Часть 1

Много ли на свете людей, по-настоящему любящих дождь? Многие скажут: «Мне нравится гулять под дождём», — но это лишь мимолётная прихоть, романтичный порыв. Для Чон Чонгука дождь был не увлечением, а самой сутью бытия, дыханием, спасением. Он любил его самой настоящей, искренней, безусловной любовью, наполненной до краёв безмерной благодарностью и сокровенным теплом, которое согревало его изнутри даже в самые холодные и одинокие дни. Всё началось три года назад, в тот день, что разорвал его жизнь на «до» и «после». В той чудовищной аварии он потерял самых близких людей. Своих родителей. Убитый горем, опустошённый до самой глубины души, он стоял на похоронах среди чужих, равнодушных лиц дальних родственников, многих из которых видел в первый и последний раз. Их соболезнующие взгляды были пустыми, а заученно-дежурные слова даже не хотелось слушать. Ничто не могло проникнуть сквозь ледяную пелену горя, что сковала его сердце. Возвращаться в пустой, молчаливый дом, где из каждого угла на него смотрели воспоминания, ему не хотелось катастрофически. Да, откровенно говоря, и жить-то у него не было ни малейшего желания. Мир померк, краски выцвели, и впереди простиралась лишь бесконечная, давящая пустота. Когда кладбище окончательно опустело, и последние чужие спины скрылись за поворотом, Чонгук с трудом нашёл в себе силы сдвинуться с места. Ноги сами понесли его в сторону дома, того самого места, которое больше не было родным. В голове, словно навязчивый рой, крутились десятки вариантов, как проще, быстрее и безболезненнее покончить с этим бессмысленным, одиноким существованием. И тут, впервые с того рокового звонка из полицейского участка, когда ему сообщили об аварии, из его глаз хлынули слёзы. Тихие, горькие, обжигающие. Они текли по щекам, смешиваясь с пылью дороги, и каждая капля была криком души, осознавшей свою абсолютную, всепоглощающую потерянность. Он остался совсем один. Навсегда. Проходя по старому мосту через реку, Чонгук замедлил шаг, а потом и вовсе остановился на самой его середине. Он подошёл к холодным, шершавым перилам и посмотрел вниз, на тёмную, почти чёрную воду, подёрнутую рябью. «Всего один шаг, и этому одиночеству придёт конец», — пронеслось в его голове. Это казалось таким простым, таким логичным завершением. Закрыв глаза и сжав перила так, что костяшки пальцев побелели, он горько, по-стариковски улыбнулся и приготовился сделать этот шаг. Шаг к вечному покою, к встрече с родителями. Но в тот самый миг, когда он уже мысленно отпустил себя, прямо на кончик его носа упала большая, круглая и на удивление тёплая капля дождя. От неожиданности парень вздрогнул и инстинктивно открыл глаза. За первой каплей последовала вторая, попавшая ему в губы, словно нежный поцелуй. Потом третья, четвёртая. И внезапно небо разверзлось, обрушив на землю мощный, плотный, тёплый ливень. Он обрушился с такой силой, что через мгновение Чонгук был промокшим до нитки. Но вместо того чтобы спрятаться, он так и остался стоять на мосту, заливаемый потоками воды. И произошло нечто странное: ему показалось, будто он стоит не под холодным осенним ливнем, а под самым тёплым, смывающим всё плохое душем. Вода стекала с его волос, по лицу, за воротник, смывая с него тяжёлые, чёрные мысли, всю накопившуюся боль и отчаяние. Дождь был настолько сильным, что вода затекала ему в нос и рот, и он то и дело фыркал и отплёвывался, чувствуя себя совершенно нелепо и смешно. И это ощущение было настолько абсурдным и живым, что Чонгук вдруг рассмеялся. Сначала тихо, а потом всё громче, с надрывом, но и с облегчением. «Господи, какой же я идиот», — прошептал он сквозь смех и слёзы. И, оттолкнувшись от мокрых перил, он пошёл. Прочь от пропасти. В сторону дома. Его сопровождали громовые раскаты, будто сама вселенная аплодировала его рождению заново. Вместо того чтобы оборвать свою жизнь, Чонгук на следующее же утро записался к психологу. Выговориться, поделиться этим грузом, стало навязчивой, животной потребностью. И это оказалось самым правильным решением в его жизни, потому что доктор Мин Юнги оказался не просто специалистом, а тем самым понимающим, тёплым собеседником, встречи с которым продолжаются у Чона до сих пор, став тихой гаванью в бурном море жизни. *** — Давно вас не было видно, Чонгук-ши, — мягко, с искренней улыбкой сказал доктор Мин, когда тот в очередной раз переступил порог его уютного кабинета, пропахшего древесиной и покоем. — Целый месяц. Что интересного произошло за это время? Как жизнь? — Да в общем-то, ничего особенного, — начал Чонгук, с привычным лёгким стеснением опускаясь в мягкое, уютное кресло, ставшее за три года почти родным. — Хотя… нет. Познакомился с девушкой. — Ого, — неподдельно заинтересовался Мин, откладывая в сторону ручку и полностью переключая на него своё внимание. — Впервые за три года вы заговорили о ком-то новом. Это большой прогресс, Чонгук. Я рад за вас. Расскажете о ней? — Ну… — парень замялся, слегка ёрзая на месте, и лёгкий румянец выступил на его щеках. — Честно говоря, даже и рассказывать-то особенно нечего. Всё было очень просто и… обыденно. Просто встретились взглядами в длинной очереди в торговом центре. Заговорили о том о сём. Она показалась мне… очень милой. С лёгким, звонким смехом. — В любом случае, я искренне желаю вам удачи и в этом вопросе, — по-доброму улыбнулся доктор, его глаза лучились поддержкой. — А как обстоят дела на работе? Всё хорошо? — Да, — немного поморщился Чон, не желая сейчас заострять внимание на этой скучной и порой напряжённой теме. — Всё нормально. Как всегда. Наступила короткая пауза, наполненная тихим гулом города за окном. Доктор Мин внимательно посмотрел на него, и в его глазах мелькнула тёплая, понимающая искорка. — Ну а дождь? — наконец спросил он, и его голос прозвучал как-то по-особенному, словно он касался самой сокровенной струны в душе Чонгука. — А что дождь? — переспросил Чонгук, и сам не заметил, как его губы растянулись в широкой, непроизвольной, по-настоящему счастливой улыбке. Вся его маска спокойствия мгновенно растаяла. — Вчера был тот самый прекрасный, первый по-настоящему весенний дождь, вы не находите? — уточнил Мин, и сам посмотрел в окно, словно вспоминая его свежий запах. — Он вас всё так же успокаивает? Дарит то самое чувство? — Да, — мечтательно, почти с благоговением выдохнул Чон, и его взгляд стал отсутствующим, устремлённым в воспоминания о вчерашнем вечере. — Я просидел у открытого окна весь вечер. Вдыхал этот воздух… Слушал этот звук. Я так сильно скучал по дождю всю эту долгую зиму. Теперь-то… теперь точно всё будет хорошо. Поговорив с Юнги ещё какое-то время о простых, житейских вещах, Чонгук покинул кабинет с лёгким сердцем. Настроение у него было по-настоящему отличное. На работе в последнее время хоть и было напряжённо, но не критично, вчера состоялось то самое мимолётное, но такое многообещающее знакомство, а под вечер небо подарило ему самый лучший в мире дождь. Казалось, жизнь наконец-то начинает налаживаться. Лучше и быть не может. Вернувшись домой и легко перекусив, он взял большую чашку горячего чая и устроился на своём любимом подоконнике, подложив под спину мягкую подушку. Он с тихой улыбкой смотрел на постепенно затягивающееся тяжёлыми, бархатными облаками небо. Сердце подсказывало, что скоро пойдёт дождь. И как только он об этом подумал, на стекло, прямо перед его лицом, с тихим стуком упала первая, круглая и прозрачная капля. — Привет, дождь, — тихо, почти шёпотом сказал Чонгук и нежно приложил кончик пальца к холодному стеклу, как бы касаясь старого друга. Он мог часами сидеть так, заворожённо следя за причудливыми траекториями стекающих по стеклу капель. Иногда ему даже казалось, что он может отличить одну каплю от другой, как отличают лица друзей. Временами ему чудилось, что дождь начинается именно тогда, когда у Чонгука на душе наступала непроглядная тоска, когда проблемы сжимали сердце ледяным кольцом, а грусть становилась невыносимой. Конечно, он понимал, что это просто совпадение, игра больного воображения, но в глубине души он был этому безумно рад. Ведь именно дождь всегда возвращал ему душевное равновесие, вымывая всю боль и оставляя после себя лишь чистое, светлое спокойствие. А сейчас у Чонгука было всё хорошо, и его особенно грела мысль о вчерашней встрече. Та самая девушка, Суён, оказалась милой брюнеткой с живыми, смеющимися глазами и заразительным, задорным смехом. Они легко болтали, потом обменялись номерами и даже договорились встретиться на выходных. И вот сейчас, когда Чон, укутавшись в мягкий плед, наслаждался чаем и видом на приближающуюся грозу, его телефон мягко завибрировал на столе. Сообщение было коротким: «Привет, Чонгук, это Суён. Давай встретимся завтра?» Парень прочитал сообщение, и его пальцы на миг разжались от неожиданности. Телефон едва не выскользнул из рук, потому что за окном внезапно, прямо над домом, грянул оглушительный раскат грома. «Ого, — подумал он, смотря на вспышку молнии, озарившую всю комнату, — такая ранняя весенняя гроза… Знак?» — Я завтра иду на свидание, — сказал он вслух, обращаясь к бушующей за стеклом стихии, и в ответ небо снова пронзила ослепительная молния, а гром прокатился по небосводу могучим эхо. Чонгук рассмеялся и, поддавшись внезапному порыву, шутя добавил: — Не ревнуй, ладно? Я люблю только тебя. Только дождь. *** Тэхён был ангелом дождя. И в тот миг, когда слова Чонгука долетели до него сквозь шум ливня, его древнее, почти забывшее человеческие чувства сердце, сжалось от острой, пронзительной боли. Это и была ревность. Горькая, жгучая, совершенно иррациональная. Он послал в ответ ещё один ослепительный разряд