Попроси

Когда родители накричали за то, что плакал, упав на детской площадке, Минхо понял, что плакать — плохо, и с тех пор делал это только ночью, заглушая всхлипы в подушке. Когда в первом классе его толкнули просто за то, что рюкзак был голубого цвета, а учительница лишь отвела взгляд, Ли осознал, что никому нет дела до чужой слабости. Когда на школьном выпускном Минхо застал своего тогдашнего парня целующимся с другим, то решил, что больше никогда не доверит кому-либо своё израненное сердце. Так и было долгое время. В университете Ли отшивал действительно многих: игнорировал ухаживания, не принимал подарки, отказывался от свиданий. Он был чуть ли не самым красивым парнем потока, и очень многие находили в себе смелость подойти — однако, всегда безуспешно. Минхо бросал на них одинаковые холодные взгляды сквозь лёгкий прищур, отвечал что-то короткое, сухое, и уходил прочь по коридору, прихлебывая излюбленный американо. Со временем слухи о красивом, но ледяном парне разлетелись по всему университету. С проблемами Ли тоже справлялся сам: никогда не просил друзей — Хан и Феликс были правда милыми и надёжными, но парень не хотел взваливать на них свои трудности — вообще не просил помощи у кого-либо. Он сам разбирал сложные задачи по алгебре, сам разучивал движения для нового танца в студии, куда записался в начале года, сам носил тяжёлые коробки, когда переезжал с общежития на квартиру, которую снял, сам подрабатывая в магазинчике недалеко от здания университета. Минхо делал сам действительно много вещей: готовил, предпочитая домашнюю еду покупным рамёнам, разбирался как платить счёта за квартиру — интернет правда очень помог, разъяснив каждую строчку квитанции — добирался до университета и обратно, потому что общежитие и его квартира находились в разных сторонах, и с друзьями ему было не по пути. В жизни Ли уже давно главное место занимало слово «сам» — сам схожу, сам сделаю, сам разберусь. А потом появился Чан. Они встретились в кофейне рядом с университетом: Минхо покупал привычный холодный американо, и, ожидая свой заказ, краем уха услышал, как какой-то парень диктует бариста свой: латте на банановом молоке с клубничным сиропом, взбитыми сливками и посыпкой из колотого арахиса и тёртого шоколада. Ли незаметно скривился, на секунду поднял на этого ненормального человека глаза, приметив на щеках ямочки от улыбки и довольно большой нос, а потом уткнулся обратно в телефон, благополучно забывая об этом. До момента, пока это «кофейное извращение» не оказалось пролито на его новый пиджак. — О боже, я так сожалею… — тараторит парень виновато, хватая с ближайшего столика салфетки, выглядя действительно паникующим — я такой неуклюжий, не смотрел куда иду, простите, пожалуйста… — Ничего, бывает — лишь отзывается Ли, брезгливо стирая с себя сладкую жижу — я тоже должен был быть внимательнее. В нос ударяет сладкий запах клубники, смешанный с немного терпким ароматом чужого парфюма. Минхо неосознанно вдыхает этот запах полной грудью. — Я оплачу химчистку — говорит парень уверенно, явно не принимая возражений — ещё раз простите, мне так жаль… Ли бормочет что-то в ответ, принимая из чужих рук салфетки, и пытается хоть немного просушить тёмные пятна, что быстро расползаются по одежде. Сливки жидкой массой растекаются по пиджаку и майке под ним, немного капая на джинсы и пол, и парень быстро понимает, что одежда безнадежно испорчена — придется ехать домой, чтобы переодеться. Раздражение подкатывает к горлу, и желание высказать незнакому абсолютно всё про его неуклюжесть разбивается о чужой виноватый взгляд и немного смущённую улыбку, от которой на щеках снова появляются ямочки. — Меня Чан зовут — тихо говорит парень, не отрывая взгляд от чужого лица — а тебя? — Минхо. Бан и правда оплачивает химчистку. Как и ужин на первом свидании, но Ли, несмотря на протесты, всё равно потом скидывает ему свою половину. Потому что «сам». С Чаном всё кажется легче и не таким тусклым. Он приходит в гости и болтает без умолку, пока Минхо привычно готовит еду. Он ждёт Ли на пороге университета, в котором, как оказалось, тоже учится, и провожает до дома, потому что живёт неделеко и им в одну сторону. Он составляет компанию в походе за продуктами по