемуся сердцебиению.

— Всегда страшно смотреть в глаза своему страху. Вдвойне страшнее покидать

зону комфорта. Но это нужно было, понимаешь? Чтобы никогда больше не бояться.

— Больше не страшно.

— Я знаю, любимая.

— Я просто не понимаю, что дальше... Чем теперь все закончится, — пальцы

родным, привычным, не просчитанным жестом переплетаются с моими, ненавязчиво

накрывшими ее ладони, толкают вспышку острого разряда чего-то наконец-то

приобретенного, того, к чему так долго шли, сбивая в кровь ступни, по всему телу,

теплом мягкой кожи робкого, но впервые искреннего шага навстречу. Абстракция

перевернутой реальности, когда начинаешь осознавать, что без боли и вырванных

сердечных струн этого адского периода подобного бы никогда не случилось. В это

верится с трудом, это было бы куда логичнее списать на шоковый синдром, но цепкое

единение двух ментальных сущностей просто кричит о том, что нет никакой ошибки,

впервые самый ясный и четкий фотооттиск существующего взаимопонимания.

— Мы обязательно об этом поговорим. Но не сегодня. Ты очень устала, и тебе

нужно поспать. Ничего плохого больше не будет. Ты все еще хочешь быть со мной?

— Это неотвратимо. Мне остается только этого хотеть.

— Не совсем тот ответ, который бы я больше всего на свете хотел услышать... —

обнимаю крепче, чтобы трактовка предложения не привела к недавним

ассоциациям. — Постарайся уснуть. Мы поговорим об этом завтра.

— Ты можешь сделать то, о чем я тебя просила?

Прошлый этап отсечен непробиваемой стеной, но воспоминания еще не остыли.

Режут ласковую гармонию натянутой леской с кадрами уничтоженной навсегда

киноленты. Красные капли крови на белой коже Pal Zileri. Ледяные тиски отчаянного

сжатия горячих пальцев. Надрывный всхлип с надорванным воплем абсолютного

отчаяния. Волны судорог по обнаженной коже вместе со сдавленными рыданиями...

Картина, которую я так часто рисовал в своем воображении, и которую желал бы не

видеть никогда! Не резать через барабанные перепонки сознание обреченностью

отчаянной фразы "растерзай меня ради своего удовольствия!", в то же время,

понимая, что этот предел необходимо было преодолеть ради того, чтобы получить

абсолютно все...

— Юля, не проси! Это не то, что тебе нужно!

— Я думала, станет легче...

— Не стало бы. Можешь мне поверить! Это могло стать только началом конца!

Сегодня. Именно сейчас и в будущем. Я скорее отсеку собственную руку, чем

позволю себе ударить тебя даже безобидным разогревающим флоггером! Мои мысли

открыты для тебя. Поверь, это бы тебя окончательно уничтожило, это не вакцина, это

обманчивая эвтаназия! Мне до боли хочется изгнать эти мысли из ее головы. Путем

ласкового скольжения ладони по ее волосам вместе с легкими поцелуями. В той,

прошлой жизни, подобные вещи доходили только через боль. Это не было ошибкой.

Это было самым сложным барьером, который удалось преодолеть...

— Прошу тебя, не гладь меня... не надо... Я снова хочу плакать...

— Не буду. Засыпай, моя девочка. Ты не будешь больше плакать, я тебе обещаю.

Впервые достаточно слов. Когда две сущности сплелись в одну, нет места

недомолвкам и недоверию. Искренность всегда права. И впервые так легко заснуть,

сложив усталые крылья, пока она рядом, зная, что впервые не хочет никуда уйти

сама...

К утру начинается дождь. Серая пелена непроходимых облаков затянула небо,

ограничив видимость до полуметра в пелене разгулявшейся стихии. Но я впервые

ловлю себя на мысли, что рад подобному стечению погодных условий, это дарит

странное, смутно знакомое, волнующее ощущение того, что в моих силах закрыть ее

даже от агрессии секущего ливня и пробирающего холода. Прижимаюсь сильнее, не

обращая внимания на ломоту в затекших суставах, хлесткий удар раскаяния от того,

что она просыпается почти мгновенно. И тут же это послевкусие утихшего терзания

смывает накатом теплой эйфории.

