II. anemor

«Мы не страдаем от боли, мы страдаем от того, что не можем её почувствовать.» — Я проснулся от тяжелого, глухого стука за тонкой стеной — отчим, как обычно, поднялся раньше всех и сразу же чем-то загремел в большой комнате, резко прерывая утреннюю тишину квартиры. Я продолжал лежать неподвижно, просто смотрел в серый потолок и не думал ни о чём, лениво разглядывая кривую трещину, которая тянулась от патрона лампы к самому углу. Каждое пробуждение в последнее время ощущалось одинаково, принося с собой лишь необходимость возвращаться к вещам, которые мне совершенно не хотелось делать, пока весь мир вокруг казался застывшим и плоским. Я медленно перевернулся на бок, сел на скрипнувший край кровати и потянул домашнюю футболку через голову, даже не заботясь о том, чтобы делать это аккуратно. В тусклом свете, едва пробивавшемся сквозь зашторенное окно, на коже проступили фиолетовые и желтые ушибы, под которыми отчетливо угадывались бледные, почти белые пятна — следы от старых ударов, которые уже давно не болели, но так и не исчезли. Самый крупный синяк темнел справа на боку, оставшись со вчерашнего вечера, когда я проходил мимо отчима в коридоре, и он наотмашь ударил меня туда своим рабочим сапогом. Я прижал ладонь к потемневшей коже и медленно надавил пальцами прямо на ребро, чувствуя, как под рукой разливается тупой, глубокий жар. Боль ощущалась отчетливо, но где-то внутри должно было что-то отозваться на этот синяк, какая-то злость или обида, но не отозвалось. Натянув чистую черную футболку, чтобы скрыть эти пятна от матери, я поднялся с матраса и направился в ванную. Мои шаги гулко отдавались в пустом коридоре, разносясь по квартире, где никто не отзывался. Мимо настенного зеркала я прошёл с опущенной головой, даже не повернув лица в его сторону. В ванной я до упора открыл кран, подставив ладони под сильную струю ледяной воды, которая сразу же ударила по коже. Холод ощущался руками лишь как объективный физический факт, но он не вызывал внутри никакого дискомфорта или желания отдернуть пальцы. Я просто смотрел на свои сбитые костяшки на правой кисти и никак не мог вспомнить, было ли вообще больно, когда я их разбил — наверное, было, но я забыл. Память выдавала картинки неохотно, без каких-либо подробностей, да и разницы никакой не было, ведь все эти дни давно слились для меня в одну общую серую полосу, которую мне совсем не хотелось разглядывать. Вся жизнь за пределами этой комнаты превратилась в вялотекущий процесс, где события сменяли друг друга без моего участия. Я повернул вентиль, вытер ладони о старое застиранное полотенце и толкнул дверь ванной плечом, возвращаясь в спертый воздух квартиры, насквозь пропитавшийся застарелым табачным дымом и запахом пережаренного лука. На кухне мать стояла спиной ко мне у плиты и монотонно размешивала что-то в сковороде, даже не обернувшись на шаги, хотя ее плечи при моем появлении заметно напряглись. Отчим, развалившись на стуле, курил и стряхивал пепел в пустую консервную банку. Он мазнул по мне тяжелым взглядом, но промолчал, и я сел на самый край стула, подальше от него, стараясь занимать как можно меньше места. Перед лицом появилась тарелка с серой овсянкой, от которой шел слабый пар. Я взял ложку, зачеркнул, отправил в рот — вкуса не было, я жевал эту массу исключительно потому, что так надо. Желудок принимал ее неохотно, а где-то на уровне груди стоял неподвижный сухой ком, который мешал нормально дышать. Отчим громко прихлебнул чай из кружки, этот звук отчетливо зазвенел в тишине, нарушая монотонное шуршание материнской лопатки по сковороде. — Чо зыришь? — буркнул он, заметив, что мой взгляд застыл на его руке с зажатой сигаретой. Я не ответил, потому что мне было абсолютно плевать на его возможную вспышку агрессии. Опустив глаза, я сделал еще одну попытку проглотить кашу, но горло пережало, и я отложил ложку в сторону — больше в меня не лезло. Отчим хмыкнул, затушил окурок о дно банки и поднялся, задев плечом край стола так, что кухонные приборы жалобно звякнули. Он тяжело пошагал в большую комнату, и вскоре оттуда донесся громкий звук работающего телевизора. Мать наконец повернулась и посмотрела на мою тарелку. Она молча забрала её и высыпала кашу в мусорку, даже не взглянув в мою сторону. Было ощущение, что я снова стал для неё абсолютно невидимым объектом в этой комнате. Любые слова между нами давно потеряли значение, поэтому я молча