Глава 4.

Заинтересованный взгляд приковывается ко мне ближе, чем я мог ожидать. Рыжие, словно пламя, волосы развеваются по ветру, пока Агата смотрит в мое лицо прищуриваясь. Было не сложно догадаться, кем она является, так как я частенько посещал близлежащие штаты Каморры, и знал всех членов семьи Романо. Данные, которые предоставляет Тимофей я изучаю тщательно и с интересом. Молодая, ещё неокрепшая девушка все ещё смотрит на меня, пока я думаю над ее предложением. Удивительно, что сама Романо предлагает мне разрушить ее семью. —Садись, - командую я, но Агата не торопится, хоть и дождь уже промочил ее до нитки. —Какова вероятность, что вы не убьете меня? - зеленоглазая девушка прищуривается, будто если бы я хотел ее убить, она могла бы воспротивиться. —Никакой. Гарантий тоже нет, - говорю я предельно спокойно, и Чейз видя мой взгляд, торопливо открывает дверь Агате. —Скорее, я тороплюсь. Я продолжаю пристально наблюдать за ее движениями и поведением: Агата медленно, с опаской двигается к передней двери автомобиля, и я правда удивляюсь, когда она садится туда, а не рядом со мной. Чейз хмурится, вопросительно смотрит на меня, а я киваю. Эта ситуация заинтересовывает меня все больше, когда рыжеволосая дочь Ренато Романо пристегивается, а затем матерится себе под нос. Неужели ее растили в других условиях, и она не похожа на женщин каморристок? Я устраиваюсь поудобнее, кладя руку на подлокотник, а Чейз наконец трогается. Мысленно я выстраиваю в голове возможные причины и мотивы Агаты, по которым она ведёт себя довольно странно, но в секунду замираю, когда до меня доносится шепот: —Устрою вам вендетту, ублюдки. На мгновение мне кажется, что я вернулся в церковь, снова сижу перед отцом Сергеем, и исповедуюсь. Я был единственным членом семьи Елисеев, что все ещё являлся православным христианином, несмотря на то, сколько крови на моих руках. И слова о вендетте ударяют так глубоко, что я едва не задыхаюсь. Отец сидит напротив, чёрная мантия покрывает его тело до самых щиколоток, а борода тянется от подбородка и до самого живота. Я привёз отца Сергея из России пару лет назад, когда он помог мне исповедаться на нашей этнической родине – в Волгограде.

—Месть не выход, Исай, - говорит отец Сергей. —Ты ведь хочешь, чтобы Александр и Амелия Астра обрели покой? Я безмолвно киваю. —Тогда не ищи вендетту, она сама к тебе придет. Огонь найдет тебя во льду, и ты поймёшь, что будешь отмщен. Бог все видит, не забывай этого. —Как я пойму, что вендетта пришла? - говорю я, всматриваясь в деревянный пол церкви. —Может, я обречён на вечные муки? —Ты сын божий, нет вещи, от которой он тебя не убережет. Ты почувствуешь, когда она явится к тебе во плоти, Исай. Ступай с богом, - говорит отец Сергей, и я встав с места, прикладываю три пальца ко лбу, затем к правому плечу, к левому, и животу.

И это помогает мне. Каждая исповедь, каждая молитва, каждый взгляд на икону дает мне надежду на то, что когда-нибудь все изменится. Когда-нибудь я перестану быть мстительным ублюдком, и пущу свою жизнь на самотёк. Только это "когда-нибудь" длится уже чертовых семнадцать лет.

—Помолись за мать, Исай.

Я торможу у выхода, когда слова Сергея звенят в моих ушах.

—Я уже помолился, - моментально отвечаю я, сжав кулаки.

—Амелия сестра твоя, помолись за Лилит.