Не отшатнулась. Не зажмурилась. Не напряглась, как перед побегом, в моих

руках. Еще рано до ответных объятий. Еще рано даже до робкого подобия улыбки. Я

терпелив. Потому что до этого остался видимый маршрут уверенных шагов...

— Дождь, — пожимая плечами, констатирует Юля. — Классно... — переводит

взгляд на перебинтованные руки. — А что делать? Я в душ хочу...

— Завтрак. Ты почти сутки ничего не ела! — Еще рано до глубокого поцелуя

припухших губ, до слабого намека на близость, хотя я безошибочно считываю теперь

уже общие сигналы осторожного, словно забытого эротического импульса в ее крови.

Осторожно, чтобы не сломать хрупкий фундамент, глубоким и прочувствованным с

ошеломляющей нежностью по линии ее скул, по все еще красным от слез широко

распахнутым глазам...

— Обними мои плечи, — раньше эти слова звучали безапелляционным приказом.

Сейчас мне кажется, что они никогда не будут произноситься с повелительной

интонацией. — Держись. Потом сниму повязку.

Впервые беспрекословно с едва ощутимой паутинкой доверия, до тех самых пор,

пока не опускаю ее на черно-песочный керамогранит ванной комнаты, без всякой

лишней мысли на волне просыпающейся эйфории. Чужой крик ужаса вместе с

протестом, у меня стойкое ощущение, что за долю секунды до этого он сдавил и мои

голосовые связки тоже!

— Не смотри! — ладонь поверх расширившихся глаз, развернуть к своей груди,

закрыв защитным биополем своих рук от блядского зеркала! Не уворачиваться от

острия беспощадных катан захлестнувшего отчаяния, только забрать эту моральную

пытку себе!

На 180 градусов, чтобы не было неосознанной попытки проникнуть в последний

не до конца задраенный портал за прежнюю грань обоюдного сумасшествия, через

которое мы перешагнули, практически взявшись за руки! Теплое сдавленное дыхание

в напряженную дельту ощетинившихся мышц, неосознанно впившиеся в ребра ногти

в отчаянной попытке удержаться за гранью нового начала. Не плачь, забудь, это все за

чертой, за которую я никогда больше не позволю тебе соскользнуть. Я удержу тебя в

непридуманном мире, каждый твой всхлип, сердечный надрыв, заберу себе, заменив

его умиротворенной безмятежностью!

— Твоя спина... боже мой... кто это сделал? — ее взгляд поверх ключицы на

отражение моей обнаженной спины в беспощадном зазеркалье.

— Не смотри! — обхватываю ладонью ее затылок, прижимая к груди, сглатываю

болезненный спазм всех челюстно-гортанных связок. — Никто. Все хорошо, —

достаточно беглого взгляда в сторону. Кошка с вплетением стальной лески

вспарывает кожу одним касанием. Перекрестные полосы фиолетового цвета,

болезненные иероглифы отчаянной попытки истребить душевную боль. Это страшно

видеть даже самому.

На руки, закрывая ладонью ее глаза, под теплые струи воды, удерживая

травмированную осколком руку прижатием к кафелю. До тех пор, пока потоки не

смывают обоюдную панику, не утихает одна на двоих дрожь недопустимого экшена...

— Я никогда не перестану любить тебя, моя девочка. — В доверчиво распахнутых

глазах, тает отголосок затихающей боли. Ее губы уязвимо приоткрываются в немом

изумлении, какая-то решительность в зеленых омутах зеркал сознания... С почти

жалобным всхлипом немого сожаления. — Верь мне. Ты все, чем я живу. Я просто не

выживу без тебя. Ты не можешь этого не чувствовать!

— Прости, — взгляд в пол, и грусть в голосе вонзает очередной нож под ребра. — Я

просто думала, что смогу сказать тебе то же самое...

— Не надо ничего придумывать! Это придет со временем! Ты еще не пришла в

себя!

— Нет... это почти пришло, — отчаянно закушенные губы, словно в попытке не

допустить произнесения каких-то слов...

