Капля 2. Мясник

— Он был! Точно тебе говорю! Сидел тут и просил помощи!

Отец нахмурился. Посмотрел на пустое бревно, на меня, а затем почему-то на Зорьку, словно надеясь, что она опровергнет мои слова.

— Ты видела шамана, Надя.

— Да нет же! — Я топнула ногой в запале. — Он не использовал магию, а нога...

— Ты. Видела. Шамана. — произнес он с нажимом, чеканя слова, и твердо посмотрел мне прямо в глаза.

Я икнула, заметив, как заиграли на его лице желваки. Он не верил мне. Нет, не так. Он делал вид, что не верит мне, потому как в зеленых глазах его в этот момент я увидела неподдельную тревогу. Мужчина был — это я знала точно, но кем являлся этот человек и человек ли вообще, оставалось только гадать. И делать это, судя по всему, придется в гордом одиночестве.

Под пристальным взглядом зеленых глаз я взобралась на лошадь и поехала вслед за отцом.

— Почему ты мне не веришь? — спросила вдруг, прежде чем успела подумать.

Это вообще одна из самых главных моих черт — говорить, прежде чем думать.

— Я верю тебе, — все тем же голосом, не терпящим возражений, ответил он, — просто это был обычный шаман. Так бывает, понимаешь? Возможно, он проводил запрещенный ритуал в лесу и не хотел, чтобы его видели. В этом мире хватает ублюдков.

Возможно. Возможно, проводил. Возможно, что-то пошло не так, и его ранило. Возможно, он пожелал остаться незамеченным, и, возможно, исчез с помощью магии. Можно придумать еще тысячу разных «возможно», но это не объяснит то, почему он знал о Волке и не поможет понять то оброненное безмятежно: «Я пожил. Мне не понравилось».

Я знаю, что я видела. И я привыкла верить собственным глазам.

Кстати, о Волке. Никто из охотников его так и не поймал. О том, что он был со мной, предпочла промолчать. Если отец свалил странности незнакомца на шаманский бред, то и в то, что они почти час всей сворой гонялись за волком, которого не существует, вряд ли поверит.

Солнце давно перевалило за зенит и все больше склонялось к горизонту. Туман над лесом начал окрашиваться алым, и охоту решено было заканчивать. Когда мы вернулись к стоянке, большинство уже собирало в мешки немногочисленные пожитки и делило добычу. Только сейчас я заметила несколько серых тушек, по традиции перевязанных алой веревкой и перекинутых через шею отцовского коня. Одна из них, самая небольшая, еще шевелила изредка черным глазом и дергала носом. Я поймала себя на мысли, что не чувствую ни торжества, ни обещанного азарта, только разве что жалость к несчастным зайцам. И до конца жизни уверилась в том, что охота — не моё.

Потом начались суетливые сборы: пересчет собак, проверка снаряжения и лошадей перед долгой дорогой. Во время всего этого скучного действа ощущение, будто лес отрастил себе глаза и жадно смотрит, не покидало ни на секунду. Если раньше я думала, что в случае опасности можно спрятаться за широкой отцовской спиной и уже оттуда показывать обидчикам язык, то сейчас сильно в этом усомнилась. Честно говоря, даже среди людей я чувствовала себя словно под прицелом. И вооруженная до зубов компания мужчин совсем не помогала. 

Из-за растущего волнения и раздражения я не заметила маленькую зачарованную синицу, что тихонько опустилась ко мне на плечо. Таких птичек-вестников использовали обычно в городах для передачи посланий на небольшое расстояние. Правда, хватало их ненадолго. Со временем магия истлевала, и вестника нужно было зачаровывать у шамана. Удовольствие это не из дешевых, и мы его себе позволить не могли. Нам вестник достался от старинной маминой подруги и лежал обычно никому не нужный в ее шкатулке с украшениями. Поэтому, когда птица издала тихий звук, обращая на себя моё внимание, я нахмурилась. В голове бегущей строкой пронеслась мысль о важности доставленных новостей. 

Подставила ладонь, чтоб синица смогла перебраться на нее. И, склонившись, прошептала: 

— Тамариск. 