—Лилит не та, за кого я буду молиться. Разговор, что происходит между Чейзом и Агатой, заставляет меня выйти из своих мыслей. Я расстегиваю пуговицу на пиджаке, и слегка наклоняясь вперед. —Почему? - шипит женский голос. —Откуда ты такая взялась? Я везу шефа домой, какой косяк? —Sour D (вид каннабиса). —Конченная, - на русском ругается Чейз, и я выглядываю вперёд. —Следи за дорогой, мудила, - кристаллически спокойным голосом говорю на русском смотря на Чейза, пока Агата с лёгким испугом наблюдает за мной. —Скажи ей, чтобы она выкинула траву нахрен. В Канаду она не приедет с набитыми карманами гашишем, Братва режет наркоманов. Ее взгляд опускается к моим губам, когда я дёргаю верхней. Интерес в ее глазах горит самым ярким пламенем, как и ее волосы. —Почему сами не скажете? - спрашивает Чейз, сильнее сжимая руль. —Если это скажу я, она скорее выпрыгнет из машины, чем поедет с нами дальше. Делай что велено, - строже проговариваю я, и откидываясь на спинку. —Я начинаю сомневаться в своем выборе, - произносит Агата с ноткой сарказма в голосе, и я улыбаюсь, но она этого не видит. Сейчас в последнюю очередь меня волновал ее каннабис и юмор, потому что я думал о том, что, блядь, я делаю, увозя часть семьи Романо за пределы Каморры. И даже тот факт, что это было ее желание, не улучшает ситуацию. Я просто проваливаясь в свои размышления, как и всегда, и отдав молчаливый приказ Чейзу, закрываю глаза. Чтобы лучше думать, мне нужно представить лучшую жизнь, или вспомнить прошлую. —Папа? - София держит меня за палец, и широко улыбается, сияя своими серо-голубыми глазами. Мое сердце сжимается, я опускаюсь на колени, и тяжело вздыхаю. Агния сидит неподалеку, доводя Тайю до нервного срыва своим желанием забрать домой бездомную собаку. —Я брат, милая, - сглатываю, и прижимаю сестрёнку к себе, которой едва исполнилось три года, —папа ушел, а я брат. —Папа, - повторяет София, цепляясь своими малюсенькими пальчиками за мою шею, —папа вкусно пахнет. Я сдерживаю себя из-за всех сил. Эмоции выворачивают душу наружу, когда я бросаю взгляд на могильные плиты, что возвышаются в левой стороне двора. Папа, мама и Амелия. Боль прожигает сердце насквозь, и я подняв Софу на руки, глажу ее переливающиеся на солнце волосы. —Там снова вакханалия, - крик Гаяны доносится из недр дома. —Исай, я не могу с ней сидеть каждый божий день! - возмущается Тайя в эту же секунду. —Папа! - кричит Софи, когда меня начинают отвлекать другие сестры, —мой папа. —Он твой брат! - выбегая босиком из дома, говорит Гаяна, и смотрит на меня исподлобья. Ее взгляд бежит по Софе, затем по Агнии и Тайе. —Ты можешь оставить их на меня, - неуверенно говорит сестра, потянувшись к Софе. Я же отрицательно мотаю головой. Гаяне ещё нет и восемнадцати, но на ней слишком много ответственности, как и на Тайе. Если бы я мог оставить девочек на кого-то, кроме своей семьи, я бы непременно это сделал, но не сейчас. Моего отца и сестру убили, и я не могу рисковать. —Иди и выспись, - приказным тоном говорю я Гаяне, видя темные круги под ее карими глазами. —Пошли нахрен всех, кто тебя отвлекает, и запрись в спальне. —Ты не спал больше, чем я, - пытается спорить она.