выходным, приносит закуски к фильму, зовёт к себе в гости, когда не слишком занят написанием очередной песни. Он подсаживается за их столик в столовой, а Феликс и Джисон действительно хорошо принимают его. Он ловит Минхо в коридорах во время перемен, чтобы просто увидеть, перекинуться парой слов и снова улыбнуться, показав ямочки. В какой-то момент Ли кажется, что Бан окружает его собой: он там и тут — в сообщении, что всплывает на экране телефона с утра, в купленном перед парами кофе, в подаренном маленьком брелоке в виде белого кота, который Минхо носит на ключах. Чан становится неотъемлемой частью жизни Минхо как-то слишком быстро, незаметно, но необратимо. И Ли это действительно нравится. Только это не значит, что парень забывает про своё любимое, выточенное на корке головы слово. Потому что когда Бан предлагает помочь с разбором сложной темы по черчению, Минхо отказывается и сам сидит над этим до трёх часов ночи, чтобы в итоге забить, уйти спать, а на следующий день получить двойку. Когда Чан ненастойчиво спрашивает не нужна ли младшему помощь в готовке или уборке квартиры, тот всегда отрицательно качает головой, переводя тему. Если он вызывается подвести до дома в те дни, по которым у Ли поздно заканчиваются уроки танцев в студии, тот только фыркает, привычно говоря что-то о том, что не беспомощный, и сам вызвает себе такси или плетётся до ближайшей остановки. И в какой-то момент Чан отступает. Постепенно складывая каждый ответ Минхо в невидимый пазл, он быстро понимает, что здесь что-то не так. Не потому, что Ли отказывает ему в каких-то мелочах, вроде несения его сумки до дома или покупки еды в столовой. Младший наотрез отказывается от, казалось бы, логичных вещей, которые намного бы облегчали ему жизнь, если бы с ними не пришлось справляться самому. И в этом не было следов гордости или чрезмерной самодостаточности, потому что Минхо хоть и ведёт себя порой немного самоуверенно, но завышенным эго точно не обладает. Это была привычка. Бан понял это как щелчок, как нечто очевидное и очень болезненное, когда Ли в очередной раз тащил три тяжёлых пакета, наполненных продуктами и бытовой химией. Он не просил помощи, не просил открыть ему двери или сделать хоть что-то, чтобы облегчить положение. Он просто шёл: молча, иногда тихо шипя, когда ручки оставляли на ладонях красные полосы, и открывал двери плечами и локтями, умудрившись из кармана достать ключи. Это была привычка, выработанная годами попыток справляться со всем самому. И Чан молча принял её, незаметно начав вносить изменения. Он придерживал младшему двери: просто так, даже если тот ничего не нёс и мог открыть их сам. Он клал в сумку Ли злаковые батончики, которые тот очень любил — незаметно, но регулярно, чтобы это вошло в их новую привычку. Бан начал помогать во время готовки — не мешаться под ногами, не заставлять Минхо давать ему какие-то задания, не предлагать помощь — он молча делал маленькие вещи, которые не имели особого веса, но влияли на итоговый результат: выкинул очистки овощей со столешницы, помыл нож после резки лука, подвинул ближе розовую соль, которую обычно использует младший, достал нужную крышку для кастрюли. Для Чана всё это были сущие мелочи, которые он делал просто потому, что любил Минхо. Но для Ли всё это казалось чем-то намного бо́льшим, потому что Бан никогда не влезал слишком настойчиво. Он не брал обязанности — он подстраивался, влезал в них. Тихо и аккуратно, ненавязчиво, но показывая, что рядом: встречал младшего с вечерних занятий по танцам — не на машине, пешком — чтобы после дойти вместе до остановки, расправлял тёплый плед, когда Минхо засыпал за просмотром фильма, напоминал о том, что нужно купить в магазине, потому что знал холодильник и шкафчики кухни Ли так же хорошо, как он сам. Когда младшему было сложно, не важно почему: плохой день, нерешённая задача, разбитая тарелка, Чан тихо подходил к нему со спины, прижимаясь грудью вплотную, устраивал подбородок на плече и шептал едва слышное, неизменное: — Если нужна помощь — попроси. Минхо никогда не просил, но был благодарен за попытку. Так они и жили: Ли хранил каменную стену привычной самостоятельности, ощущая, как с каждым днём она становится всё тоньше и тоньше, а