поднял с пола рюкзак и перекинул лямку через левое плечо, поморщившись от того, как плотная ткань надавила на свежий ушиб, отозвавшись тупым жаром. Замок входной двери поддался с привычным металлическим щелчком. Я вышел на лестничную клетку, где в лицо сразу ударил холодный воздух подъезда. Я сделал шаг, потом второй, и каждое это движение давалось с огромным трудом — не потому что сильно болело ребро, а просто ноги физически не хотели нести меня туда, где ничего не ждет. Впереди была долгая дорога до школы через серые дворы. На улице встретило серое небо и холодный, порывистый ветер, который сразу же забрался под куртку. Но я не почувствовал этого, потому что перестал замечать температуру воздуха еще несколько месяцев назад. На автобусной остановке у дома на лавке лежала забытая кем-то раскрытая книга, страницы которой лениво шевелил ветер, но я прошел мимо, даже не притормозив. Я шел, глядя под ноги и обходя трещины в асфальте. Делал я это не потому, что боялся споткнуться. Просто так было намного легче двигаться — не нужно было каждую секунду думать, куда ставить ноги. Мысли в голове либо полностью отсутствовали, либо проносились слишком быстро, вообще не задерживаясь в памяти. Иногда я ловил себя на том, что подолгу смотрю в одну точку перед собой, и внезапно осознавал, что незаметно для себя прошел целый квартал. Весь маленький город вокруг превратился в размытое, блеклое пятно, в котором я не различал лиц прохожих и не слышал резких звуков сигналящих машин. Мое тело двигалось по направлению к школе потому, что так надо. Если бы я не пришел, из администрации сразу позвонили бы матери. Она потом сидела бы на кухне и смотрела на меня своими уставшими глазами, а мне от этого взгляда становилось не по себе. Я абсолютно не хотел, чтобы она смотрела. Когда на меня смотрят, я чувствую себя слишком существующим, а я не хочу существовать. Мне хотелось, чтобы меня никто и никогда не замечал. Просто быть абсолютно невидимым. Я переставлял ноги одну за другой, пока впереди не показались серые бетонные стены здания. Я остановился на мгновение у ворот и посмотрел на него. Школа была местом, где меня никто не трогал, потому что все вокруг банально боялись. Это было пространство, где я привык бить первым, не дожидаясь чужого удара. Одноклассники думали, что я злой, но на самом деле я всего лишь устал от этого липкого ожидания в коридорах. В моих действиях не было злости или желания калечить других, просто так оказалось гораздо проще. Я сделал шаг вперед и переступил порог. В нос сразу ударил душный запах дешёвого освежителя и столовой — запах клетки, в которую я сам себя загнал. Я вошел внутрь, чувствуя, как тишина внутри меня становилась всё плотнее. Зайдя в школьный коридор, меня сразу окутал привычный гул голосов. Я не вслушивался в чужие разговоры — они оставались белым шумом, который всегда сопровождал меня в этом здании. Дойдя до своего шкафчика, я открыл дверцу и принялся перекладывать книги, даже не глядя на обложки. Пальцы двигались сами, механически, выполняя действие, заученное до автоматизма за сотни дней. Где-то неподалеку слышался чужой смех. Я не оборачивался, потому что мне было всё равно, кто там находится и что именно показалось им смешным. Я достал нужную тетрадь и закрыл шкафчик. В этот момент рядом кто-то остановился. Я поднял глаза и увидел перед собой высокого, широкоплечего старшеклассника с наглой улыбкой. За его спиной стояли двое приятелей, они переглядывались между собой и ухмылялись. Я не знал этого парня — я впринципе никогда не запоминал чужих лиц. Он сделал шаг вперед, полностью загораживая мне проход в коридор. — Ты на мои кроссы наступил. Чё ты там топчешься? — грубо бросил он. Я смотрел на него и молчал. Я не помнил, чтобы наступал на чьи-то кроссы. Спорить или оправдываться перед ним не хотелось, на это не было сил. Я ждал, когда он договорит и уйдет. Он не ушел, коротко толкнув меня ладонью в плечо, проверяя реакцию. — Чё, оглох? Ответа не последовало, потому что мне было нечего ему сказать. — Ты чё вообще за фрукт? — старшеклассник толкнул снова, уже гораздо сильнее, так что мне пришлось сделать шаг назад, чтобы удержать равновесие. — Немой или чё? Я продолжал смотреть на него. Мой взгляд оставался ровным и безучастным, и я отчетливо видел, как эта реакция начинает его бесить. Он злился от моего молчания, его лицо заметно покраснело. Парень резко подался вперед и