Во избежание того, что сообщения окажутся перехвачены, синицам давали имена. Так прослушать новость мог ограниченный круг людей, знавший имя синицы, доставившей ее. Услышав свое, птица встрепенулась, и из ее клюва полился мамин голос: 

— Боги, да как эта штука работает!? — на той стороне послышалось кряхтение и шорох, я улыбнулась, представив досаду на мамином лице. — А, ой, уже все? Кхм... — мама откашлялась и начала совсем другим, глубоким ласковым тоном. — Привет, дорогая. Солнце скоро начнет садиться, а вас все еще нет. Я волнуюсь. Как вы там? Как отец? Как охота? Много поймали? Так к чему это я... Вы сегодня так рано уехали, я даже не успела поздравить тебя с первой охотой! — на этот раз в голосе прорезался укор, а я невольно улыбнулась, все-таки родители такие... Родители. — Ты уже такая взрослая. Хотя какая глупость! Для меня ты всегда будешь моей маленькой принцессой. В общем, возвращайтесь скорее, буду ждать.

Несколько минут я не могла согнать с лица дурацкую улыбку и неосознанно улыбалась в пустоту. Только сейчас я поняла, зачем здесь. Не ради азарта охоты и не для того, чтоб казаться взрослой. Даже не потому, что так надо. Я здесь для того, чтоб мама впервые за многие годы достала из ящика дорогую игрушку, невзирая на ценность этой игрушки, сказала, как она волнуется, и назвала маленькой принцессой. Может, это и эгоистично, зато как настроение поднимает. 

После маминого голоса все беспокойство и напряжение окончательно укатилось во Мрак и сгинуло там. Из ступора меня вывел отец, который неожиданно подъехал сзади: 

— Что случилось?

— Мама волнуется, — пожала плечами, — синичку отправила.

Птичка в моей руке застыла, подернулась дымкой, и через секунду на ладони уже лежала изящная серебряная заколка в форме летящей птицы. Немного колеблясь — не каждый день увидишь такую красоту, — я прицепила ее к волосам. 

— Ну, поехали тогда. Только сначала мне нужно тебя кое с кем познакомить... 

Есть такое чувство. Особый вид тревоги, когда ты понимаешь, что в твоей жизни что-то вот-вот начнет меняться, но никак не можешь этому помешать. И весь мир резко превращается в часовой механизм, работающий благодаря десяткам деталей и шестеренок, которые решают твою судьбу. Это чувство поразило меня, словно иголка мертвую бабочку, когда мы тронулись в обратный путь. Только обернувшись, я увидела, как от леса отделилась низкая белая тень, и шестеренки судьбы завертелись еще отчаянней.

† † † 

— Интересно, кто эта девочка с хвостиком?

Маленький Вик смотрит вглубь темного коридора, куда двое мужчин уводят девочку. Она не сопротивляется и только смотрит в пол. Прямые волосы падают на ее лицо, а из-под длинной белой рубахи выглядывает нечто черное.

Вик принимает это за хвост и инстинктивно сжимает крепче руку Софии. Та девочка очень похожа на Софию, и он неосознанно чувствует тревогу, исходящую от нее.

— Пойдем, — Софи кротко тянет его за рукав, — нас это не касается...

Он смотрит в синие глаза подруги, на огромные синяки под ними и кивает. Не касается. Он знает, но взгляд сам возвращается к темному коридору и большой железной двери, за которой только что скрылась девочка. Он хочет пойти следом, хочет узнать, что там, и найти ответы на еще тысячу вопросов, которые каждый день загораются у него в голове. Но ответственность, которую он ощущает за малышку Софию, и ее холодная ручка заставляют вернуться назад.

Они уходят. Топот маленьких шагов отдаётся гулким эхом от каменных сводов, заглушая болезненный стон. Они уже не слышат, как из-под закрытой двери в конце коридора доносится крик. Отчаянный, душащий. Только голос быстро срывается, и неожиданно резкий порыв сквозняка, которому просто неоткуда взяться в закрытом помещении, задувает все свечи. Дверь покрывается инеем. В кромешной темноте, словно капельки черной крови, мерцают крупные кристаллики льда...

† † † 

Недавно я вычитала в старой книге, невесть сколько лет пылящейся на чердаке, одну очень интересную фразу: «Жизнь слишком коротка, чтобы жить убого». На самом деле я только сейчас поняла ее смысл.

Я исподлобья оглядела комнатушку. За длинным деревянным столом собралось около дюжины наемников, пьяниц и других неприкаянных душ. Хозяин стола, чьего имени я так и не запомнила, вещал что-то о былой молодости, пока слушающие один за другим поднимались на ватных ногах и разбредались по своим кроватям. Ну или по чужим, как уж перепадёт. Впрочем, некоторые уже храпели мордой в малоприятного вида вареве. 