молнии, заставивший оконные стёкла задрожать, и оглушительный удар грома, прокатившийся по спящим улицам. «Какое ещё свидание? — негодовал он, и каждая дождевая капля теперь была наполнена его обидой. — А как же я? Ведь это я всегда был рядом! Это мои капли смывали его слёзы, мои грозы заглушали его тихие рыдания!» Он парил в сердце бури, не в силах оторвать внутренний взор от силуэта парня у окна. Тэхён помнил всё. Помнил того самого, убитого горем юношу на мосту три года назад. Обычно он, древний дух стихии, оставался безучастным к человеческим драмам. Его путь был путём вечного странника между небом и землёй, не связанным ни с кем из смертных. Но тогда, в тот роковой миг, что-то в этом сломленном парне заставило его остановиться. Нечто большее, чем простая жалость. Какая-то искра, едва теплящаяся в глубине тех потухших глаз, которая умоляла о спасении. Тэхён призвал тогда все самые тёплые, самые нежные чувства, на которые был способен. Он окутал Чонгука не холодным ливнем, а живительным, тёплым потоком, пытаясь донести до его сердца не слова, а чистую эмоцию: тепло, надежду, мольбу не совершать непоправимого. Он вложил в каждый удар капли о камень моста всю свою душу, всё своё отчаянное желание остановить его. И это сработало. Чонгук отступил от края. И с того дня ангел, нарушив все свои негласные правила, стал его незримым хранителем. Он наблюдал. День за днём, месяц за месяцем. Он посылал ему дождь каждый раз, когда чувствовал, как по щекам парня снова текут невидимые миру слёзы, когда тяжёлые мысли снова начинали клубиться в его голове. И он видел, как с каждым разом хмурое лицо Чонгука постепенно освещалось улыбкой, как его плечи расправлялись под напором тёплых струй. Парень мог просто стоять посреди улицы, запрокинув голову и подставив лицо навстречу воде, и его улыбка в эти моменты была такой искренней, такой беззащитной и благодарной, что она обжигала Тэхёна сильнее любой молнии. И ангел, сам того не заметив, потерял голову. Он влюбился. Влюбился в эту улыбку, в этот свет, который он сам же и помогал рождать. Он влюбился в его тихую, одинокую жизнь, которую подсматривал через окна, в его доброту, которую тот транслировал в мир, даже не осознавая этого. Для Тэхёна Чонгук стал самым настоящим, самым прекрасным чудом за все его долгие годы странствий. — Хотя… что это я? — вдруг с горечью прошептал он, и дождь стал стихать, превращаясь из гнева в печаль. — Глупо, конечно, злиться. Ведь он… он даже не знает о моём существовании. Для него я — просто погода. Просто явление природы. Грусть ангела была тяжёлой и влажной, как туман над рекой. Он умерил грозу, позволив дождю стать тихим, убаюкивающим. За три года Тэхён узнал о Чонгуке всё. Он видел его слишком добрым, порой до наивности, видел, как тот доверял людям, которые этого не заслуживали, и как в его душе не было места злости или мстительности. Лишь недоумение и тихая грусть. Он был… идеальным. И в этом была его главная беда. — Конечно, такой парень не должен быть один, — тихо продолжал он свой монолог, обращаясь к ночному городу, залитому теперь уже мягким серебристым светом, пробивающимся сквозь тучи. — Ему обязательно нужна семья, любящий человек рядом, свой дом, наполненный смехом и теплом… Ладно, — смирился он, с болью в сердце. — Пусть идёт на свидание. Пусть будет счастлив. Это же самое главное. С этими словами, полными самоотречения, дождь почти совсем стих, превратившись в лёгкую, прощальную морось. Тучи наконец разошлись, открывая потрёпанное лицо луны, и из-за их рваных краёв выглянули первые робкие звёзды. Тэхён больше не был рядом с Чонгуком. Он отступил, растворился в очистившемся ночном воздухе, оставив его одного, с его надеждами, его ожиданием завтрашнего дня и его телефоном, на экране которого всё ещё светилось сообщение от Суён. Он решил дать ему шанс на обычное человеческое счастье. Даже если это счастье будет без него. *** Та весна выдалась на удивление тёплой и сухой. Город, обычно утопающий в серых туманах и моросящих дождях, теперь купался в золотистом солнечном свете. Улицы были залиты ярким, почти летним солнцем, и лишь один Чонгук чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Он сидел за столиком уличного кафе, ощущая, как странно и неуютно ему в этой непривычной жаре, под этим безжалостно ясным, пустым небом. Его спутница, Суён, щурилась от солнца, наслаждаясь своим фруктовым коктейлем. Она казалась абсолютно счастливой в этом зное. — Тебе не кажется, что дождя не было уже целую вечность? — тихо спросил Чонгук, отодвигая свой почти нетронутый кофе. Его взгляд блуждал по безоблачному лазурному небу, словно ища в нём хоть намёк на спасительную тучку. — Ну и что? — Суён пожала плечами, её браслеты мелодично звякнули. — Разве это плохо? Можно наконец-то носить платья без пальто и не таскать с собой этот дурацкий зонтик. Идеальная погода! — Нет, это совсем не хорошо, — возразил он, и в его голосе прозвучала такая глубокая, неподдельная грусть, что Суён на мгновение смутилась. — Всё высыхает, пылится… Без дождя нет жизни. Он всё очищает, он… необходим. Он уже давно заметил, что тема дождя не находит никакого отклика в душе девушки. Более того, она, казалось, даже не понимала, о чём он вообще говорит. Для неё дождь был всего лишь досадной помехой, из-за которой портится причёска и промокают туфли. — А вообще, Чонгук, — она отодвинула свой десерт, слегка поморщив нос, как от чего-то неприятного. Её веселое выражение лица сменилось на деловое и немного скучающее. — Я позвала тебя сюда, чтобы поговорить серьёзно. Понимаешь… Ты… ты немного странный. Он молча смотрел на неё, предчувствуя недоброе. — Слишком добрый, — продолжила она, избегая его взгляда. — Слишком тихий. Слишком… не от мира сего. — Разве можно быть «слишком добрым»? — искренне удивился он, чувствуя, как в груди медленно, но верно нарастает тяжёлый, холодный ком. Он всё ещё не понимал, к чему она клонит, отчаянно пытаясь найти в её словах какой-то иной смысл. — И слишком наивный, — вздохнула Суён, уже с лёгким раздражением. Она быстрым, отработанным движением достала из элегантного клатча деньги и положила их под свой стакан. Движение было окончательным, не предполагающим возражений. — Прости, но я думаю, мы слишком разные. Всё в тебе «слишком», поэтому, пожалуйста, не обижайся на меня. Я не готова к такому. Прощай. — Но, Суён, подожди… — начал было Чонгук, его голос дрогнул, но девушка уже резко поднялась, повернулась и заспешила прочь, не оглядываясь, её каблуки отчётливо стучали по брусчатке, удаляясь. Он не стал её догонять. Он просто сидел, ощущая, как знакомое, леденящее одиночество накрывает его с головой, снова и снова, словно его попытка вырваться из него была лишь глупой, наивной шуткой. Он тяжело вздохнул, оставил под своей чашкой деньги за свой недопитый горький кофе и побрёл домой. Каждый шаг давался ему с огромным трудом, будто на ногах висели гири. Пустота внутри росла, заполняя собой всё. Дома он забрался на свой любимый подоконник, подтянул колени к груди и уставился в чистое, безжалостно ясное небо. На его лице появилось горькое, недоумённое выражение. — Вот и дождя тоже нет, — прошептал он в тишину пустого дома. Его голос прозвучал громко и одиноко. — И опять я остался совсем один. Ну почему? Ну почему меня никто не может полюбить? Неужели я настолько недостоин любви? Неужели во мне есть что-то неправильное, что-то такое, что отталкивает всех? Он опустил голову на колени и зарылся пальцами в волосы, сжимая их так, что боль физическая отвлекала от душевной. Он просто сидел так в полной тишине, слушая, как громко тикают часы в коридоре, отсчитывая секунды его одиночества. Вдруг он услышал тихий, но отчётливый стук по стеклу. Сердце его замерло. Он медленно поднял голову и увидел, как на идеально чистом стекле расплывается первая, одинокая капля. За ней вторая, третья… И вот уже небо, только что безоблачное, затянула тяжёлая, серая пелена туч, и по стеклу забарабанил настоящий, сильный, такой долгожданный ливень. Чонгук не смог сдержать слабой, дрожащей улыбки. Он закрыл глаза и прислонился лбом к прохладному, теперь уже мокрому стеклу. Слёзы, которые он пытался сдержать, снова выступили на глазах, но на этот раз они были смешаны с облегчением. Они текли по его щекам, и он не пытался их остановить. Дождь смывал их, смывал его боль, его чувство ненужности. Он снова был не один. — Я люблю тебя, — прошептал он, открыв глаза и глядя на потоки воды, заливающие окно. — Только ты… Только ты всегда приходишь, когда мне так плохо. И тогда он увидел это. Две струйки дождя, стекавшие рядом по стеклу, вдруг изменили свои траектории. Они разошлись в стороны, описали плавную, почти невозможную дугу и… соединились внизу, образовав у самого подоконника идеально ровный, чёткий след в форме сердца. У Чонгука перехватило дыхание. Он отшатнулся, широко раскрыв глаза. — Ты… ты меня тоже? — выдохнул он, не веря собственным глазам. Это была галлюцинация, игра света и воды, ничего более. Но сердце бешено колотилось в груди. В ответ на его шёпот за окном ослепительно сверкнула молния, и могучий раскат грома, казалось, потряс самые стены дома. Но на этот раз в нём не было гнева. Это был торжественный, мощный ответ. *** Тэхён видел всё. Он видел, как Чонгук сидел с этой девушкой, видел, как он пытается быть «нормальным», и как его сердце разбивается вновь. И его собственная боль, его ревность, тут же сменились всепоглощающим желанием защитить, утешить, забрать всю его боль себе. Он увидел, как Чонгук приложил ладонь к мокрому стеклу изнутри. И тогда Тэхён, не в силах сдержаться, прильнул к окну с внешней стороны, прижав к стеку свою почти невесомую, полупрозрачную