Бан умело разбирал её по кирпичикам, при этом делая это руками, а не бульдозером. Всё окончательно решается в обычный вторник, когда Чан несколько часов не может дописаться до младшего. Минхо обычно телефон с собой носит, тем более, если дома, потому что тот всегда стоит на вибрации, и необходимо держать его рядом, чтобы услышать звонок. Последнее сообщение висит непрочитанным — оно отправленно почти час назад, а до него было ещё около десятка, первое из которых доставленно четыре часа назад, когда Ли, по времени должен был выйти из университета. У Бана сегодня пары заканчиваются позже на пару часов, поэтому они не смогли пойти домой вместе, но договорились встретиться вечером, ближе к семи, чтобы поужинать и посмотреть кино. Так и не получив ответа, Чан, словно предчувствуя что-то нехорошее, отпрашивается с последней пары за полчаса до её окончания, и почти бежит к дому Минхо, на ходу набирая его номер. Ли не отвечает. Ни первый раз, ни второй. Бан достаёт ключи, будучи почти возле подъезда, и на пятый этаж по лестнице почти залетает, потому что не хватает терпения дождаться лифт. В квартире Минхо тихо. Не слышно шума телевизора или шагов, не гудит плита и молчит чайник. Бан спешно оглядывает прихожую, замечая кроссовки младшего прямо на коврике под ногами, и разувается сам, проходя вглубь. Тишина кажется оглушающей, словно прячет в себе что-то страшное, тревожное, и Чан от волнения, что клубится в груди, закусывает губу, слыша неожиданный скрип половиц под ногой. А потом он замечает полоску тёплого света, что идёт из ванной, немного выглядывая в коридор из-за прикрытой двери, и направляется туда, хватаясь за ручку немного дрожащими пальцами, чтобы медленно потянуть на себя. Внутри что-то очень сильно болит и обрывается. То, как сейчас выглядит Минхо, немного ужасает: разбитая губа, что всё ещё немного кровоточит, синяк на левой скуле, порванная толстовка, которую уже вряд-ли можно зашить — оторвана часть рукава. Его глаза похожи на кукольные — опухшие, стеклянные, выражающие лишь глубокую пустоту без чего осмысленного, смотрящие прямо перед собой на холодную стену кафеля. Ли сидит, поджав колени к груди и обхватив их руками, словно хочет стать ещё меньше, чем кажется сейчас: его волосы похожи на беспорядок, на щеках блестят дорожки от слёз, а рядом с ногой лежит телефон, поблёскивая разбитым экраном. Всё это похоже на картинку из фильма ужасов, который они смотрели на прошлой неделе. Чан тихо выдыхает, застывая в дверях, и даже подойти боится, настолько младший выглядит опустошённым и усталым. А ещё, по правде говоря, Бан просто не знает, как тот себя поведёт: Минхо никогда не плакал при нём, никогда не проявлял слабость, и сейчас, когда старший увидел его таким, неизвестно, какой будет реакция. Ведь Ли мог написать ему, рассказать о произошедшем — в конце концов, у него есть ноутбук, если телефон действительно не работает. Он мог позвать его прийти сейчас, мог попросить быть рядом, но предпочёл игнорировать, сидя на холодном полу ванной и снова переживая всё в одиночку. Осознание этого ощущается ещё более болезненным, нежели видеть Минхо таким. — Мин… — шёпотом зовёт Чан, но его голос в этой оглушающей тишине всё равно кажется слишком громким. Минхо мелко вздрагивает, переводя на него взгляд, в котором читается так много всего, что Бан готов захлебнуться. Но Чан не бросается к нему, не зажимает в объятиях, не заваливает вопросами, даже не подходит ближе. Он просто скользит взглядом по чужому лицу, цепляясь за любимую маленькую родинку на крыле носа, замечает слёзы, что всё ещё блестят в глазах крупными каплями, однако даже они не могут спрятать всё те чувства, что плещутся на дне немного расширенных зрачков. — Если нужна помощь — попроси — напоминает Чан тихо, необычайно спокойно, смотря прямо в чужие глаза. Минхо не двигается, ничего не отвечает, но старший видит, как едва заметно дрогают его зрачки. — Я принесу лёд — говорит он, чуть поджимая губы — надо приложить, чтобы не было отёка. Чан разворачивается к двери молча и с болью в сердце, потому что это действительно единственное, что он может сделать сейчас. Ли не умеет принимать помощь, не умеет выглядеть слабым в чужих глазах, а старший правда не хочет