Да уж... Более убогую трату жизни представить мне было трудно. Видимо, в какой-то момент вечера что-то пошло не так. 

Пап, ну где же ты? 

Я тихо приникла в углу у очага, закрыв лицо густыми волосами. И неимоверным усилием воли сдерживала панику. Когда пару часов назад отец сказал, что хочет меня «кое с кем познакомить», он не шутил. Только вот я так и не узнала, с кем. По дороге домой мы всей сворой заглянули к мяснику, чтоб продать половину добычи, а потом пошел дождь, и всё как-то закрутилось... Отец приказал ждать тут и почти сразу же исчез из моего поля зрения. Но причиной подступающей паники было даже не это... 

В избе пахло хмельной аркой, дешевым табаком и немытыми телами. За окном уже стемнело, и единственным источником света оставался очаг, рядом с которым я сидела. Поленья задорно трещали, осыпаясь колючими огненными брызгами, но я всё равно мерзла. Надеясь унять дрожь, стиснула кулаки так, что ногти впились в кожу. И только на секунду кинула взгляд на стол, чтоб проверить, не появился ли отец. Но чуть не поперхнулась, когда снова увидела его. 

Нет, не отца, а Волка. Того самого, что преследовал меня с самого леса. Всю дорогу он держался от нас на отдалении, но не потому, что боялся, скорее, из-за каких-то своих волчьих соображений. Я почти сразу поняла, что его никто не видит, кроме меня, разумеется. И один этот факт вызывал рвотные позывы. Под конец пути он обнаглел окончательно и незаметно пристроился сбоку от моей лошади, словно сопровождая или охраняя. А когда въехали в город, постоянно путался под копытами. 

Даже сейчас сборище народа не обращало на него никакого внимания, словно возле очага развалился не гигантский дикий пес, а полудохлая муха. Передо мной действительно был дух. И это было страшно. Только когда в груди начинало зудеть желание рассказать кому-нибудь о нем, в памяти живо всплывали рассказы о проклятых Черных, которыми пугали в детстве ребятишек, и о справедливости нашего короля, любившего созерцать сжигание нечисти. Наверное, я еще долго бы разглядывала странного зверя, но вдруг услышала свое имя. 

— А ты, значит, и есть дочка лесоруба, Надя? 

 Я вскинула голову. Лоснящаяся от жира круглая физиономия мясника оказалась так близко, что я невольно отшатнулась назад, приложившись затылком о стену. Изба была пуста. Я даже не заметила, как разошлись все гости. Вернее, почти все. Парочка пьяниц так и осталась храпеть мордой в мисках. А мясник возвышался надо мной, сверля испытующим взглядом, от которого лоб мгновенно покрылся испариной, а язык прилип к небу.

— А... простите?

— Где, говорю, твой отец, невестушка?

Слова мясника напоминали свежий мед. Такие же сладкие и противно-липкие. Никогда мед не любила. Вжалась в стену. Сердце заколотилось как сумасшедшее, так что стук его отдавался в ушах гулким эхом.

— Здесь, где-то...

— Думаю, ты совсем еще девочка, — продолжил он, стуча пальцами по выпирающему из тесной рубахи пузу, — давай-ка потанцуй нагишом в свете очага, я должен знать, какой товар в жены беру.

Мясник улыбнулся, как голодный на пиру, и протянул жирные ручонки ко мне. Я сильнее вжалась в стену и поползла в сторону двери, лепеча что-то севшим голосом:

— Добрый господин изволит шутить...

С неожиданной прытью добрый господин кинулся ко мне и, схватив за запястье, оторвал от пола.

— Скидывай, говорю, платье! — Он дохнул перегаром мне в лицо.

Такой запах свалил бы лошадь, добрый господин был изрядно пьян. Попыталась вырваться, но мясник только сильнее сжал мою руку.

— Давай же, будь хорошей девочкой, — свободной рукой он рванул ворот моего платья.

Треск хлипкого сукна, заполнивший все вокруг, кнутом сиганул по моим натянутым до предела нервам. Шум огня утонул в этом звуке, как и мой испуганный вопль:

— Помогите!

Мирно покоящийся у очага Волк внезапно дернулся и бросился под ноги старому пьянице. Тот неуклюже отшатнулся, разжал мою руку и повалился на пол. С криком «Сучка!» он попытался встать, но Белый Волк уже навалился на него всей своей немалой тушей и, злобно рыча, прижал к полу. Я метнулась к двери, но на секунду застыла в проеме и посмотрела на своего обидчика.