схватил меня за грудки, с силой сминая плотную ткань черной толстовки в своем кулаке. — Ты извинишься, понял?! — прикрикнул он мне в лицо. Я перевел взгляд на его руку, державшую мою одежду, а затем снова посмотрел ему в глаза. Где-то внутри сейчас должно было вспыхнуть хоть какое-то чувство — страх, ответная злость или желание защитить себя. Но я ощущал только частый пульс в висках и привычный холод в груди. Моё тело сработало само, без участия мыслей. С силой перехватив его запястье, выворачивая руку вбок, я коротко, без замаха ударил его кулаком прямо в челюсть. Кулак встретил челюсть с глухим, влажным звуком. Старшеклассник мотнул головой, устоял и сразу же с размаху ответил мне широким ударом слева. Удар жестко прилетел мне в скулу, отчего рот наполнился соленым вкусом. Меня отшатнуло к шкафчикам. Он сразу же полез вперед и ударил в живот, попав точно по вчерашнему следу от сапога. От попадание в ребра синяк отчима вспыхнул такой болью, что я перестал дышать на секунду, но даже не поморщился. Перехватив следующее движение, пропустив кулак над плечом, я наотмашь вбил свой локоть ему под дых, а затем добавил жесткий, прямой удар правой рукой снизу вверх, точно в переносицу. Вот теперь он упал. Глухой, тяжелый стук его головы об пол отчетливо прозвучал в коридоре. Парень остался лежать на спине, закрыв лицо руками. Кто-то из стоящих рядом девчонок испуганно охнул. Сбоку послышался знакомый щелчок камеры — кто-то из учеников уже снимал происходящее на телефон. Я чувствовал запах пота и крови, но это было всего лишь ещё одним ощущением. Кто-то из свидетелей отвернулся, некоторые смотрели с ужасом, но мне было всё равно. Я сделал один короткий шаг вперед, наступил подошвой кеда на его чистый белый кроссовок, оставив грязный след, и негромко сказал в наступившую тишину: — Теперь наступил. Старшеклассник сквозь стон только сильнее сжал пальцы на сломанном носу. Я остался стоять над ним и посмотрел на свою правую руку. На костяшках пальцев выступили красные капли. Я смотрел на кровь как на чужую вещь — без интереса, без желания стереть. Я ведь не злился на этого человека. Я даже не хотел его бить. Я просто сделал это, потому что мышцы приняли решение за меня. В голове крутилась одна мысль: «Я не злился. Я просто… сделал это». Я знал, что это повторится, потому что я не умел по-другому. К нам уже бежали учителя со стороны лестницы. Кто-то из взрослых громко кричал, чьи-то руки грубо ухватили меня за плечи, пытаясь оттащить назад. Я не сопротивлялся и никак не реагировал на их толчки, продолжая смотреть на свои окровавленные пальцы и не понимая, почему это произошло. Я действительно не мог этого объяснить. Тишина в груди стала тяжелее, и какая-то часть меня уже знала, что сейчас меня поведут в кабинет к завучу. Там снова спросят о причинах, а я в очередной раз отвечу «я не знаю», и это будет абсолютной правдой. Я шел по коридору, пока чьи-то чужие ладони грубо сжимали мои плечи и толкали вперед, к кабинету. Я смотрел в пол, разглядывая потертый линолеум, но внезапно сзади донесся громкий смех и какой-то странный, глухой звук. Кто-то упал. Я поднял глаза и успел заметить лишь мелькание чужой школьной формы у шкафчиков. Парень стоял на коленях, рядом валялся его рюкзак, а правая нога была подвернута вовнутрь. Неестественно, совсем не так, как падают обычные люди. Кто-то в толпе продолжал смеяться. Парень медленно поднимался, опираясь ладонью о стену, но я не успел толком рассмотреть его лицо — меня уже силой толкали дальше, по направлению к лестнице. В памяти отпечаталось только это странное, угловатое движение, и в голове на секунду мелькнула мысль: «У него нога не слушается». И тут же пропала, потому что мне было всё равно. Меня затолкнули в кабинет завуча. Тяжелая дверь закрылась с глухим стуком, мгновенно отсекая весь гул коридора. Внутри пахло старой бумагой и дешёвым растворимым кофе. За столом сидела женщина лет пятидесяти с усталым лицом и острыми, цепкими глазами. Она сразу уставилась на мои разбитые, окровавленные костяшки, затем на лицо и, наконец, в мои глаза. Я стоял посреди комнаты и молчал. — Ты понимаешь, что на этот раз тебя точно исключат? — её голос прозвучал резко и громко. — Ты зачем это сделал?! Я смотрел на неё. Я знал, что от меня ждут слов, но не мог их дать. Не чувствовалось ни страха перед отчислением, ни вины за содеянное. В груди было абсолютно ровно. — Не знаю, — ответил