Говори. Только не плачь больше никогда. Все, что хочешь. Даже пожелание

мучительной смерти!

— Я думала, что это произошло... Еще задолго до того, как мы об этом заговорили,

мне так казалось. Просто я сейчас только поняла... Я не могу... Мне больше нечем!..

Юля

Я никогда не понимала особого смысла фразы "девочка сломалась". Такие вещи

происходят с психически нестабильными личностями, а с такими, как Юлька

Беспалова, не происходят вовсе.

Я прошла ад средней школы с гордо поднятой головой и выстояла. На

прошлогодней встрече выпускников один из тех, кто раньше с удовольствием

участвовал в травле, рвался пожать мне руку, как несломленному бойцу. Многие тогда

офигели, но я не сильно люблю об этом вспоминать. С трудностями моего взросления

сломался бы кто угодно. Я — выстояла. Ничего странного в том, что мне всегда

казалось, что подобные мне в древности брали города своей упрямой силой воли и

целеустремленностью.

Что бы рисовало воображение при этих словах, чисто теоретически — потому как

раньше я этой визуализацией не заморачивалась? Ту самую картину, которую мне

никогда не наблюдать, это все не про меня. Исполосованные руки и голова в петле

были не самой устрашающей зарисовкой. Потеря аппетита и пустой взгляд? Нет, это

ни разу не слом, поверьте моему гребаному опыту. Это отступление армии и

восстановление сил для последующего рывка. Это даже не безоговорочное падение к

чужим ногам. Это то, что наступает после.

То, что должно расплющить сущность, размазать по беспощадному асфальту

остатки достоинства, закрепить рефлекс отражения чужих желаний посредством

собственных действий. Та самая грань, когда ужас делает тебя готовой на все, даже

предугадывать чужие "хочу", тогда как никакого твоего желания не останется в

принципе. Когда тебе однажды станет все равно, остаться жить придавленной

осязаемыми цепями чужой власти к полу, или просто умереть, потому как

окончательно утратишь себя в безжалостной череде одинаковых дней. Мир

окончательно окрасится в черный цвет, и больше не рассмотришь в этом негативе

никакого просвета, уничтожая свою душу в агонии не проходящей боли, забыв

навсегда о слове "нет"...

Это не так страшно. Сейчас я могу заявить со всей ответственностью. Нет боли.

Нет засасывающей апатии. Ты дышишь. Ты чувствуешь. Ты пока просто тлеешь, но

пламя разгорается все сильнее. Ты спокойно смотришь на того, кто тебя уничтожил.

Ты даже можешь признаться самой себе, что у него самые захватывающие глаза из

всех, что ты раньше видела. Что на его сильных ладонях по-прежнему переплетение

запутанных жизненных линий, и что они, оказываются, могут не только разрушать,

они могут даже лечить прошлое, накрыв собой твои сжатые кулачки. Без всякого

протеста анализируешь дни, часы, секунды своей недавней агонии, с каким-то пока

не опознанным прояснением разума понимаешь, что ничего ужасного в его

выставленных требованиях вроде как и не было. И, когда протест пытается

ослабевшей ладонью ударить в набат, с удивлением понимаешь, что не хочешь больше

сражаться. Это не апатия. И не обреченность. И не подступающее безумие. Это

холодный аналитический разум. Он все расставил по чашам весов впервые не слепой

Фемиды в виде двух незыблемых постулатов — эта одержимость никогда тебя не

отпустит, что, если принять ее и больше не бежать, и второго — впервые она не

пугает. Словно слетела черная повязка с глаз, показав грани пирамиды с разных

сторон. Так просто. Так спокойно. Даже с мыслью — а стоило ли это прошлого

кошмара? Нельзя было сразу?

Нельзя, Юля, нельзя. Он должен был уничтожить тебя, чтобы возродить заново.

Это было не его решение и не его эгоизм, это был единственно верный путь, благодаря

которому вы смогли выстоять на краю этой гибнущей вселенной. И, толкая тебя к

обрыву, разве не подхватил он тебя у самого края на руки, закрыв своей

непримиримой сущностью нестандартного защитника?