— Ведьма! Черная! Что ты со мной сделала, нечисть проклятая!?

Окинула его взглядом, полным презрения и злобы, впервые за все время посмотрев в упор. Он неожиданно заткнулся, съежившись на полу. Глаза его налились каким-то кукольным ужасом, а как только я отвернулась, судорожно выдохнул.

Дверь так сильно хлопнула за спиной, что, казалось, вот-вот слетит с петель. Но мне было все равно. Я бежала так быстро, как не бегала никогда. Бежала прочь от проклятой избушки.

«Скотина! Кабель старый! Извращуга! Да отец от него мокрого места не оставит, когда узнает! Будь ты проклят, ненавижу, ненавижу!» Ударами шаманского бубна стучало в висках.

Петляя по опустевшим улочкам почти в кромешной темноте, я неслась туда, где меня обязательно защитят и непременно согреют.

— Мама! Мамочка, помоги!

Небо нависало над головой опрокинутой миской, которую искусно расписала узорами созвездий чья-то рука. В лунном свете все казалось неясным, размытым и чуточку зловещим. Я вихрем ворвалась на родное подворье. Где родители? Крыльцо жалобно скрипнуло, когда я взметнулась по нему и распахнула тяжелую дверь. В доме было темно, даже огонь в очаге потух, и лишь слабенько мерцали алые угли, бросая на стены нервные отсветы.

— Мама? Папа? Вы здесь!?

Ответом послужила тишина, более оглушительная, чем любой шум. Казалось, даже лошади в стойлах притихли и перестали на секунду обмахивать хвостами пыльные бока, отгоняя мух. А те, в свою очередь, перестали жужжать. В груди похолодело.

— Надя? 

Я резко обернулась. Отец стоял на самой нижней ступеньке крыльца и сверлил меня недоумевающим взглядом. 

— Папа, ты куда пропал? Зачем бросил меня там одну?! 

Я было кинулась к нему, чтоб обнять и рассказать всё-всё о наглом пьянице. Но не успела сделать и шага, как вдруг почувствовала нечто очень странное. Будто кто-то сильно ударил меня в живот, и органы свело судорогой. Я замерла, внимательно оглядывая отца. Он смотрел хмуро и как-то печально. С губ исчезла привычная улыбка. Он всегда оставался спокойным человеком, но когда его взгляд становился таким, как сейчас... 

— Па-ап? 

— Идем, — отец резко шагнул ко мне, протягивая ладонь, как для рукопожатия. — Ты вернёшься в дом мясника. 

— Что? — я нахмурилась. 

Спросила это абсолютно обыденным тоном, каким всегда говорила с отцом, но когда он устало потёр переносицу, мой голос осекся. Ответа не требовалось. Отец смотрел на меня взглядом, от которого по спине бегали мурашки. 

— Ты же не... Он ведь врал, когда говорил о жене... Ты не мог... Или... — я отступила назад, чувствуя, как в глазах защипало от слез. — В чем я виновата? Разве не была послушной дочерью? Разве работала плохо? 

Как можно так поступить с собственным ребенком? Совсем недавно отец обещал никогда не оставлять свою маленькую дочурку, а теперь... Но это бред! Меня ведь не могут выдать замуж против воли?! 

Он шагнул ко мне, пытаясь взять за руку, но я отшатнулась. 

— Надя, пожалуйста... Ты всё поймешь. Потом обязательно поймешь! Так нужно. Так правильно. 

— Это ты меня убеждаешь или себя?! — не в силах больше сдерживать слезы, я посмотрела прямо на отца. В его лицо. На секунду его глаза рассеянно заметались. Кажется, мой крик вернул ему какие-то проблески осознания. На секунду. На долю секунды во мне вновь проснулась надежда на то, что весь этот разговор — лишь моя фантазия. Затем отец снова нахмурился, и проблеск осознания затерялся где-то в глубине его черного зрачка. 

— А мама знает? — сухо спросила я, утерев слезы тыльной стороной ладони. Отец молчал, глядя куда угодно, но только не на меня. 

Не знает! Мама не знает! Уж она-то точно не позволит отцу так со мной поступить! Только... Где она? 

— Дочь, по-хорошему тебя прошу... — в его голосе теперь сквозили нотки нетерпения. 

— Да ни за что! — воскликнула неожиданно для себя и тут же сжалась, испугавшись собственного голоса. — Я за него не выйду! 

Злость исказила отцовское лицо. Он редко выходил из себя, но обычно это не заканчивалось ничем хорошим. 