ладонь напротив его руки. Они почти соприкоснулись, разделённые лишь тонким слоем стекла. Он видел, как слёзы на глазах парня постепенно высыхают, и на душе у ангела стало чуть спокойнее, светлее. — Мне так жаль, что ты снова остался один, правда, — тихо, с безмерной нежностью проговорил он, зная, что его не слышат. — Я здесь. Я всегда здесь. Я никуда не уйду. И он оставался с Чонгуком до тех пор, пока тот, убаюканный звуком дождя, не уснул прямо на подоконнике. Счастливая, недоумённая улыбка так и не сходила с его губ. *** Кабинет психолога пах, как всегда, древесиной, старыми книгами и тишиной. Тем особым видом тишины, что, кажется, впитывает в себя все невысказанные мысли и боль. Чонгук опустился в знакомое кресло, и оно с лёгким скрипом приняло его, словно тяжёлый вздох. — Здравствуйте, доктор Мин, — его голос прозвучал приглушённо, даже как-то обречённо. Он не смотрел в глаза врачу, его взгляд блуждал по аккуратно расставленным на полке книгам. — К сожалению, ничего хорошего я вам сегодня сказать не могу. Абсолютно. — Совсем ничего? — доктор Мин мягко покачал головой, его пальцы привычным жестом взяли дорогую ручку, приготовившись делать пометки в блокноте. Его взгляд был спокойным и принимающим, что в какой-то мере успокаивало. — Давайте по порядку. Как дела с той самой девушкой? Вы в последний раз выглядели таким воодушевлённым. — Она меня бросила, — Чонгук коротко, с горькой усмешкой хмыкнул. Звук получился сухим и колким. — Сказала, что я «слишком странный», «слишком добрый» и «слишком наивный». Думаю, не стоило вообще пытаться и привыкать к чему-то хорошему. Я слишком долго был один, и эти отношения… они с самого начала были какими-то подозрительными, ненастоящими. Я просто обманывал себя. — Но в прошлый раз, когда вы говорили о ней, вы выглядели по-настоящему счастливым, — заметил Мин, заглядывая ему в глаза поверх очков. — Я не думаю, что проблема исключительно в вас, Чонгук-ши. Скорее всего, вы просто не подошли друг другу. И это нормально. — Ага, — снова тот же горький, самобичующий смешок. — Она — недостаточно, а я — слишком. Отличная формула. — Я, честно говоря, рад, что вы воспринимаете эту ситуацию с определённой долей юмора, — улыбнулся доктор. — Это хороший знак. Вы ещё совсем молоды, и у вас впереди вся жизнь. Отношения приходят и уходят, и иногда их уход — это только к лучшему. Это значит, что этот человек был не вашим. — Да, наверное, вы правы, — задумчиво пробормотал Чон, бесцельно проводя пальцем по узору на кожаном подлокотнике кресла. Он чувствовал пустоту, а не острую боль. Боль забрал у него дождь. — Ну, а хоть что-то хорошее за это время произошло? — поинтересовался Мин, стараясь вернуть беседу в более позитивное русло. — Пусть маленькое, пусть незначительное? — Ну… — Чонгук замешкался. Он смотрел в окно, за которым светило яркое солнце, и внутренне боролся сам с собой. Говорить или нет? Довериться ли этому мудрому, рациональному человеку? — Дождь, — наконец выдохнул он, сдаваясь. — О, да, точно! — лицо доктора Мина озарилось понимающей улыбкой. — Вчерашний ливень после такого долгого затишья! Я сразу о вас вспомнил и подумал: «Вот, Чонгук-ши теперь точно счастлив». Вы же так его ждали. — Да, я был очень рад, — тихо подтвердил Чонгук, но его голос снова стал тяжёлым. — Суён… ей не нравился дождь. Это был, наверное, её самый главный недостаток. И знаете, доктор… дождь пошёл именно в тот день, когда мы расстались. — Он замолчал, собираясь с духом, смотря куда-то вглубь себя. — И… мне кажется, что у меня что-то не так с головой. — Это вам только кажется, — мягко, но твердо парировал Мин, слегка придвигая своё кресло ближе к столу, сокращая дистанцию. — Доктор здесь я, поэтому давайте вы не будете самому себе ставить диагнозы, хорошо? Это моя работа. Расскажите, что именно заставляет вас так думать. Что вас так напугало? — Как бы это сказать, чтобы не звучало совсем уж безумно… — Чонгук нервно провёл рукой по волосам. — В общем, мне начинает казаться, что дождь… что он меня понимает. Доктор Мин не перебивал, лишь кивнул, давая ему продолжать. — Я имею в виду, вот прямо буквально понимает. Слышит, что я говорю, чувствует, о чём я думаю… и даже отвечает мне. Своим способом. Молниями, громом… а вчера… вчера на окне сами собой получились… сердечки из струй воды. — Он произнёс это последнее слово с таким стыдом и надеждой одновременно, что сердце могло разорваться. Наступила пауза. Доктор Мин отложил ручку, сложил руки и внимательно посмотрел на него. — Чонгук-ши, — начал он очень осторожно, подбирая слова. — У вас очень большая, очень глубокая эмоциональная привязанность к дождю. Она сформировалась в один из самых тяжёлых моментов вашей жизни и, по сути, стала вашим механизмом психологической защиты, вашим якорем. Это абсолютно нормально и неудивительно, что вы чувствуете с ним такую глубокую связь. Вы вложили в это явление частицу своей души. Помните, мы с вами как-то обсуждали Ницше? «Если долго всматриваться в бездну, бездна начинает всматриваться в тебя». До тех пор, пока дождь вас успокаивает, даёт вам силы — это замечательно, это ресурс. Но очень важно не переходить грань. Не нужно его «очеловечивать». Понимаете разницу? Одно дело — сказать «здравствуй, любимый диван, я так соскучился», когда вы очень устали. Это метафора, перенос чувств. Другое дело — осознанно, всерьёз разговаривать с дождём и ждать от него ответа. Это может увести очень далеко, в конечном счёте к внутреннему диалогу с самим собой, а в худшем случае… к определённым психическим сложностям. Давайте постараемся не доводить до этого. Дождь — это прекрасно. Но он остаётся явлением природы. Вашим другом должен быть я, или другие люди, а не стихия. Чонгук слушал, опустив голову. Все эти умные, правильные, рациональные слова разбивались о каменную стену его уверенности. Он чувствовал это. Он знал это. Это была не галлюцинация. — Хорошо, доктор, — он поднял на него взгляд и грустно улыбнулся. Улыбкой человека, который всё понял, но понял совершенно не то, что хотел донести до него собеседник. — Я понял. Спасибо. Он понял, что говорить о дожде, о самом главном в своей жизни, здесь, в этом кабинете, больше нельзя. Его самый большой секрет, его самая большая любовь была признана недействительной, врачебным симптомом. Его отсекли от самой важной части его самого. И он принял решение: хранить это в себе. Быть одним со своим безумием. Оно было ему дороже здравого смысла. — Отлично, — доктор Мин, казалось, немного расслабился, поверив его покорному тону. — Я очень рад, что мы смогли это обсудить. Значит, через две недели в это же время? — Конечно, доктор, — кивнул Чонгук, уже мысленно находясь за пределами этого кабинета, в мире, где шум дождя был единственным смыслом и ответом на все вопросы. *** Время текло медленно и однообразно, как густой сироп. Чонгук вернулся к своему привычному, выверенному до минуты режиму «дом — работа — дом». Казалось, его короткий побег к нормальности, к надежде на обычное человеческое счастье, окончательно провалился, и жизнь с безжалостной точностью вернула его на круги своя. Вот только на работе теперь всё было иначе. И хуже. Новый начальник, недавно назначенный сверху, с первого же дня почему-то проникся к Чонгуку стойкой, ничем не обоснованной антипатией. Он видел в тихом, исполнительном сотруднике не угрозу, а скорее удобную мишень для сброса негатива и непыльную работу для «своих» людей. И началась методичная, изматывающая травля. — Послушай, Чон, — как-то раз, после очередного унизительного разноса на планёрке, к нему подошёл коллега, старший по отделу, и отвёл в сторону, понизив голос. — Мне кажется, он целенаправленно хочет тебя выжить отсюда. Видимо, уже присмотрел это тёплое местечко для кого-то из своей обоймы. Уж больно настойчиво он тебя заваливает этим внезапным валом работы. — Я просто не знаю, что ещё делать, — устало прошептал Чонгук, опуская голову на стопку непонятных отчётных документов, которые вчера вечером свалил на его стол начальник. Бумага была холодной и шершавой против его щеки. — Я делаю всё, что могу. Быстрее я просто не могу физически. И словно по злому наитию, к его столу снова подошёл тот самый человек. Его тень упала на бумаги. Без единого слова он шлёпнул рядом ещё одну, свеженапечатанную и невероятно высокую стопку папок. — Если вам здесь так надоело и вы не справляетесь, — начальник произнёс это громко, на весь отдел, со сладковатой, ядовитой учтивостью, — вы всегда можете написать заявление по собственному желанию. Освободить себя от этих непосильных трудов. — Он удовлетворённо улыбнулся, окинул взглядом притихший открытый офис и удалился в свой кабинет, громко хлопнув дверью. — Я же говорил, — тихо вздохнул коллега, разводя руками. Его догадки подтвердились самым наглядным образом. — Здесь только два варианта: либо бороться, либо смириться и уйти. Третьего не дано. Чонгук ничего не ответил. Какая-то пружина внутри него надорвалась и ослабла. Он молча, с каменным лицом, приступил к разбору бумажного завала. Часы пролетели незаметно. Один за другим сотрудники собирали вещи и уходили по домам, бросая на него жалостливые или равнодушные взгляды. А он всё сидел и сидел, а стопки бумаг, казалось, не уменьшались, а лишь разрастались, как мифическая гидра. Глубокой ночью, когда в офисе остался только он да мерцающий экран его компьютера, Чонгук отложил ручку. Он посмотрел на эту груду макулатуры, на эти бессмысленные отчёты, на свою измождённую тень на стене и почувствовал тотальную, всепоглощающую усталость. Не физическую, а скорее душевную. Пустоту. Он сдался. Словно робот, он запустил текстовый редактор, написал заявление об увольнении по собственному желанию. Распечатал его. Подписал. Положил аккуратно на край стола секретарше. И вышел из офиса, не оглядываясь. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, похоронив внутри часть его жизни. На улице было уже совсем поздно. Темно, тихо и немноголюдно. Лето вступило в свои права, и в спёртом, прогретом за день воздухе витал тяжёлый, сладковатый запах цветущих лип и озона. Запах приближающегося тёплого дождя с грозой. Сердце Чонгука, несмотря на всё, слабо и предательски ёкнуло. «Самое время прогуляться пешком», — промелькнуло в его голове пустое клише, и он побрёл, не разбирая дороги. В голове стоял оглушительный гул. Мысли, обрывки фраз, лица, всё смешалось в один сплошной, давящий на виски ком. Казалось, мозг вот-вот не выдержит и взорвётся от этого внутреннего напряжения, от ощущения полного жизненного провала. Внезапно на него налетел шквалистый, яростный ветер. Он едва не сбил его с ног, зашумел листьями на деревьях, заставил витрины магазинов задрожать. Где-то наверху с грохотом захлопнулось незакрытое окно, а где-то звонко разбилось стекло. «Ого, — пронеслось у него в голове, — вот ведь непогода разыгралась». Но, странным образом, это не пугало его. Стихия казалась чем-то родным. Он продолжал идти, подставив лицо под порывы горячего ветра. Редкие прохожие уже попрятались в подъездах и под козырьками, а на опустевших улицах начался дождь. Не просто дождь, а тот самый, тёплый летний ливень. Точь-в-точь как тогда, три года назад, на мосту. Чонгук шёл, не ускоряя шага, и чувствовал, как крупные, тяжёлые капли стекают по его волосам, за воротник рубашки, заливают лицо. Это его нисколько не беспокоило. Напротив, с каждой каплей, с каждым шагом под этим живительным потоком с него будто смывалось что-то тяжёлое, накопленное за долгое время: унижения, усталость, чувство собственной несостоятельности. Он выпускал наружу всю свою грусть, всю боль, и наконец-то не стал сдерживать слёз. Они текли по его лицу, смешиваясь с дождевой водой, и он даже не мог отличить, где чьи. И вдруг, сквозь шум воды и собственное отчаяние, он почувствовал нечто невозможное. Совсем лёгкое, едва ощутимое, будто дуновение ветра, но целенаправленное. Словно кто-то невидимый, невесомый провёл ему по щекам, смахивая эти самые слёзы. Он замер на месте, сердце его бешено заколотилось. — Кто здесь? — голос его сорвался на шёпот. Он начал оглядываться по сторонам, но улица была пуста, залита потоками воды. — Кто? — Это всего лишь я, — ответил ему Тэхён, его голос был тише шелеста дождя, и он знал, что остаётся неуслышанным. Его сердце разрывалось от жалости и любви. — Не плачь, пожалуйста. Всё будет хорошо, я обещаю. И вместе с порывом ветра он умчался прочь, в сторону офиса, оставив Чонгука одного в недоумении. Чонгук тряхнул головой, снова решив, что ему показалось. Наверняка от усталости, от стресса. Он сам вытер оставшиеся слёзы мокрым рукавом и, промокший до нитки, но на удивление спокойный, побрёл домой. Придя в свой пустой, тёмный дом, он скинул с себя мокрую одежду, рухнул на кровать и почти мгновенно провалился в глубокий, беспробудный сон, убаюканный звуком дождя за окном. А на следующее утро его разбудил настойчивый, неумолкающий звонок телефона. — Ты где?! — почти кричал в трубку его вчерашний коллега, в голосе сквозили паника и невероятное возбуждение. — Скорее сюда, быстрее! У нас тут ночью такое творилось, ты не представляешь! Весь офис в воде и осколках! Стремительно собравшись, Чонгук примчался на работу. Картина, открывшаяся его глазам, была поистине апокалиптической. Оказалось, что ночной ураганный ветер выбил стёкла почти во всех окнах их офиса, а хлынувший внутрь ливень основательно подпортил большую часть документов. Особенно досталось кабинету его начальника. Там было настоящее месиво из бумаг, обломков мебели и стекла. Компьютер был залит водой и вышел из строя. Но самое главное, ветер разбросал и перемешал все аккуратные стопки документов с его стола. Среди них волонтёры, разбиравшие завалы, обнаружили не совсем понятные, личные записи и распечатки. При ближайшем рассмотрении оказалось, что они красноречиво свидетельствовали: начальник работал на две конкурирующие фирмы одновременно и в промышленных масштабах передавал внутреннюю информацию направо и налево. Генеральный директор компании был вне себя от ярости. Он уже подписывал приказ о немедленном увольнении нерадивого сотрудника, стараясь даже не приближаться к тому месту, где было больше всего битого стекла. И именно среди этих осколков Чонгук увидел своё вчерашнее заявление. Кто-то нечаянно наступил на него, и оно было порвано и залито грязной водой. — Чонгук-ши! — вдруг окликнул его директор, заметив в дверях. — Наконец-то вы пришли! Буквально десять минут назад я подписал приказ о вашем назначении на должность руководителя вашего отдела. Поскольку место неожиданно освободилось, — он с презрением бросил взгляд на дверь кабинета бывшего начальника, — а вы работаете в отделе дольше всех и показываете себя исключительно с лучшей стороны, я счёл этот вариант единственно верным. Надеюсь, у вас нет возражений? Чонгук стоял, не веря своим ушам. Он смотрел на порванное заявление под ногами, на разгром в офисе, на лицо директора. В голове крутилась лишь одна, безумная мысль. — Нет… возражений нет, — наконец выдохнул он, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Я готов. — Отлично! Тогда с завтрашнего дня приступаете к новым обязанностям. Сегодня здесь делать нечего. Слишком много стекла и мусора. — Хорошо, — кивнул Чонгук и, всё ещё находясь в лёгком ступоре, отправился помогать коллегам разбирать завалы, в которых то тут, то там, как улики, виднелись обрывки компрометирующих документов. Дела, как ни странно, стали налаживаться. С головой уйдя в новую, куда более интересную и ответственную работу, Чонгук с удивлением обнаружил, что должность начальника ему нравится гораздо больше, чем рядового сотрудника. Он не любил командовать и приказывать, зато обожал всё планировать, организовывать, налаживать процессы. Его бывшие коллеги, а ныне подчинённые, ценили в нём эти качества, а также то, что он не зазнался и отношения в коллективе остались прежними, тёплыми и уважительными. Хотя он по-прежнему ни с кем особо не дружил, но общался со всеми мило и по-доброму. Прошёл уже целый месяц лета, и давно установилась хорошая, солнечная погода. Дожди шли лишь по ночам, поздно вечером, давая людям возможность наслаждаться тёплым солнцем, а Чонгуку — тихо радоваться, наблюдая за струящимися по стеклу каплями со своего любимого подоконника. Он мог часами сидеть так, следя пальцем за причудливыми путями водяных потоков. Он и сам не мог объяснить себе, что именно он чувствует, глядя на эту льющуюся с неба воду, но он твёрдо знал одно: для него дождь давно перестал быть просто явлением природы. Он стал другом. Самый верным и преданным из всех, что у него когда-либо были. И пусть доктор Мин советовал не заходить так далеко. Какое ему было до этого дело? *** В очередной раз задержавшись на работе допоздна, Чонгук решил не вызывать такси, а прогуляться до дома пешком. Вечер был тёплым и безветренным, исходящая от асфальта дневная жара приятно грела ноги, уставшие от целого дня, проведённого в прохладном кондиционированном воздухе офиса. Он шёл не спеша, вдыхая густой аромат цветущих клумб и нагретого за день камня. Подходя к своему дому, он увидел, как где-то далеко на горизонте, за силуэтами крыш, небо осветила внезапная, слепящая молния. Почти бесшумно, ведь гром был ещё далеко. Но сердце его отозвалось на этот знакомый знак мгновенным, радостным трепетом. — Ну, привет, дождь, — тихо улыбнулся он самому себе и остановился, запрокинув голову и подставив лицо тёплому, предгрозовому ветерку. Первые капли упали почти незаметно. Одна на его плечо, растёкшись тёмным пятном по ткани рубашки, другая — на щёку, словно нежная, прохладная слеза. А затем небо разверзлось. Начался не просто дождь, а тёплый, летний, настоящий ливень, тот самый, что смывает всю городскую пыль и усталость мира. Чонгук стоял у самого крыльца, не пытаясь укрыться. Он поднял голову к небу, закрыл глаза и вытянул вперёд руки, раскрыв ладони. Капли били по его коже, стекали по пальцам, слегка пощипывая. Он чувствовал каждое прикосновение, каждую вибрацию. Это был его язык, его способ общения с тем, кого он не мог видеть, но чьё присутствие чувствовал каждой клеточкой. Стоя с закрытыми глазами, полностью отдавшись стихии, он вдруг почувствовал нечто совершенно иное. Не удар капли, а лёгкое, почти невесомое, но совершенно отчётливое прикосновение к своей ладони. Словно кто-то на мгновение положил свою руку поверх его. Он вздрогнул и резко открыл глаза, инстинктивно сжав ладонь. Но в ней была лишь дождевая вода, стекающая между пальцев. Никого вокруг. Только стена воды, за которой в вечернем сумраке едва угадывались очертания его дома. Сердце бешено колотилось. Он опустил руки, сжав кулаки, пытаясь осмыслить произошедшее. Это было не его воображение. Это было реально. Осязаемо. Собравшись с духом, он снова вытянул вперёд одну руку и закрыл глаза, затаив дыхание. Приглашая. Моля. — Ты… ты не боишься меня? — мысленно прошептал Тэхён, поражённый этой смелой, доверчивой покорностью. Его собственное невесомое сердце замерло. И он, не в силах устоять, снова дотронулся до его руки. И опять всего на одну, предательски короткую секунду. И снова увидел, как на лице парня, даже с закрытыми глазами, расплывается самая счастливая, самая доверчивая улыбка, которую он когда-либо видел. К сожалению, это был предел его возможностей. Прикоснуться на одну секунду, после которой он