я. Она мгновенно взорвалась. Я слышал её голос, но слова не доходили до меня, превращаясь в сплошной, навязчивый шум. Она кричала про сломанную переносицу и про медпункт, а я опустил взгляд на свои костяшки, разглядывая запёкшуюся кровь, которая уже темнела. Завуч замолчала, выжидающе глядя на меня. Она ждала, что я начну злорадствовать, злиться или просить прощения. Но у меня не было ответов. — Я не знаю, — повторил я. Женщина застыла. Она долго всматривалась в моё лицо. Кажется, она видела, что я не пытаюсь врать или выкручиваться — я просто констатировал факт, который сам не был способен осмыслить. В её глазах на смену злости пришла какая-то растерянность. Она медленно покачала головой и тяжело выдохнула. — Иди. Но это последний раз. Если подобное повторится — вылетишь из школы в тот же день. Она была права в том, что это не должно повториться, но я всё равно не знал, как ей это объяснить. Я коротко кивнул, развернулся и вышел на волю. Она закрылась за мной с тем же звуком, и я снова остался один. В коридоре по-прежнему было шумно. Я сжимал пальцы, засохшая кровь трескалась, стягивая кожу. Я сказал ей правду. Но от этой правды не стало ни легче, ни понятнее. Я понимал, что это не последний раз. После кабинета завуча я вернулся в класс, когда урок уже вовсю шел. Я молча прошел на свое место у самого окна — это было единственное положение, позволявшее смотреть наружу и не видеть людей вокруг. Учитель у доски что-то рассказывал, монотонно чертя мелком по доске, но я не слышал его голоса, фиксируя взглядом то, как шевелятся его губы. Мои глаза были прикованы к стеклу, за которым качались от ветра голые ветки деревьев на фоне серого, тяжелого неба. Я не ел с самого утра, но не чувствовал голода, в голове вообще не задерживались мысли. Я просто сидел и существовал, как предмет мебели, который оставили в этом кабинете, но который не имел к нему никакого отношения. Окружающие меня одноклассники казались какими-то размытыми, чужими тенями. Время тянулось мучительно долго, застревая на каждой цифре циферблата. Весь этот учебный день я просто пересиживал на одном месте, монотонно считая царапины на деревянной парте и дожидаясь, пока стрелка сделает очередной круг. В памяти не осталось ни одного слова преподавателей. Когда финальный звонок наконец прорезал тишину кабинета, класс мгновенно зашумел. Я не стал вскакивать, как остальные. Дождался, пока суета уляжется и кабинет почти опустеет. Мои пальцы двигались медленно, без всякой спешки. Я взял со стола тетрадь, забросил её на дно рюкзака, а затем долго пытался застегнуть заевшую молнию. Металл поддавался неохотно, пришлось дернуть замок дважды, прежде чем зубцы сошлись. Перекинув лямку через левое плечо, я вышел на крыльцо и покинул школьный двор. Дорога до обрыва далась тяжелее обычного. Удар старшеклассника в живот пришелся точно по вчерашнему следу от сапога отчима, и теперь при каждом глубоком вдохе ребра отзывались тупым, ноющим жаром. Но я упрямо шел вперед, прочь от жилых кварталов. Я выбрался на знакомую грунтовую тропинку, которая круто уходила вверх по склону холма. Вокруг наконец-то воцарилась полная, глухая тишина, нарушаемая только шуршанием сухой травы под моими подошвами. Подъем требовал усилий, дыхание становилось тяжелым, а разбитая скула неприятно горела и пульсировала от порывов ветра. Я поднялся на вершину и подошел ближе к старой деревянной лавке, но замер на месте. Она была занята. Кто-то сидел на моем месте. Я не двигался и не говорил ни слова, просто стоял чуть поодаль и рассматривал его со спины. У этого парня были слишком худые плечи. Он сидел странно, сильно ссутулившись, упершись локтями в колени, как будто его тело весило слишком много для него самого, и неподвижно смотрел вниз, на раскинувшийся под холмом серый город. Я не хотел подходить ближе, потому что это моё место. Но уходить тоже не собирался — мне некуда было идти, а здесь хотя бы был ветер. Я просто сделал несколько шагов в сторону, опустился прямо на сухую траву у края холма, подальше от него, и застыл. Пальцы коснулись жестких, колких стеблей под ладонями. Я не понимал, почему не ушел сразу. Я сидел в этой траве, смотрел перед собой на далекий горизонт и чувствовал только ветер и эту тишину, которая внутри меня становилась ещё плотнее. Я даже не повернул головы, чтобы получше разглядеть своего соседа. Я просто сидел и ждал. Чего именно — я не знал. Просто ждал.