Я не плакала целые сутки, нет. Я стирала остаточные файлы измотавшего

прошлого, и они уходили из моей жизни вместе с этими слезами. Уже на пороге нового

начала, ощущая глубину нового этапа, я подсознательно стирала оставшийся позади

кошмар. Еще по инерции отшатывалась от его рук, скорее напуганная тем, что

впервые в жизни хотелось самой доверчиво прижаться и склонить голову на плечо. Я

рассмотрела то, что упорно отказывалась видеть, но пока еще щадила свою психику,

чтобы в полной мере это сформулировать.

Я сломалась. Но не верьте никому. Это не настолько больно. Это не

самоуничтожение, это шаг навстречу чему-то новому, просто я еще пока не знаю, чему

именно! Я подозревала, что вскоре может накрыть шквалом жуткого отходника, но

каждое прикосновение его руки, шепот и аура непробиваемой уверенности гасила этот

реверс в зародыше. Он всегда знал, что именно делал!

Мне было легко с ним заговорить. Впервые начистоту и искренне... И мне это

понравилось. Ненужная маска осталась за непонятной гранью, хотя я вряд ли была в

данный момент готова вывести эту аксиому нового пути. Вряд ли даже осознавала в

полном объеме, какого пика достигло ментальное единение, и что мое

умиротворяющее спокойствие было следствием правильной рекогносцировки его

сигналов. В них не было больше определяющей цели — сломать любой ценой, потому

что эта самая цель оказалась так внезапно достигнута...

Меня не страшила неопределенность, нет... Наверное, я бы сейчас нырнула с

неизвестной ранее смелостью в любую неизбежность. Что это было, мои заданные ради

простого любопытства вопросы — действием сильного успокоительного, стремлением

услышать его голос или же просто бесхитростной открытостью? Я действительно

желала знать, что будет дальше? Ничего плохого, скорее всего. Самое страшное

осталось позади. Я все еще хотела боли? Не факт. Душа больше не пылала

непроходящей агонией, даже успокоительное тут было ни при чем, стало быть, нечего

было высекать вместе с кровью, вскрывая кожу в попытке добраться до душевного

хаоса. Разве что он сам всегда этого хотел? Боль больше не пугала. Так и не познав ее

до конца, я уже научилась ее не бояться.

"Не стало бы. Можешь мне поверить! Это могло стать только началом конца!"

Почему он сказал это так, что в ту же минуту в это поверила? Когда его теплые ладони

начали гладить меня по голове, я ощутила новый прилив слез от какого-то почти

радостного облегчения. Это стоило прекратить уже ради того, чтобы не отсекать

бесконечные импульсы его передающегося через ладони беспокойства! Так и уснула в

кольце его рук с надеждой на что-то хорошее, согретая теплом, которое раньше так

отчаянно отталкивала. Утром мне не хотелось просыпаться, чтобы не вспоминать и не

чувствовать... но ничего не изменилось. Шел дождь, который я всегда любила,

проскользнула шальная мысль погулять под дождем, как в далеком детстве, пусть

окончательно смоет с кожи микроны пересеченных границ... Увы, с так беспечно

изрезанной рукой это оставалось недосягаемым стремлением...

Отчего-то мне стало жаль, что он тоже проснулся. Может, это были скрытые

ростки тревоги, поскольку я была не готова к близости. Слишком рано... И вообще,

непонятное, скорее будоражащее ощущение, что этот раз будет практически как

первый...

Мой самоконтроль едва не рухнул в один момент. Я сначала даже не поняла, что

именно произошло. Только что ощущала себя в нереальной безопасности, прижатая к

его сильному телу, вдавливаясь в рельеф потрясающих мышц с невиданной ранее

жаждой единения, испытав легкий укол недовольства, когда обнаженные ступни

коснулись подогретого керамогранита... Не успела всерьез озаботиться вопросом,

почему у девочки в отражении такие красные глаза с залегшими тенями и доверчиво-

уязвимое выражение лица, и откуда она вообще мне знакома... Холодный

беспощадный лазер активировался где-то внутри, разрезая неумолимым лучом почти

накрывший купол перерожденного спокойствия, еще немного, и вернется то, к чему я

не хочу больше возвращаться! Только не такой ценой! Крик царапает почти

восстановившиеся связки за миг до того, как ужасающую картину закрывает теплой и

темной завесой мужской ладони.