исчезал, растворялся и проходил сквозь него дождём. Но даже этого мимолётного касания ему хватало, чтобы почувствовать себя таким счастливым, каким он не был за все свои триста лет бесконечного, одинокого существования. Это была самая сладкая и самая мучительная пытка. Зайдя в дом, Чонгук стоял в прихожей, с него стекала вода, образуя на полу лужу, но он не замечал этого. Он не мог поверить в реальность произошедшего. Он смотрел на свою ладонь, как будто пытаясь разглядеть на ней отпечаток другого прикосновения. Он привык доверять своим ощущениям, и сейчас он был абсолютно, на все сто процентов уверен: он чувствовал прикосновение. Дважды. И это был вовсе не дождь. А ещё он был уверен, что ему безумно понравились эти прикосновения. Совсем невесомые, едва уловимые, но такие нежные и тёплые, будто в них чувствовалась… любовь. Самая настоящая. К чёрту логику. К чёрту рациональность. К чёрту доктора Мин Юнги вместе с его Ницше. Его мир перевернулся вновь. Чонгук переоделся в сухое, наскоро поужинал, глядя в окно. Гроза закончилась так же быстро, как и началась, и теперь по стеклу сбегали лишь редкие, ленивые капли моросящего дождя, подсвеченные уличным фонарём. Секундная стрелка настенных часов громко, почти зловеще отмеряла время в гнетущей тишине его пустого дома. Как же ему было одиноко в такие моменты. Этот двухэтажный дом, оставшийся ему от родителей, был слишком велик, слишком полон эха для него одного. Жажда чего-то большего, жажда подтверждения, жажда вновь ощутить это прикосновение гнала его с места. Взяв из холодильника бутылку холодного пива, он поднялся на второй этаж и вышел на открытую веранду. Оглядев спящую округу, он понял, что все соседи давно уже спят, и лишь его дом слегка выделялся тусклым голубым светом ночника из окна спальни. Он вытащил складной шезлонг из-под навеса, поставил его на середину веранды, ещё открытой небу, и лёг. Отпил большой глоток из бутылки, ощущая холодную горьковатость во рту, и закрыл глаза. Моросящий дождь, будто почувствовав его, внезапно усилился. Уже через минуту лёгкая морось превратилась в уверенный дождь, и парень промок насквозь. — Ну что ж, доктор Мин, — сказал он с горьковатой усмешкой, отпивая ещё один глоток, — пожалуй, вы немного опоздали со своим предостережением. Я, похоже, и правда, окончательно схожу с ума. И знаете что? Мне это даже нравится. Сказав это и тяжело вздохнув, Чонгук снял с себя промокшую насквозь футболку и отшвырнул её в сторону. Он продолжал лежать, чувствуя тёплый летний дождь голой кожей. Каждая капля была как удар крошечного молоточка, заставляющий кожу покрываться мурашками. Допив залпом оставшееся пиво, он откатил пустую бутылку в угол веранды. Затем, почти в каком-то трансе, снял с себя промокшие, тяжёлые штаны, оставшись в одних боксерах. Он чувствовал себя идиотом, сумасшедшим, но одновременно с этим самым живым и свободным за последние годы. — Какой же я идиот, — прошептал он, закрывая глаза и раскинув руки, полностью отдаваясь во власть стихии и своим сумасшедшим надеждам. Он потерял счёт времени, поэтому не мог бы сказать наверняка, когда это началось. Кроме падающих с неба капель, он начал чувствовать на себе другие прикосновения. Лёгкие, едва заметные, но всё же ощутимые. Совсем не такие, как удары дождевых струй. Они были… ласковыми. Исследующими. Каждое длилось всего секунду, но было до невозможности приятным. Они скользили по его рукам, груди, животу. Чон лежал, боясь пошевелиться и спугнуть это невероятное чудо. Он боялся открыть глаза и увидеть, что ничего нет. Но когда он почувствовал нежное, прохладное, но самое настоящее прикосновение губ к своим губам, он не сдержался и слегка приоткрыл один глаз. Сквозь мокрые ресницы, в полумгле, озаряемой редкими вспышками далёкой молнии, он увидел… Его. Прямо перед его лицом парил полупрозрачный, едва видимый контур человека. Через его тело свободно проходили струи дождя, но на мгновение, в момент касания, его форма становилась чуть более плотной, реальной. Спустя секунду он исчезал в дожде, но после снова появлялся, и с каждым разом его очертания, казалось, становились чуть более явными, чуть более осязаемыми. Глаза его были прикрыты, поэтому Чонгук, затаив дыхание, рискнул открыть свои глаза полностью. И замер в немом восхищении, наблюдая за этим невозможным чудом. Парень перед ним, вернее, его полупрозрачный, сотканный из дождя и света образ, был без преувеличения самым красивым существом, которого он когда-либо видел в жизни. *** Тэхён боролся с собой изо всех сил, когда увидел лежащего на шезлонге Чонгука. Но когда тот начал раздеваться, обнажая своё тело доверием и безумием, ангел окончательно потерял голову. Он был не в силах противостоять своим чувствам, своей жажде, своему желанию. Тем более он теперь понял: парень не боялся его. Он ждал его. Он звал его. Он присел на край шезлонга, и его невесомые пальцы начали аккуратно, с благоговейным трепетом, прикасаться к его телу. Ощущения на его собственных, почти забывших человеческое тепло кончиках пальцев были такими сильными, такими обжигающе-приятными, что ангел, сам не замечая того, начал терять контроль над своей формой. Сила его эмоций, его желания делала его видимым. Однажды начав, он уже не мог остановиться. Парень притягивал его неведомым магнитом, его доверие было опьяняющим. Наклонившись над Чонгуком, Тэхён закрыл свои бледно-серые глаза и, повинуясь древнему инстинкту, поцеловал его в губы. Это было мимолётное, прохладное, электризующее прикосновение. Ах, как же бесконечно жаль, что это могло длиться всего одну секунду! Но ангел больше не хотел осторожничать, не хотел себя сдерживать. Он целовал губы парня снова и снова, отчаянно, вкладывая в каждое мимолётное касание всю свою накопленную за триста лет тоску и нежность. И когда он в очередной раз открыл свои глаза, то увидел, что Чонгук смотрит на него широко раскрытыми, полными самого настоящего обожания глазами. Он видел его. По-настоящему видел. У Чонгука было ощущение, что его окатило ведром ледяной воды, а от резкого, оглушительного грома, прокатившегося прямо над домом, он подскочил и сел на шезлонге. Дождь резко прекратился, как по команде, и тучи моментально разошлись, открывая звёздное небо. О прекрасном сероглазом парне-дожде не напоминало ровным счётом ничего. Кроме лёгкого, покалывающего ощущения на губах и глупой, счастливой, немного пьяной улыбки слегка выпившего хозяина дома, оставшегося сидеть на мокром шезлонге в одних боксерах посреди ночи. *** Печально, но после той сумасшедшей, прекрасной ночи в городе установилась аномально ясная погода. Небо было чистым, вылизанным до стерильной синевы, без единого намёка на тучу. Солнце палило нещадно, раскаляя асфальт и заставляя воздух над землёй дрожать. Пока другие горожане радовались идеальным условиям для пикников и прогулок, Чонгук чувствовал себя в изгнании. Он тосковал. Но тосковал уже не по дождю как таковому, а по тому, едва уловимому, полупрозрачному парню с бледно-серыми глазами, чьи прохладные губы так обжигающе-нежно целовали его. И его нисколько не смущало, что всё это могло быть признаком серьёзного психического расстройства. Пусть он будет психом, сумасшедшим, изгоем, но ему обязательно нужно было увидеть Его снова. Это желание стало навязчивой идеей, физической потребностью. Каждый вечер, приходя с работы, он первым делом не включал свет, а подходил к окну и смотрел на чистое, предательски ясное небо. Он садился на свой любимый подоконник и ждал. Ждал до тех пор, пока глаза не слипались от усталости, а спина не затекала. Но все его ожидания заканчивались лишь беспокойным, прерывистым сном на неудобном камне подоконника, потому что дождя не было уже очень, очень долго. Каждый закат, окрашивающий небо в мирные пастельные тона, был для него личным оскорблением. Каждое утро, ясное и безоблачное, казалось пыткой. В конце концов, измучив себя до предела напрасными ожиданиями, чувством покинутости и нарастающей тревогой, Чонгук решил выпить. Он достал с дальней полки бутылку выдержанного виски, оставшуюся от родителей. Он берег её для «особого случая». Сейчас этот случай казался ему достаточно особенным — случай окончательного прощания с рассудком. Довольно быстро захмелев от крепкого напитка на пустой желудок, он, шатаясь, поднялся на веранду. В руке он сжимал тяжёлый хрустальный бокал. И начал высказывать небу, звёздам, пустому воздуху все свои накопившиеся претензии. Голос его был хриплым от виски и слёз, которые он больше не мог сдерживать. — Ну и чего ты там сидишь? — почти прокричал он, обращаясь куда-то в звёздную, равнодушную даль. — Почему не приходишь?! Раньше ты всегда был рядом, когда я в тебе нуждался! Всегда! А сейчас что? Я сходил с ума от одиночества, а тебя нет! Ты бросил меня?! Он допил виски до дна, а затем с силой швырнул бокал на каменный пол веранды. Хрусталь со звонким, яростным треском разлетелся на множество острых осколков, сверкающих в лунном свете. Чонгук смотрел на них, его грудь тяжело вздымалась. Взгляд упал на самый большой, длинный и острый осколок. Какая-то тёмная, отчаянная мысль зашевелилась в его пьяном, воспалённом мозгу. Он наклонился, поднял его. Острый край впился в палец, выступила капля крови. Он её не почувствовал. — Я точно знаю, что тогда на мосту… это был ты, — начал он тихо, водя холодным стеклом по коже запястья. Оно оставляло тонкие, красные царапины, но не глубокие порезы. Ему было страшно, но он продолжал. — Ты не дал мне совершить ошибку. Зачем? Зачем ты сделал это? С тех пор я живу только ради тебя, только потому, что ты тогда попросил меня об этом! А сейчас? Ты бросил меня. Ты ушёл и не появлялся уже почти месяц. Я