терять его из-за того, что нарушил границы, созданные в чужой голове. Пока Минхо запирает себя в этих стенах нездоровой самодостаточности, пока не может принимать помощь, не пытаясь отплатить за неё в ответ, Бан не может себе позволить насильно заставлять его, и то мелкое, что он действительно может себе позволить — это просто принести лёд. Чан делает всего шаг к двери, как вдруг его лодыжку обхватывают чужие пальцы, своим холодом пуская по коже мурашки даже через ткань носка. — Нет, пожалуйста… Минхо выглядит жалко. Создаётся ощущение, что он что-то вымаливает у старшего, настолько двусмысленно выглядит эта картина: побитый, заплаканный Ли, который судорожно хватает возвышающегося над ним спокойного Бана. Но старшему правда сложно сохранять это спокойствие — хочется броситься навстречу, прижать к себе крепко, собрать губами слёзы с щёк и наконец утешить. Однако, Чан просто стоит — не наклоняется ближе, не прикасается к растрёпанным волосами — он просто смотрит на чужое опухшее лицо, будто в замедленной съёмке видя, как с грохотом разрушается чужая, годами выстроенная стена. Минхо ломается за считанные секунды, которым предшествовали месяцы маленьких попыток. — Помоги мне… — сухими губами шепчет Ли, ледяными пальцами отчаянно цепляясь за край футболки старшего — прошу, помоги мне… Чану этого достаточно. Он опускается на пол так быстро, что колени больно стукаются о пол, и прижимает Ли к себе, заключая в крепкие объятия. Минхо всё ещё трясётся — то ли от холода, то ли от эмоций — и взрывается новым потоком слёз сразу же, как оказывается в чужих руках. Бан зарывает пальцы в его волосы, ощущая, как намокает футболка на плече, и просто держит младшего вот так: ни гладит, ни треплет по голове — просто держит, крепко и надёжно — пока тот разваливается окончательно. — Всё хорошо, Мин… Всё в порядке, маленький — шепчет едва слышно, даже не уверенный, что Ли его слышит — т-ш-ш, теперь всё хорошо. Хён рядом, я держу тебя, отпусти это… Минхо цепляется за него так, словно тонет — словно Бан последнее, что может его спасти. Его трясёт так, как никогда — крупно, болезненно, до звонкого стука зубов — голова разрывается от боли, лицо кривится, отзываясь дискомфортом в скуле, а разбитая губа отдаётся металлом на языке, стоит лишь провести по ней самым кончиком. Ему одновременно холодно и жарко, больно и очень хорошо от того, что чужие руки сжимают так крепко, хоть немного заземляя. Всё вокруг вдруг сужается до них двоих — разбитого, раскрошенного на маленькие кусочки Минхо и Чана, который одним своим присутствием собирает его заново. — Они… они ждали… Сказали, что я мерзкий, что на самом деле шлюха, просто корчу из себя недоступного… — воет Ли в чужое плечо, запинаясь от громких всхлипов — что ты со мной только из-за того… что трахнуть хочешь… Ну я и… ударил… А… а они… Толпой… — Т-ш-ш, дыши, маленький, дыши глубже — отзывается Бан тихо, медленно водя ладонью по чужой дрожащей спине — дыши со мной, Минхо, давай. И Минхо дышит. Рвано, несмело, словно захлебываясь сначала, но дышит. Давится всхлипами, новыми позывами, слезами солёными, но дышит, цепляясь за чужие плечи мертвой хваткой. От Чана приятно пахнет парфюмом — тем самым, с их первой встречи — и Ли вдыхает этот запах полной грудью, как тогда, после медленно, будто нехотя, выдыхая. Ладони Бана греют его лопатки, водят по спине медленно, но так приятно, и парень постепенно обмякает в чужих руках, прижимаясь вплотную к тёплому телу. — Я люблю тебя, Минхо — шепчет Чан мягко, прижимаясь губами к чужому виску — есть так много причин, по которым я каждый день чувствую это, но самая главная — потому что это ты. Весь ты, целиком и полностью. — Я же… я так долго тебя не подпускал… — скулит Ли в чужую шею, не в силах оторваться. — Я знал, что на это есть причины. Ты не говорил о них, и я принимал это как должное, потому что уважаю тебя. Но сейчас, прямо сейчас, я благодарен, что ты позволил мне быть рядом. Это действительно всё, что мне нужно. Минхо сглатывает вязкую слюну, крепче обвивая ногами чужой торс. Он правда впервые ощущает себя настолько легко. — Т-ш-ш, всё хорошо, теперь всё хорошо, маленький — с нежностью шепчет Бан, чуть ероша чужие волосы на затылке — я тебя не отпущу, я буду