— Не смотри! — шокирующий контрудар хриплого отчаяния в голосе по

сердечной мышце токовым разрядом, запуская пульсацию зажатой в тиски паники.

Беспощадная круговерть темного хаоса грозит засосать обратно силой черных

пульсаров, неосознанно впиваюсь обломками ногтей в его ребра, безошибочно

считываю источник ответного сердцебиения, только с этой поддержкой могу

удержаться в новой комфортной реальности!

Незнакомое прежде тепло отталкивает щупальца ледяного вакуума, окружает

защитным огненным кольцом, выравнивает сбившееся дыхание аурой пока что

неосознанной безопасности. Нет больше прошлого. Почему мне хочется в этом

убедиться?! Проверить свои пределы на подсознательном уровне?

Кроваво-черная неизвестная самого запутанного и необъяснимого из всех

уравнений. Х-хромосома самой неоднозначной сущности. Все это просто не

укладывается в моей голове! Эта графика абстрактного самовыражения,

геометрическое переплетение полос, попробуй сообрази, что хотел этим сказать

художник, что именно зашифровано в послании цвета боли... разве не мою спину

должна украшать эта Х 3D формата? Разве не я собиралась подобным образом решить

все проблемы? Это было логичным и правильным. Почему он так решительно заявил,

что мне это не нужно?

Страх перед зеркалами сейчас приглушен натуральным изумлением.

— Твоя спина! Боже мой... Кто это сделал?

Юля, ты реально думаешь, что это сделал с ним кто-то другой? Ты не понимаешь,

что значит этот красно-синий росчерк на смуглой коже? Не говори, что тебе не под

силу это понять, только не сейчас, когда ядерный взрыв сплавил ваши сущности в

один замкнутый непрекращающийся цикл! Когда сплетение двух течений в мировом

океане расплавило лед самоуничтожения за шаг до точки невозврата! Когда вы оба

приняли этот дар, постичь мысли друг друга, неужели тебе действительно непонятен

смысл этого действия? Просто кому-то плеть. Кому-то — сталь браслетов и осколки

стекла...

— Не смотри! — судорожный захват ладони, тепловой импульс в доверчиво

распахнутое возрождающееся сознание. — Никто! Все хорошо!..

Теперь действительно, почти! Прижимаюсь сильнее, не понимая, почему так

боюсь потерять твое биение сердца. Почему настойчиво вкладываю в твои пальцы

разрешение уничтожить себя, заранее зная, что ты никогда этого больше не сделаешь!

Мне не нужно задавать вопросы, я прекрасно понимаю, когда... и зачем... И ради кого

ты, стиснув зубы, высекал излишнюю слепую ярость, чтобы не взяла верх и не

уничтожила нас в шаге от новой грани!

Ты больше не дашь мне даже пошатнуться... Пора прекратить удивляться всем,

на первый взгляд, привычным вещам... Ладони, зажавшей мои глаза, чтобы не

допустить пока еще слишком болезненного контакта с зеркалом. Непривычного

ощущения полета, когда я в твоих руках, кажется, недосягаемо высоко над землей.

Когда нечего больше маскировать за прозрачными струями воды, — ни слезы, ни

слова, рожденные моим же затянувшимся молчанием...

Ты мог бы не произносить этих слов. Я знала о них с самого начала. Изменилась

реальность, и только они не изменили своего значения. Не изменилась тьма твоей

одержимости, может, она просто стала мне родной... понятной... единственно

верной...

Я снова смотрю в зеркальную гладь, но уже своего сознания. Без страха и

нервозности ищу в нем следы недавнего вторжения того самого безумия, которое

выставила прочь, едва ли не выстрелив в спину. Ты имеешь право об этом знать. Ты

должен. Хаотичным сканером по пустынным закоулкам этого бункера, пока гаснет

свет, и стихают отзвуки чужих шагов... Ты не осталась... Эта грань не пропустила

тебя... А я недостаточно сильна, чтобы вернуться туда за тобой!.. Мне почти жаль. Не

хватает в уравнении одной постоянной переменной...