скучаю по тебе. Каждую секунду. Тем более… тем более после того, как увидел тебя. После того, как ты поцеловал меня. Он отшвырнул осколок, словно испугавшись самого себя, и опустился на пол у стены, спрятав лицо в коленях. Его плечи тряслись от беззвучных рыданий. В ответ не было ничего. Ни молнии, ни грома, ни шелеста падающих капель. Только оглушительная, насмешливая тишина летней ночи. А он так ждал. Так надеялся. До самого конца. А может, и не было ничего? Никакого прекрасного создания. Никаких поцелуев. Может быть, смерть родителей подкосила его слишком сильно, и всё это время он медленно, но верно сходил с ума, строя воздушные замки из дождя и одиночества? Может быть, пора наконец признать это и попросить у доктора Мина более серьёзные таблетки, более существенную помощь… Из последних сил, цепляясь за ускользающую, призрачную надежду, схватившись за волосы, Чонгук тихо, сдавленно прошептал в темноту, вложив в эти слова остаток своей веры, всю свою боль: — Пожалуйста… — его голос сорвался на надрывный шёпот. — Просто… приди ко мне. Хотя бы ещё раз. Я умоляю тебя. Слёзы текли по его щекам, горячие и горькие, в абсолютной тишине ночи. Он почти потерял последнюю надежду, почти смирился с тем, что он один, и всегда будет один. Но вдруг… на его нос, на его ресницы, на его запястье с тонкими царапинами упала первая капля. Крупная, круглая, невероятно тёплая и до боли долгожданная. Он замер, не веря своим ощущениям. Затем вторая. Третья. И вот уже знакомый, любимый шум наполнил собой мир, забарабанив по крыше, по листьям, по перилам веранды. Он медленно, боясь сглазить, поднял голову. И увидел. Не просто дождь. Перед ним, в самой гуще водяной пелены, стоял Он. Тот самый. Не полупрозрачный призрак, а более осязаемый, почти реальный. Его бледно-серые глаза были полны такого смятения, такой боли и такой нежности, что у Чонгука перехватило дыхание. Он улыбнулся сквозь слёзы и зажмурился, не веря своему счастью. Это было облегчение. Всепоглощающее, смывающее всю боль. Он чувствовал дикое облегчение от того, что та ночь ему не привиделась в пьяном бреду. Он не боялся теперь того, что, вполне возможно, «слегка психически не здоров». Ему было всё равно. Он просто хотел одного — продолжать видеть Его. *** Поколебавшись с минуту, Тэхён всё же сделал шаг вперёд. Он не мог объяснить, почему Чонгук внезапно увидел его так ясно. Раньше такого никогда не случалось. Возможно, сила его отчаяния, его крик пробили какую-то невидимую стену. Возможно, их встреча была предопределена. Возможно, его собственное столь долгое одиночество было, наконец, вознаграждено. Но что же делать дальше? Он боялся сделать лишнее движение и спугнуть это чудо. Он присел рядом с ним на корточки, его невесомая форма едва касалась пола. Он осторожно, кончиками пальцев, дотронулся до его руки. И на этот раз не исчез сразу, успев отдёрнуть руку раньше. — Меня зовут Тэхён, — тихо сказал он, даже не зная наверняка, будет ли услышан. Его голос звучал как шелест дождя, как далёкий гром. Но судя по тому, как широко распахнулись полные слёз глаза парня, Чонгук его прекрасно услышал. — Ч-Чонгук, — сдавленно выдохнул он, хлопая глазами, смывая с ресниц капли воды и слёз. — Ты… ты и есть дождь? — Нет, — на губах Тэхёна появилась слабая, печальная улыбка. Он поднял руку, и струйки воды обтекали его пальцы, не задевая их. — Я ангел дождя. — А что… такие бывают? — прошептал Чонгук, не в силах оторвать от него взгляда. — Как видишь, — пожал плечами Тэхён и, с лёгкой, почти озорной улыбкой, поднял указательный палец вверх. В небе, прямо над ними, сверкнула короткая, яркая молния, и тихий, бархатный раскат грома прокатился по округе, будто подтверждая его слова. — Почему… почему я? — задал Чонгук самый главный, самый мучивший его всё это время вопрос. — Почему ты появился именно в моей жизни? — Я… я и сам не знаю, — ангел опустил голову, и его прозрачные плечи сгорбились под тяжестью этого вопроса. — Возможно, мне, как и тебе, было ужасно одиноко. Возможно, я увидел в тебе то, что искал все эти долгие годы. Частичку чего-то настоящего. — А разве ангелам может быть одиноко? — удивился Чонгук, и его рука сама, почти безотчётно, потянулась, чтобы дотронуться до его плеча в успокаивающем жесте. Но через секунду его пальцы будто провалились сквозь толщу прохладной воды, а образ Тэхёна на мгновение распался и снова собрался. — Ну, как видишь, — грустно улыбнулся тот, посмотрев на своё плечо, которого только что касалась человеческая рука. — Разве можно успеть за секунду утешить кого-то? И вообще… что можно успеть за секунду? — в его голосе прозвучала неизбывная тоска. — А я ведь не всегда был таким. Я был обычным человеком… всего лишь триста лет назад. Я хорошо помню, что это такое — ощущать любовь и заботу другого человека. Я помню, каково это — делиться с близкими тебе людьми радостью, счастьем, грустью и горем. Всё хорошее умножается, а плохое — делится. А сейчас… я совсем один. И… я давно, очень давно не чувствовал тепла человеческого тела. Настоящего, долгого тепла. Чонгук слушал его, сидя рядом под тёплым проливным дождём. Тэхён был совершенно сухим, будто капли обтекали его, не касаясь, создавая невидимый кокон. Чонгук же был уже снова промокшим до нитки, его мокрые волосы облепили лицо, но он не спешил их убирать. Он глубоко задумался над его словами. Как глупо, как по-детски жаловался он на свою жизнь и одиночество, когда этот… этот ангел… живёт вот так, в полном одиночестве, триста лет. Не имея возможности ни поговорить с кем-то по-настоящему, ни обнять, ни даже просто быть увиденным. — Прости меня, — тихо проговорил он, наконец, подняв глаза на ангела. В его голосе не было жалости, только понимание. — Прости за мои глупые, эгоистичные слова. Я не хотел тебя обвинять… просто… я действительно очень хотел тебя снова увидеть. Ты… ты очень мне понравился. Тогда. В ту ночь. Тэхён улыбнулся, и на этот раз в его улыбке было меньше грусти. Он протянул руку и большим пальцем, на одну секунду, провёл по его мокрой скуле. Это прикосновение было таким нежным, что Чонгук закрыл глаза. А когда открыл, на лице ангела снова была лёгкая тень грусти. — Всего секунда, — тихо повторил он, снова опустив голову. — Стоило ли вообще всё это начинать? Такие муки из-за мимолётных касаний… — Ну, мы же можем просто разговаривать? — неуверенно предложил Чонгук, жадно ловя каждую секунду его зримого присутствия. — Ты же сейчас никуда не исчезаешь надолго. Мы можем говорить. Конечно же, стоило! Теперь я не чувствую себя так одиноко. И, надеюсь, разговаривая со мной, ты тоже почувствуешь себя немного лучше. Меньше одиноким. — Чонгук… — ангел грустно улыбнулся лишь уголком губ, и в его глазах мелькнуло что-то сложное, что-то, чем он не хотел делиться. — Да. Конечно. Ты прав. Тэхён сидел, закрыв глаза, погружённый в свои мысли. Он просто был здесь. Он пришёл на зов, на большую и искреннюю просьбу этого парня. Но он совершенно не знал, как ему справиться с бурей собственных чувств к нему. Вот он сидит сейчас совсем рядом, в насквозь промокшей одежде, такой живой, настоящий, и стоит протянуть руку… всего на одну секунду. Это было и благословение, и проклятие. Из его тяжёлых раздумий его вырвал сам Чонгук. Тот неожиданно, быстро, пока ангел был беззащитен, наклонился и поцеловал его в щёку. Мимолётное, лёгкое, тёплое прикосновение губами. Тэхён распахнул удивлённые глаза и повернул к нему голову, поражённый до глубины души этой смелостью. — Я успел меньше чем за секунду, — хитро улыбнулся парень, и в его глазах плескался озорной, победный огонёк. — Давай проверим, что ещё можно успеть за это время? — О, Чонгук, — тихо рассмеялся Тэхён, неосознанно прикасаясь к тому месту на своей щеке, где только что горел след от его губ. Это ощущение не исчезало сразу, а словно запечатлелось в его памяти. — Ещё вопрос, кто же из нас ангел. Похоже, ты научился читать мысли и действовать на опережение. Чонгук улыбнулся ещё шире. Он поднял руку и повернул её ладонью вверх, по направлению к Тэхёну, приглашая. Тот посмотрел на его ладонь, на капли дождя, стекающие по ней, и медленно приблизил свою. Но, сомневаясь, испытывая мучительный страх обжечь его своим несовершенством, остановился в сантиметре, так и не дотронувшись. — Раз, два, три, — тихо, глядя ему прямо в глаза, отсчитал Чонгук. И на счёт «три» он сам сделал последнее, решительное движение вперёд. Их ладони встретились. Соприкоснулись. На одну, единственную, великолепную секунду. Чонгук почувствовал не воду, а лёгкое, прохладное, но самое настоящее прикосновение кожи к коже. А затем Тэхён исчез, чтобы через мгновение снова появиться перед ним. И на его лице сияла самая настоящая, безудержная, счастливая улыбка. — А ты говорил, «не стоило», — тихо сказал Чонгук, сжимая свою ладонь, пытаясь сохранить это ощущение. — Чонгук, это… это невозможно передать, — ангел не мог подобрать слов, чтобы описать, что он успел почувствовать за эту одну секунду. Триста лет одиночества, триста лет скитаний в облике дождя, и он даже мечтать не мог, что когда-нибудь снова… — давай… давай ещё раз. *** Чонгук перестал посещать доктора Мина. Он знал, что его новообретённое, слишком яркое, слишком беззащитное счастье было написано на его лице и не останется незамеченным проницательным взглядом психолога. А это, в свою очередь, неминуемо привело бы к вопросам, на которые у Чонгука не было бы правдоподобных, «здравомыслящих» ответов. Юнги был слишком хорошим специалистом, и ему не составило бы труда раскусить, что Чонгук что-то скрывает, а уж тем более — что он откровенно лжёт. Он не мог рисковать. Не мог допустить, чтобы кто-то попытался вылечить его от самого