— Не было еще такого на Средних Землях, чтоб дочь своего отца родичам не подчинялась, и не будет, слышала, ты!? 

Хлесткая пощечина напрочь сбила меня с ног и отшвырнула к перилам. Приземлившись, я разбила колени и стиснула зубы, сдерживая крик. Держась за горящую щеку, поднялась. 

— Вот как значит, па-апочка? — выдавила ломким от боли и обиды голосом. — Значит, отныне... я не твоя дочь... 

Не обращая внимания на болезненно ноющее сердце, я рванула прочь, со всех сил заехав плечом отцу в живот. Сдавленно хрипя, он отшатнулся, а я даже не обернулась. Не разбирая дороги от слез, я неслась между стоящих бок о бок соседских домов. Стало ещё хуже, чем несколько минут назад. 

— Стой, Надя! Кому говорят?!  

Нет уж. Видела я тех девчонок, отданных замуж за стариков против воли. Напуганные и затравленные. Неужели и я, такая же искалеченная, буду жаться к стене в страхе перед вонючим жирным стариком, который может сделать со мной всё, что взбредет в его пьяную голову, только потому, что муж? Да лучше в Нижние земли провалиться!

Я почувствовала, как в глазах темнеет от страха. Мир помутнел, проступая уродливыми пятнами, и среди этих пятен в звездном небе очертилась тень. Огромная птица камнем рухнула с неба и, пролетев в метре над землей, нырнула в ближайший переулок.

Родичей мясника я знала. От таких не убежишь. Все как один: бугаи с мордами-кирпичами и ножами на поясе. Даже пьяные. Если не сбегу сейчас, то не сбегу никогда. А-а, собственно, куда я бегу?

Повинуясь странному манящему чувству, я нырнула за птицей, но в следующую секунду в ужасе застыла. Тупик! Улица обрывалась, заканчиваясь высоким забором, а тяжелые шаги отца уже слышались из-за угла. Туманящая мысли паника ударила в голову. Я волчком завертелась в поисках хоть какой-то лазейки. Не успею! Поздно. Из-за угла показалась мужская фигура. Я стремительно нырнула в тень под забором. Мать Луна, отец Солнце, даруйте мне спасение!

Затаила дыхание и зажмурилась. А когда открыла глаза, над головой уже били громадные крылья. Я запрокинула голову и поспешила забиться глубже в тень. Прямо надо мной в воздухе парила гигантская черная птица, под светом луны напоминающая сгусток утреннего тумана. Нет, постойте-ка... Она действительно была соткана из тумана или дыма. Я отчетливо видела сквозь нее звездное небо!

Птица рухнула вниз и на пару ударов сердца зависла перед моим лицом. А затем распахнула огромные, метра в два, крылья и укутала меня ими, будто принимая в свои объятия. Теплые и мягкие, словно шелк, перья коснулись лица, в носу мгновенно зарябило. Сквозь эти перья я увидела, как отец недоуменно озирается, вглядываясь вглубь темноты.

— Куда она делась? — потерянно пробормотал он.

Уходи. Прошу, пожалуйста, просто уйди! От запоздалой истерики меня трясло так, что пришлось прижаться подбородком к коленям. Стук сердца, казалось, разлетался на многие кварталы. Я сильно зажмурилась, так, что веки начало саднить.

Шаг. Еще один. И еще. Издевательски медленно шаги отца начали отдаляться. И как только они стихли совсем, птица с победным криком вскинулась и, громко хлопая крыльями, улетела. А я всё так же оставалась сидеть, забившись в углу, как затравленная собачонка.

Меня трясло изнутри, и я сама не заметила, как на щеки пролились две дорожки слез. Я пыталась успокоиться, но становилось только хуже. Обхватив саму себя, я стала покачиваться. Не могла сидеть на месте, но и совершенно точно не знала, что делать дальше. Крепко зажмурилась и скривилась от головной боли, но она никак не утихала. В конце концов я подавилась собственными же слезами и зашлась в приступе мучительного кашля. Не выдержав, закричала и ударила кулаком землю. Еще раз, громче и отчаянней. Странно, но боль в руке немного отрезвила. Я это запомню. Навсегда запомню, как он со мной обошелся.

— Пресвятая Мать Луна, — я подняла лицо к небу, — ну за что мне всё это?

Луны не было. Еще недавно звездное небо теперь заволокло тучами, а на лицо мне вдруг упала большая холодная капля.