— Прости... — ласка сбивчивых слов, за которые любая отдала бы голову на

отсечение, что там говорить о существовании в оковах твоей немеркнущей власти.

Хочу быть искренней до конца, не могу больше обманывать никого из нас, но пусто

внутри. Нет того, что могло бы перебросить нас гораздо выше уровня умиротворенного

доверия. — Я думала, я смогу сказать тебе то же самое...

Ты думаешь, я сошла с ума. Что это постстрессовый вопль. С ощутимым

пониманием "maybe, my animals live in your zoo"... С робкой взяткой взамен на

продление умиротворения. Нет, я все прекрасно понимаю. Это не игра и не розовая

сказка, не остановят мои слова экспансию твоей тьмы с алыми проблесками. Ты

просто должен это знать. Моих барьеров больше нет, твоя власть над моими мыслями

и переживаниями теперь неоспорима. Попытка ее свержения вернет на прошлый

уровень, где я сгорала на костре проигрышного противостояния в долбаном «дне

сурка».

— Не надо ничего придумывать! Это придет со временем! Ты еще не пришла в

себя!

Бог мой, ты действительно думаешь, что я готова соврать о том, чего нет, и не

было, ради твоего спокойствия? Жалости к багровым полосам на твоей коже? Ради

фальшивого уверения в том, что мне никогда не будет больше больно? Об этом я

вообще не думала. У меня лишь была шаткая надежда на то, что ты не сбросишь меня

в очередной раз с какой-то новой, непостижимой пока вершины!

Это придет со временем? Дима, это уже пришло. Даже не в подвале после дозы

коллекционного алкоголя. Ты знаешь, она такая сука с чувством юмора! Тогда она

мне только впервые показалась, а пришла, завладев моим подсознанием, гораздо

раньше. Когда? Я подозреваю, что именно тогда, когда я впервые четко и

безапелляционно попросила тебя исчезнуть из моей жизни, страхуя свою психику от

вторжения твоей безумной одержимости, которую смогу полюбить и принять. Мне

всегда необходимо было гореть, а не задыхаться! Ты ведь и сам это вычислил,

почувствовал, накинул аркан локационного контроля, точно зная, что, получив такую

обратку, никогда уже меня не отпустишь! Она ушла? просто я не смогла провести ее

через таможенный контроль нашего нового начала... Она осталась там, биться в

неразделенной агонии.

«Мне больше нечем».

Это так легко произнести. Не ударить тебя словами, не запустить НЛП-вирус под

кодовым названием "смотри, что ты уничтожил сам!", просто честно признаться,

практически без подтекста... Я не хочу видеть твоих зажмуренных глаз, ощущать

напряжение мышц с едва уловимым скрежетом сжатых зубов. Ярость? Нет, больше

нет. Сожаление? Ты не мог знать. Усилившиеся объятия с участившимся дыханием в

изгиб шеи.

— Все изменится. Я тебе обещаю. Я все для этого сделаю, просто верь мне.

За окном такой же дождь символичной серой пеленой, кажется, он усиливается,

когда ты вновь опускаешь меня на постель. Ты не мог не взять меня на руки снова, то

ли скрывая от зеркал, то ли передавая касаниями сильных ладоней уверенность и

спокойствие. В серых дождливых сумерках так хочется просто закрыть глаза, но я

держусь за твой взгляд, не в силах остановиться, наверное, мне никогда теперь не

будет много кофейного безумия вместо арктической платины! Я словно ищу

отражение собственному умиротворению, подтверждение тому, что агония сердца

теперь действительно осталась в прошлом. Горячее дыхание обжигает мои губы в

немом подчиняющем призыве... Сладкая патока тонкого эротизма бурлит в

обновленной крови, но вместе с этим начинается давление напуганной обреченности,

которая только начала приобретать этот привкус, она до конца не раскрыта, отчего

пугает еще сильнее. Я не готова к близости. Я не готова к его вторжению, даже если

оно будет запредельно нежным, и вместе с тем я просто не имею права сказать ему

"нет"! Слезы беззащитности и бессилия не скрыть, но я не придумываю ничего

лучше, чем скрестить руки на груди...