лучшего, что когда-либо с ним происходило. На работе перемены в его настроении и состоянии уже давно заметили. Он стал более собранным, более уверенным, в его глазах появился тот самый огонёк, который обычно зажигается у людей, у которых всё хорошо. Когда коллеги в шутку или всерьёз интересовались причиной таких метаморфоз, он лишь с лёгкой, счастливой улыбкой отшучивался: «Личная жизнь наладилась». И этого обычно было достаточно. Люди принимали это на веру, не пытаясь лезть с более подробными расспросами, чему Чонгук был безмерно рад. Его маленькая, огромная тайна была в безопасности. Но самая важная часть его жизни теперь начиналась после работы. Каждый вечер он, как заведённый, торопился домой. Он поднимался на второй этаж, выходил на веранду, ставил два шезлонга рядом. Один для себя, один, всегда пустой, для незримого гостя. И ждал. А Тэхён приходил. Каждый день. Ровно на тот час или два, которые могли подарить им долгие летние сумерки перед ночным дождём. Они разговаривали. Говорили обо всём на свете. Чонгук рассказывал о своей работе, о глупых случаях из детства, о книгах, которые читал. Тэхён слушал, впитывая каждое слово, каждую эмоцию, как иссохшая земля впитывает первую влагу. Он, в свою очередь, делился воспоминаниями о мире трёхсотлетней давности. Рассказывал, каким тот был другим, чистым, тихим, неторопливым. Они смеялись над нелепыми ситуациями, спорили о пустяках, могли просто молча сидеть рядом, наслаждаясь тишиной и присутствием друг друга. Это было так легко и непринуждённо, как будто они знали друг друга не три месяца, а всю жизнь. Как будто нашли потерянную половинку, о существовании которой даже не подозревали. Перед уходом, когда небо окончательно темнело и накрапывал ночной дождь, Тэхён всегда вставал и вытягивал Чонгука из-под навеса, под открытое небо. Чтобы подарить ему те самые, украдкой, несколько мимолётных, прохладных поцелуев, от которых у Чонгука перехватывало дыхание и кружилась голова. А Чонгук, в свою очередь, обожал, когда удавалось поймать момент и на секунду прикоснуться губами к крошечной, почти невидимой родинке на кончике носа Тэхёна. Это было их ритуалом. Их прощанием до следующего вечера. Однажды вечером, когда они сидели, укутанные одним пледом, который, конечно, оставался сухим только с одной стороны, Чонгук решился спросить о том, что не давало ему покоя уже очень давно. Он боялся разрушить их счастливые моменты, но жажда знать всё о том, кого он успел полюбить, была сильнее. — Ты говорил, что был обычным человеком раньше, — начал он осторожно, глядя на профиль ангела, подсвеченный лунным светом. — Скажи… как ты стал… ангелом? Что произошло? Тэхён замер. Его лёгкая, почти невесомая улыбка растаяла на губах. Он тяжело вздохнул, и этот вздох прозвучал так, будто он пытался сбросить с плеч невидимый, давящий груз, который нёс в себе веками. — О, это… — его голос стал тише, приглушённее. — Это довольно печальная история, Гуки. Ты уверен, что хочешь её услышать? Она может испортить настроение. — Я хочу знать всё, что связано с тобой, — твёрдо ответил Чонгук, поворачиваясь к нему всем телом. Его глаза были серьёзны. — Всё. И хорошее, и плохое. А это… то, что я хочу знать больше всего. Потому что это — ты. Тэхён помолчал, его взгляд ушёл куда-то вдаль, в глубины памяти. Он нахмурился, думая, с чего начать. — Хм… — он провёл рукой по лицу, и пальцы его на мгновение стали чуть более осязаемыми. — Как ты, наверное, догадываешься, я ещё никому об этом не рассказывал. Поэтому рассказ может получиться довольно… сумбурным. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Я был обычным человеком. Триста лет назад. Это была совсем другая эпоха… другая жизнь. Я очень любил гулять в горах, в одиночестве. Мог часами бродить по тропинкам, пролегающим между древних деревьев и замшелых камней, наблюдать за пролетающими практически на расстоянии вытянутой руки облаками и… забывать. Забывать обо всех проблемах, о суете, обо всём. Там, на вершине, я чувствовал себя свободным. Он замолчал, и в тишине вечера был слышен лишь размеренный стук редких капель о плитку веранды. — Во время одной из таких прогулок неожиданно начался дождь, — продолжил он, и его голос стал монотонным, отстранённым, будто он читал по учебнику о чужой жизни. — Сначала я не придал этому значения, решил переждать под скальным навесом. Но дождь не утихал. Он длился почти целый день, и к вечеру он пошёл ещё сильнее, превратив тропы в бурные ручьи. Я понял, что оставаться на ночь в горах — безумие, и решил спускаться. Шёл очень осторожно, но… — он замолчал, и Чонгук увидел, как его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Примерно на полпути я поскользнулся на мокром камне, покрытом глиной. Не удержался… и упал. С обрыва. Прямо на камни внизу. Чонгук не дышал, боясь пропустить хоть слово. — И я, честно говоря, — голос Тэхёна сорвался на шёпот, в нём впервые прозвучала давняя, незаживающая боль, — был бы очень рад, если бы я умер сразу. Сразу и без промедления. Но… я не умер. — Он закрыл глаза. — Я лежал там, на этих холодных камнях, весь переломанный, истекающий кровью, под не прекращающимся ни на секунду, ледяным дождём… очень, очень долго. Ох, Гуки, я помню эту боль… помню каждый перелом, каждый порез… как будто это было вчера, а не триста лет назад. Я лежал там, в глухом месте, где меня никто и никогда не нашёл бы… и я только и делал, что молился. Молился о том, чтобы мои мучения поскорее закончились. Чтобы это наконец прекратилось. Время, проведённое там… мне показалось вечностью. Адской, бесконечной вечностью. Он сглотнул, и это движение было таким человеческим, таким горьким. — В конце концов, силы оставили меня. Я просто… закрыл глаза. А когда открыл их… дождь всё так же лил. Но я уже не чувствовал холода. И не чувствовал боли. Вообще ничего. Я лежал под потоками воды… и оставался абсолютно сухим. — Он открыл глаза и посмотрел на свои руки, словно видя их такими, какими они были тогда. — А когда я попытался подняться… я увидел, как мои руки, моё тело… начинают становиться прозрачными. Светиться изнутри. И я… окончательно исчез. Спустя пару мгновений в моей голове как будто что-то… щёлкнуло. Взорвалось. И… понимание того, кто я теперь и что я должен делать, пришло само по себе. Я стал ангелом дождя. Стражем этой стихии. Наказанием или благословением — я до сих пор не знаю. Чонгук сидел в полной тишине, нарушаемой только мерным стуком капель. Он смотрел на Тэхёна, на его склонённую голову, и его собственное сердце сжималось от невыносимой жалости и боли за него. Он представил эту немыслимую агонию, это одиночество, этот ужас. — Прости, — наконец выдохнул он, и его голос дрогнул. — Мне так жаль… что тебе пришлось через это пройти. Я не хотел… не хотел заставлять тебя вспоминать об этом. Тэхён медленно поднял на него глаза. В них не было слёз. Но в них была такая бездонная, древняя печаль, что стало тяжело дышать. — Я помню об этом каждую секунду своего существования и без всяких напоминаний, — тихо ответил он. — Не нужно извиняться. Сейчас… сейчас, когда я с тобой, мне гораздо легче об этом думать. Но первые сто лет… первые сто лет я не мог смириться с этим. Не мог простить. Ни себя, ни судьбу, ни этот дождь… никого. — Ты даже не представляешь, как я рад, что ты сейчас здесь, со мной, Тэхён, — Чонгук не удержался и протянул руку, желая коснуться его, но остановился в сантиметре, боясь причинить боль. — Пусть даже так. Всего на секунду. Но ты здесь. Тэхён посмотрел на его руку, и тень печали на его лице немного рассеялась. Он улыбнулся. Слабо, но искренне. — Пойдём прогуляемся? — предложил он, меняя тему, и в его голосе снова появились лёгкие нотки. — Сегодня душно. А дождь будет тёплым. Чонгук с благодарностью ухватился за эту соломинку. — Конечно, пойдём. Они вышли на улицу. Чонгук шёл под накрапывающим дождём, подняв лицо к небу, и тихо, себе под нос, напевал какую-то весёлую песенку. Редкие прохожие, пробегая мимо под зонтами, лишь качали головами или усмехались, глядя на этого странного, не по погоде одетого, но абсолютно счастливого парня. Они шли, и город постепенно оставался позади. И вдруг Чонгуку, пойманному внезапным порывом, пришла в голову идея. — А пойдём к морю, Тэ? — предложил он, указывая рукой в сторону, откуда доносился едва уловимый солёный запах. — Посмотрим на него в такую погоду. Тэхён на мгновение замялся, но затем кивнул. — Пойдём. Но только посмотрим на него издалека и вернёмся. Обещай. — Обещаю, — легко согласился Чонгук, и они ускорили шаг. Когда они пришли на пустынный пляж, было уже совсем темно. Луна, полная и яркая, висела в небе, освещая всё вокруг волшебным серебристым светом. Глаза Тэхёна, казалось, вобрали в себя всё сияние ночных звёзд, а его улыбка в лунном свете была такой ослепительной, что затмевала само светило. Волны ласково накатывали на берег, их рокот сливался с шумом дождя в гипнотическую, умиротворяющую мелодию. И вдруг Чонгука, опьянённого красотой ночи и присутствием Тэхёна, охватила совершенно спонтанная, безумная идея. Без лишних раздумий он, наплевав на обещание, скинул сандалии и побежал к воде. — Гуки, нет! — крикнул ему вслед Тэхён, его голос прозвучал тревожно, почти испуганно. — Остановись! Вернись! Но Чонгук или не расслышал, или не захотел слышать. Он уже забежал по колено в тёплую ночную воду, смеясь и разбрызгивая её вокруг себя. — Не могу! — прокричал ему ангел, оставаясь на безопасном расстоянии от берега. Его форма колебалась, становилась более нестабильной. — Если я подойду ближе к морю, начнётся шторм! Во время дождя волны сходят с ума, и чем я ближе, тем они будут выше и опаснее! Они и так уже большие, не нужно