рядом, слышишь? Всегда, если тебе тяжело, Мин. Без осуждений, без вопросов, без боли. Только попроси. — Даже не спросишь почему я так вёл себя? — Для меня это не важно. У тебя были причины, и этого достаточно. Если захочешь поделиться — я выслушаю. Если нет — не буду давить. Ли только тихо кивает, срываясь на очередной всхлип. Ощущение того, как медленно уходит привычная боль, кажется самым приятным. Они сидят так до момента, пока младший не перестает дрожать и всхлипывать. Слёзы стихают, делая кожу лица неприятно стянутой, и только после этого Минхо находит силы на то, чтобы чуть отстраниться, заглядывая в чужие глаза. Чан смотрит на него с неприкрытой нежностью и лёгкой тревогой, с искренней благодарностью и неизменной, почти благоговенной любовью. Ли в его взгляде тает, тонет невозвратно и совсем тихо выдыхает, ощущая мягкие губы, что касаются его собственных — совсем невесомо, но очень тепло. Они прижимаются лбами, прикрывая глаза — доверительно и честно, вверяя друг другу всё, что находится в сердце и душе. Это действительно самое ценное, что может быть. Чан всё же прикладывает лёд к чужой опухшей скуле и губе. Правда для этого им приходится переместиться, ведь Минхо отказывается отпускать старшего от себя даже на минутку — Бан просто подхватывает его на руки, крепко — надёжно — прижимая к себе, и несёт до самой кухни, усаживая на край столешницы. Даже пока он делает компресс, используя лёд и чистое полотенце, Ли обнимает его всеми конечностями, что, вообще-то, не очень удобно, но никто не жалуется. Лечение занимает от силы десять минут — было бы быстрее, если бы Минхо не был настолько капризным, требуя поцелуи каждый раз, когда щипит. Чан, конечно же, целует, осторожно прижимаясь губами к опухшей скуле и губе, а потом снова прикладывает лёд, следуя чередованию. Потом они идут в душ: Бан помогает младшему снять одежду, замечая на его теле ещё несколько синяков и ссадин, каждой из которых касается губами под струями тёплой воды. Он сам выкидывает порванную толстовку Ли, проверяет его телефон, который оказывается рабочим и требует лишь замены стекла. Потом он сам моет младшему спутанные волосы, осторожно распутывая их пальцами, сам вытирает его, закутывая в махровое полотенце, сушит голову и несёт в спальню, укладывая на кровать. Там Чан мажет каждый след на теле Минхо кремом, едва касаясь кожи кончиками пальцев, а потом целует его лицо, шею, губы немного, чтобы не сильно давить на рану, и снова прижимает к себе, окутывая родным теплом и мягкостью одеяла. Этим вечером Минхо сам не делает вообще ничего. И если честно… — Мне нравится это… — шепчет Ли едва слышно, расслабленно выдыхает в чужую голую грудь. Они с Чаном полностью обнажены под одеялом, но никого это не смущает. — Что именно? — мягко интересуется Бан, лениво поглаживая его волосы. — Твоя забота. И что ты нашёл меня. — Я не мог не найти. — Обычно это так больно. Переживать всё самому, прятать слёзы. — Больше можешь не прятать — тихо обещает Чан, прижимаясь губами к чужой макушке — я всегда здесь. Всегда для тебя. Просто попроси, Мин, и я буду рядом. — Спасибо, Чан-а… Я правда постараюсь. Бан прячет маленькую улыбку в его волосах. Завтра он узнает у Ли кто именно обидел его, а потом поговорит с ними так, что те больше никогда не полезут. Завтра он оставит младшего выздоравливать дома, лично сообщив его декану, что тот заболел. А потом, вернувшись с университета, устроит потрясающее свидание с домашней пастой, хорошим фильмом и множеством поцелуев. Завтра Бан, подливая Минхо его любимый апельсиновый сок, предложит переехать к нему и начать жить вместе. Завтра Минхо увидит на костяшках своего парня небольшие ссадины, точно зная, откуда они появились. Завтра он впервые позволит Бану полностью оплатить их ужин, однако откажется от помощи в развешивании одежды после стирки, потому что ну… не всё же сразу. Завтра Ли согласится переехать к Чану, и даже позволит ему позже помочь с упаковкой вещей и переноской коробок. Потому что помощь Чана — не одолжение. Она искренняя, тёплая и важная. Но всё это завтра. А сегодня, лёжа в крепких объятиях старшего, Минхо чувствует, как внутри медленно начинает возвышаться новая, более надёжная стена, под названием «Вместе».