Слабая попытка защиты. Но он ничего не делает. Просто накрывает мои руки

своими, гася панические разряды в сознании, считывая состояние с безошибочной

точностью. Достаточно одного этого, чтобы теплая волна благодарности и пока не

распознанной ответной нежности прогнал льдинки паники.

— Можно, я оденусь? — так мало нужно, чтобы войти в новую зону комфорта.

Совсем чуть-чуть, чтобы принять это положение вещей без боли и отчаянных

содроганий.

— Конечно. Я принесу твои вещи.

Неосознанно сжимаю его кисть, пресекая попытку отстраниться, чудом не

произношу настойчивое "Лежи!". Мне достаточно самого факта этого согласия, я не

хочу рушить непояснимое единение взаимопонимания... Перевожу взгляд на белую

рубашку, небрежно сброшенную на спинку кресла, потом снова на его лицо. Не надо

ничего. Оставь только свой флаг победителя. Белый цвет — это всегда что-то хорошее.

Мною так быстро забыт тот факт, что разрушившая личность тьма почти такого же

оттенка! Но так сладко видеть его улыбку и мимолетный блеск в глазах, не злорадный

триумф победителя, а почти благодарность за негласное принятие его правил! Белый

сатин обволакивает кожу, еще одна инновация перейденной грани, где нет места

осточертевшему шелку. И мне просто необходима окончательная ясность, чтобы

понять, что будет с нами дальше!

— Ты теперь никогда не отпустишь меня.

Это не вопрос. Это констатация факта, пока еще не оглашенного, но понятного и

почти принятого. Вкусный завтрак придал мне силы, смелость прописалась рядом

как-то автоматически! Напрягает лишь неопределенность, и я хочу от нее избавиться.

— Юля, меня, в свою очередь, уже никогда не отпустишь ты!

Не успеваю изумиться этим словам, и, как следствие, объявить ноту протеста. Его

объятия крепче, А слова льются сплошным потоком без права прервать.

— У тебя будет все. То, о чем ты говорила. То, чего захочешь потом. Официальное

оформление отношений и решение всех твоих проблем. Любимое дело и каменная

стена. Уверенность в завтрашнем дне и, поверь, я готов на все, чтобы сделать тебя

счастливой! Ты же веришь мне?

— Какой у меня выбор, Дима? Только верить.

— Обреченность? Неужели ты совсем-совсем этого не хочешь?

— Это не закончится никогда. Особенно, в случае моего отказа, — я все понимаю

с ошеломляющей ясностью. — Я просто не выдержу второй раз. Выбора нет, ты

никогда не оставишь меня в покое. Я просто устала сражаться с тобой. Безумно устала,

настолько, что смогу отдохнуть, только приняв твои условия.

Беспалова, непримиримая мятежная лицемерка... Ты увидела в этом не крах

своей свободы, а практически тихую гавань, разве нет? Почему ты снова это

отрицаешь?

— Мы уже не сможем друг без друга. Если бы ты ответила самой себе! Если бы

только ты смогла себе в этом признаться! — моя голова на его плече, слова уносят

прочь от реальности, но я цепляюсь за нее с упорством утопающего.

— Снова в цепях? Снова сведешь меня с ума, заставляя смотреть на растоптанное

отражение? Без права на твою милость, если это окажется для меня слишком тяжело?

Лайфстайл без возможности сказать тебе "стоп"?

— Юля, возможно, мне это будет необходимо, время от времени, — качаю

головой. Ну, когда я перестану верить в сказки? В то, что такая сильная любовь

перепрошьет ему всю операционную систему темной сущности своим ванильно-

розовым контентом?

— Спасибо, мне просто надо было знать, — в моих словах нет издевки или

отчаяния обреченной жертвы. Спасибо, что не стал врать и обещать то, чего не

сможешь выполнить.

Внезапная ласка горячих пальцев по выступающей линии очерченных скул, она

не бьет током, нет, она передает в кровоток заряд обволакивающего тепла, вместе с

эротическим разрядом в пульсирующую кайму губ, напряженную шею, чтобы

заполнить собой образовавшуюся пустоту.