заходить глубоко, вернись, пожалуйста, ко мне! Но Чонгук, опьянённый свободой и счастьем, услышал лишь половину его слов. Он обернулся, улыбнулся своей самой беззаботной улыбкой и, помахав рукой, нырнул в накатывающую волну. Тэхён с растущим ужасом наблюдал за ним издалека. Тот, казалось, беспечно резвился на волнах, как ребёнок. Но ангел видел то, чего не видел Чонгук. Как течение закручивает его, как волны становятся всё выше и сильнее из-за его, Тэхёна, близости. С замиранием сердца он следил за тёмной макушкой парня, то появляющейся, то исчезающей в чёрной воде, и с ужасом понял, что Чонгук катастрофически переоценил свои силы. В один момент несколько волн сошлись вместе, создав мощный обратный поток. Чонгука закрутило, потащило вглубь. Он беспомощно захлебнулся, пытаясь выплыть на поверхность, но новые волны накатывали одна за другой, не давая ему вдохнуть. Тэхён больше не мог стоять в стороне. С криком отчаяния он ринулся вперёд, к воде. Ему удалось, ценой невероятных усилий, на секунду пробиться сквозь собственную стихию, схватить Чонгука и вытащить его голову на поверхность. Чонгук отчаянно глотнул воздух, его глаза были полны ужаса. Но через секунду Тэхён исчез, растворился, и волна снова накрыла его с головой, утягивая на дно. Тэхён появлялся снова и снова, отчаянно борясь с яростью волн, которую он сам же и усиливал своим присутствием. Каждый раз он поднимал голову Чонгука над водой на ту одну, роковую секунду, чтобы тот мог глотнуть воздуха. Но этого было катастрофически мало. Шторм усиливался, дождь лил как из ведра, волны достигали уже чудовищной высоты. В конце концов, после того как ангел в очередной раз, ценой неимоверной боли, разбился о водяную стену и вернулся через секунду, он не нашёл Чона. — Чонгук! — закричал он, и его голос, полный отчаяния, тонул в оглушительном рёве шторма и раскатах грома. Небо разрывали сплошные молнии. — Чонгук!!! *** Пять дней. Пять долгих, бесконечных дней Тэхён не отходил от берега. Он сидел на мокром песке, не чувствуя времени, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей, разрывающей душу боли. Он оплакивал его. Он оплакивал Чонгука, своего единственного, своего самого прекрасного безумия, свою самую большую и самую короткую радость за триста лет одинокого существования. И всё это время не прекращался ливень. Не просто дождь, а сплошная стена воды, обрушившаяся на землю с неистовством его горя. Это был не благословенный дождь, несущий очищение, а карающий потоп. Реки вышли из берегов, подтапливая улицы и дома ближайших городов. Люди в страхе молились о прекращении непогоды, их мольбы доносились до него, как назойливый шум. — Простите, — беззвучно шептал он в ответ, слыша их отчаянные мысли. Его голос был пустым, лишённым всяких эмоций, кроме одной — вселенской тоски. — Я не могу… Я не могу остановиться. Он ушёл. Всё кончено. Его горе было настолько всепоглощающим, что он просто забыл, как быть ангелом. Он стал самой бурей, самым её сердцем, её болью. На шестую ночь море, вобравшее в себя всю его ярость и отчаяние, ответило ему тем же. На горизонте поднялась гигантская, чудовищная волна. Она была тёмной, как сама ночь, и увенчанной бледной, как одинокая луна, пеной. Тэхён даже не попытался уклониться. Он смотрел на её приближение с пустым, почти безразличным взглядом. Что ему теперь было бояться? Волна накрыла его с головой, поглотила, протащила по дну, перемешала с песком и ракушками. И когда она отхлынула, откатилась назад с глухим рокотом, Тэхён, отплёвываясь от солёной воды, с трудом поднялся на колени. И тогда он увидел. В нескольких шагах от него, на мокром песке, лежало тело. Полупрозрачное, едва видимое в ночи, словно сотканное из лунного света и морской пены. Но с каждой секундой его очертания становились всё более отчётливыми, плотными, реальными. Сердце Тэхёна, которое, казалось, навсегда остановилось, вдруг забилось с такой силой, что стало больно. Он замер, боясь дышать, боясь, что это мираж, порождение его больного, измученного сознания. — Гуки? — его голос прозвучал хрипло, несмело, едва слышно сквозь шум прибоя и всё ещё льющегося дождя. Тело на песке шевельнулось. С трудом, медленно, будто преодолевая огромную тяжесть, приподнялись веки. И Тэхён снова, после этих вечных пяти дней, утонул в его глазах. В этих бездонных, голубых, как самая глубокая лагуна, глазах, в которых теперь плескалось недоумение, удивление и что-то новое, что-то дикое и могучее. Тэхён не выдержал. Он не сдержался. Он разрыдался. Не тихо, не сдержанно, а в голос, как ребёнок, заливаясь слезами, которых у него не могло быть, но которые текли сейчас ручьями по его щекам, смешиваясь с дождевой водой. Его рыдания были такими отчаянными, такими полными облегчения, боли и любви, что дождь вокруг них стал лить ещё сильнее, превратившись в сплошную водяную стену. А Чонгук, лежа на песке, почувствовал странный прилив сил. Он поднял руку, посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло понимание. На море, в ответ на его внутренний порыв, начался новый шторм, ещё более мощный, но теперь он чувствовал его не как угрозу, а как часть себя. — Я… кажется, понимаю, что ты имел в виду, — его голос был тихим, хриплым, но твёрдым. Он говорил сквозь шум стихии, но каждое слово было отчётливо слышно. — Когда говорил о том взрыве в голове. Ощущении… осознания. — Он медленно сел, его движения были уже более уверенными. Он посмотрел на Тэхёна, на его слёзы, и его собственное сердце сжалось от боли. — Я стал… ангелом. Ангелом морских волн. Тэхён, всё ещё рыдая, поднял на него заплаканные глаза. В них читался шок, недоверие и крошечная, дрожащая надежда. — А что… такие бывают? — прошептал он, и его голос дрожал. — Теперь — да, — ответил Чонгук, и на его губах появилась слабая, но самая настоящая улыбка. Он медленно поднял палец, совсем как когда-то Тэхён, и жестом, полным новообретённой силы, указал на приближающуюся волну. — Смотри. Гигантская волна, послушная его воле, обрушилась на них, накрыла с головой. Но вместо того чтобы утащить в пучину, она просто окатила их мощным, но ласковым потоком, смывая с Тэхёна следы слёз, и забирая у Чонгука последние следы его человеческой жизни. Когда вода отступила, Тэхён, откашлявшись, первое, что сделал — пополз к нему, протягивая дрожащие руки. — Прости меня, Чонгук, — он умолял, его голос был разбитым, полным неизбывной вины. Он закрыл лицо руками, не в силах смотреть на него. — Прости… что не уберёг. Это я… это из-за меня… я не должен был… я… Чонгук не дал ему договорить. Он легко и уверенно поднялся, впитав в себя силу морских волн, и подошёл к нему. Его движения были теперь плавными, как течение воды. — Как ты это сделал? — удивлённо спросил он, проводя рукой по своим совершенно сухим волосам. На нём не было ни капли воды после того, как их окатило волной. Тэхён с трудом поднял на него глаза, полные слёз. — Ты теперь не человек, — грустно улыбнулся он, и в его улыбке была и боль, и облегчение. Он медленно, боясь испугать, протянул ему свою руку. — Вот… попробуй. Ангел морских волн — Чонгук — с лёгким трепетом посмотрел на его протянутую ладонь. Он боязно, медленно протянул в ответ свою. Их пальцы встретились. Это было не мимолётное прикосновение, не на одну секунду. Это было… обычно. Прочно. Реально. Кожа к коже. Тёплое и прохладное одновременно. И это было так… невероятно приятно. Так естественно. Чонгук выдохнул с облегчением, сцепил их пальцы в замок, а затем потянул его руку к себе и прижал его ладонь к своим губам. Он закрыл глаза, чувствуя эту прохладу, эту реальность. Прошла секунда, пять, десять… Он не исчезал. Он был здесь. По-настоящему. Чонгук лежал на песке, зажмурившись, и счастливо, по-детски улыбался, прижимая его руку к своему лицу. — Прости, что не послушал тебя тогда и полез в воду, — прошептал он спустя долгую минуту, открывая глаза. В них светились искреннее раскаяние и любовь. — Я не хотел причинять тебе боль. Не хотел быть причиной твоих слёз. Я… я не знаю, что теперь делать. Со мной. С этим. — Он жестом обозначил себя, свою новую сущность. Тэхён смотрел на него, и его сердце, наконец, начало успокаиваться. Он видел его смятение, но видел и силу, которая в нём теперь плескалась. — Ты привыкнешь, — тихо сказал он, и его голос снова приобрёл ту мягкость, которую так любил Чонгук. Он не убирал свою руку, купаясь в возможности просто держать её. — Ко всему можно привыкнуть. Рано или поздно. Но ты… — он сделал паузу, и его глаза наполнились безграничной нежностью, — ты теперь не одинок. Я помогу тебе. Я буду с тобой. Всё время. Иди ко мне. Чонгук посмотрел на него, и в его глазах исчезли последние тени страха. Он поднялся и потянулся к ангелу за такими нужными, такими долгожданными объятиями. Настоящими объятиями. Не на секунду. Навсегда. Они сидели на берегу, обнявшись, и постепенно успокаивали свои переполненные эмоции. Ливень над городом постепенно прекращался, стихал, превращаясь в мягкий, умиротворяющий дождик. Волны успокаивались, и шторм отступал, будто выполнив свою великую миссию. Жизнь в городе медленно, но верно возвращалась в своё русло. А над морем теперь царили два ангела, нашедших друг друга в вечности. Они встречались на берегу каждую ночь, привыкая к совместной вечности, к своему новому союзу. Дождя и моря. Они старались не вспоминать о грустных историях своей прошлой жизни, потому что теперь у них была вечность друг друга. И это было важнее всего. Зимой ангел дождя разбивался о морские волны, чтобы, отдохнув как следует в объятиях своего морского ангела, вернуться и снова радовать людей весенним дождём. Теперь у него был дом. Теперь у него была любовь. Теперь он был не один.