Гаяна права, но ее здоровье важнее. —Гаяна, - уже рычу я, продолжая гладить Софу по голове. —Иди спать. —Я тоже хочу, - всхлипывает Тайя, с психом откидывает миску с водой от себя, и следом раздается крик Агнии. Она наливала эту водичку псу, что приходит к нам каждый раз, когда Михаил или Тимофей приходят в наш дом. Внутри меня все пылает от бессилия. —Забирай Тайю, я справлюсь с двойняшками, - сквозь зубы цежу я, и Гаяна видя, что я закипаю, подчиняется. Как только средние сестры удаляются в дом, я достаю телефон из кармана, набираю номер Михаила, и прижав его между плечом и ухом, иду к Агнии, жутко орущей посреди двора. —Ангелок перестает плакать, когда летит, - шепчу я, поднимая сестру на руки. Софа хмурится, и обхватывает мою шею сильнее, когда Агния появляется на противоположной стороне. Они обе любили меня сильнее, чем кто-либо на этой проклятой планете. Телефон почти вылетает из хватки, я поправляю его, слегка задевая Агнию, и она не перестает плакать. —Ангелок, - тяну я на русском, и трубку сразу же поднимает Михаил. —Я не думал, что мы так близки, - смеётся он тогда, когда мне совершенно не до шуток. —Приедь к нам, Миша, иначе Братва сгорит нахрен, - ругаюсь я, пока Агния смахивает слезы со своего фарфорового личика грязными от травы руками, а Софа жмется ко мне все сильнее, —я совсем не забочусь о сестрах, и, блядь, я бессилен. —Эй. Все в норме, я скоро буду вместе с Тимом, - голос Михаила груб, и там уже нет и намека на шутки. —Я привезу тебе еды, чтобы ты не занимался закупкой продуктов для двух дамочек. —Купи сладостей Гаечке и Тайе, они чертовски устали, - выдыхаю я, когда Агния наконец замолкает, и пытается забрать у меня телефон. —А потом мы разберемся с Братвой. Клянусь, папа и Амелия умерли совсем не вовремя. Мои слова наполнены горечью, и я грустно усмехаюсь. —Жди, брат. Михаил сбрасывает, я разрешаю Агнии взять мой телефон. Она начинает клацать по кнопкам, пока София изучает мой профиль. Казалось, она смотрит на меня с восхищением и неким обожанием. —Ты ведь папа, - снова говорит она, вырезая на моем сердце свое имя, —папы любят дочек. Хочется заплакать. Снова я смотрю на могильную плиту. Александр Владимирович Елисеев, отец и муж. Блядь. Он не увидел, как его две младшие дочери пошли, как они сказали первое слово, как они скучали по нему. Он не увидел ничего, но зато это вижу я, и слишком сильно страдаю. Мать не была таким же хорошим родителем как он или Амелия. Ее было мало в наших с Гаяной и Тайей жизнях. —Братья тоже любят сестрёнок, мой маленький демон, - шепчу я запредельно тихо, и касаюсь губами ее красной щёчки. Агния замечает это, и тянется к моему лицу. Я целую ее тоже. —Вы мой ангел, - я поворачиваюсь к светловолосой девочке, —и демон. Возвращаю взгляд к Софе. —Ты не папа, - осознанно говорит Агния, и берет за руку Софию. Она хмурится, но не отталкивает сестру. Агния кладет их маленькие ладошки мне на нос, и смеётся. —Большой брат, да? - тихо тихо говорит она. —Такой большой, что защитит вас от всех бед, - бурчу я, а затем слегка поднимаю голову, и целую их ладошки. Выдыхаю, когда двойняшки укладывают свои головы на мои плечи, и наконец перестают двигаться. Медленным шагом я иду к дому, и надеюсь, что они уснут, чтобы я мог заняться своими делами. В Братве накопилось немереное количество нерешенных дел, и слава богу, что Гаяна доросла до того возраста, что может помогать мне с составлением плана действий на день. Ещё бы она научилась готовить, и я бы поставил ей памятник. Пройдя вокруг дома несколько кругов, я наконец слышу сопение Агнии, и лёгкий храп Софи. Выдох. Я сделал это. Быстро зайдя в дом, кладу девочек в двойную кроватку, и слегка ее покачиваю, когда они начинают дёргаться. Шаги за спиной заставляют меня напрячься, но когда я краем глаза вижу Мишу, выдыхаю. —Почему они грязные? - говорит он громче, чем следует, и я моментально ударяю его локтем в грудь. —Заткнись, блядь, они только уснули, - шиплю я, и Миша кашляет, прикрывая рот рукой. —Да понял я, - шепчет. За их сон и спокойствие я был готов убивать. Убивать всех. Мне было восемнадцать, когда я потерял мать. Девятнадцать , когда потерял отца. Двадцать, когда потерял сестру, и стал воспитывать четырех детей один. В двадцать я стал грёбаным Паханом, и с того момента пообещал самому себе, что сделаю все, чтобы стать сталью. Я обещал быть большим братом, который защитит сестер от всех бед, и я им, блядь, стал.