— Я ничего не сделаю больше, не получив твоего согласия!

Как мне не хватало подобных слов. Слишком желанных для того, чтобы это могло

быть правдой! У тебя моего согласия будет выше крыши, ты четко показал мне мое

место. Я очень хорошо помню, что значит для тебя мое "нет", какими методами ты

можешь превратить его в надрывное "да, Хозяин!". На сколько меня хватит, если ты

продолжишь это на законных основаниях в виде штампа в паспорте?

— Дима, не надо ничего... Я водить даже не умею... И на бизнес не хватит сил...

Я...

— Юля, у тебя будет все! Абсолютно все! И это не взятка за твою покорность, не

такой ценой! Я хочу, чтобы ты сама просила меня об этом!

Это тупик, но если выбор давно сделан за меня, есть ли смысл сейчас переживать

о том, что не наступило? Особенно в этот момент, когда тепло его ладоней передает

уверенность и покой, ощущение каменной стены кружит голову, кажется, достаточно

робкой просьбы — он сможет остановить даже дождь за окном...

— Когда я смогу уехать домой? — я не вполне понимаю, хочется мне этого, или

же нет, я просто не могу выносить неизвестность. — Мать переживает... ты сам все

видел.

Ощущаю скорее на ментальном уровне, как напрягаются бицепсы обнявших

меня рук. Чудес не бывает, увы. Как бы не хотелось верить... Сперва я не хочу

вникать в его слова, кусаю губы в новом приступе обреченности.

— Юля, я буду просить тебя вернуться в Харьков. Вместе со мной.

Просить... Твои просьбы равносильны приказам. Пытаюсь возразить, но выходит

робко и неуверенно.

— Я обещала приехать... и мне надо увидеть своих...

Ласковое поглаживание свежей перевязки, чуть выше запястья. Этого

достаточно, чтобы прояснить картину, но аргументов гораздо больше.

— Во-первых, твои шрамы... Ты же не хочешь расстроить мать. Но есть еще кое-

что, — пальцы перемещаются на мои волосы, успокаивая, удерживая в зоне нашего

теперь общего комфорта. — Если ты уедешь домой, тебя обязательно накроет. Не

сразу. Но это неизбежно. Родные будут изводить себя переживаниями, глядя на тебя,

задавать вопросы, на которые никогда не получат ответа, накручивать комплекс

ложной вины... Ты будешь это видеть, но не поймешь, как с этим справиться. Вдали

от меня, на волне этих тревог ты будешь вспоминать те моменты нашей истории,

которые хотела бы забыть. Поверь, будет именно так. К концу лета тебе придется

вернуться в Харьков, и вот тогда внутри поселится страх. Вдали от меня ты нарисуешь

себе придуманную реальность, где останешься жертвой, у которой неизбежный выход

— вернуться в руки палача. Тебе будет казаться именно так! Будешь ненавидеть меня,

и трястись от страха, возвращаться, заранее похоронив все надежды на лучшее... Юля,

будет именно так. Я не хочу этого. Ты разрешишь мне помочь? Просто выслушай...

Мне тяжело его слушать. Рациональность и нежность слов растрогали до

невозможности. Вжимаюсь спиной в корсет тугих мышц, вместо ответа, в немом

призыве... спаси от этого нас обоих!

— По возвращению мы представим, что все с нуля. Что не было всего этого. Что у

каждого своя жизнь, и мы видимся время от времени. Ну, почти как

среднестатистическая пара. Без всего того, что тебя так напугало. Обещаю. Ты готова

познакомиться со мной снова, по иному сценарию?..

— Да, я хочу, — горло сжимает кратковременной судорогой от осознания того, что

я действительно не против... Я обеими руками за re-write этой истории. Доверчиво

подтягиваю коленки к груди, и мне кажется, что я теперь полностью отрезана от мира

теплом его почти желанной власти и заботы... Еще не понимая, что произошло,

уловив на подсознательном уровне безоговорочное падение крепости его эгоизма и

стремление защитить меня любой ценой...

Если вам нравятся мои переводы и книги, можете меня угостить бокальчиком чая ;) 2202 2012 2856 2167 (сбер)