Глава 7. Сотканное с ошибкой

Первым в мерцающем, строптивом серебряном столбе света появляется Небесный Пастух Тянь-му, слишком яркий, слишком живой для тишины поднебесных сводов. Он так торопился, что опередил старшего брата. Его широкие рукава движутся с раздражённой резкостью, будто он спорит даже с воздухом, если тот вдруг решает чудить. Следом появляется Небесный Ткач Тянь-чжи, его златоцветное сияние спокойное, отдающее благоуханием шафрана. Ханьфу на нём вышит тонкой нитью, ткань переливается плавно, словно помнит дозволенное ей прикосновение солнца, не смея его забыть. Лицо его слишком красиво, чтобы показываться смертным, от одного взгляда на него можно потерять весь ум. И последний — Речная Звезда Хэ-син. Он ступает мягко, стараясь не нарушить пространства. Белое на нём не ослепляет, переливается, как лунный свет в воде, вышитые на платье сороки выглядят словно живые и вот-вот взлетят. Он выглядит скромнее братьев, но любой взгляд неизбежно возвращается к нему, ведь тот выделяется невинной, хрупкой красотой, с пригожестью, в которой есть что-то непозволительное для того, кто не является ребёнком.       Несдержанный Тянь-му не ждёт остальных, взмахивая отороченными жемчугом рукавами, поправляет широкий пояс и прочищает горло в попытке привлечь к себе внимание возмутительной пары, в глазах его плавится серебро, голос срывается на вопль:       — Лазурный Дракон и Чёрная Черепаха! Что вы себе позволяете? Ваша пошлость колет мне глаза, бесстыжие!       В касании губ божества и смертного нет места лишней развязности, в нём лишь тоска ожидания и тихая радость встречи. Поцелуй продолжается, словно бы влюблённые не замечают ни чужого божественного появления, ни «дельных» замечаний. В нетерпении, Тянь-му притопывает расшитыми драгоценностями парчовыми сапожками.       — Вы закончили? — звучит он предупреждающе, почти гневно. И щурит глаза, шепча себе под нос сердито: «Да сколько можно-то?»       — Нет, — летит ему тихим дерзким ответом.       Уши Смотрителя краснеют, из них словно бы сейчас повалит пар, а серебро в глазах чернеет, делая их похожими на ягоды спелой смородины, которые так любят клевать сороки; эти глаза, кажется, норовят выкатиться из орбит. Только тогда Сюань-у и Цин-лун разрывают единение губ. Не по желанию — по капризной прихоти троицы, которой следует смотреть за течением Реки, а они, развратники, нашли картину интереснее…       Их губы отрываются друг от друга медленно, слишком медленно. В этой медлительности нет страха перед Смотрителями, только упрямое нежелание отпускать. Тэхён уже лишён силы, а Юнги потерять её не боится. Он боится потерять только Тэхёна, но будет держать его крепко, никто не отнимет.       Они разъединяют губы, но не сердца.       — Теперь закончили, — ставит в известность Тэхён, и Тянь-му давится целым ворохом язвительности, когда старший его осаживает:       — Тише, младший брат, — голос Тянь-чжи ложится ровно, как гладь воды после шторма. Тянь-му дёргается, но замолкает. — Так воспоминания вернулись к тебе, Лазурный Дракон? Как же так вышло, Хэ-син?       Хранитель памяти Хэ-син чуть склоняет голову, будто признаёт, но не вину, а факт, перед которым оказался бессилен.       — Видимо, я не очень хорошо их спрятал, — складывает он руки на груди.       — Видимо, ты проигнорировал свои обязанности, — ворчит в его сторону Тянь-му. — Потому что велено было их стереть, а не прятать. — И раздражительность из-за пренебрежения к поручению снова не даёт Небесному Пастуху стоять спокойно. Они вступают в привычную перепалку.       Тянь-чжи ведёт беседу сам.       — Так ты вспомнил, и всё равно сделал тот же выбор. — Он не повышает голос. Он никогда этого не делает.       Тэхён кивает и подкрепляет словом:       — Да.       — Тогда зачем ты пришёл сюда? Зачем пришёл к нам?       — Если бы я пришёл к вам вновь, то только чтобы снова просить разрешения быть рядом с ним. Но я не приходил к вам, я пришёл за воспоминаниями. Я пришёл не просить, — очень просто объясняет Тэхён. Его руку сжимает в своей Юнги, это придаёт ему сил. — Это вы пришли к нам и побеспокоили наш первый поцелуй.       Тянь-му давится кашлем от несусветной наглости, как если бы только что оскорбили его уши. Тянь-чжи смотрит так, словно видит перед собой другого Цин-луна, не того, которого судили три года назад. Этот всё так же влюблён, всё так же стоит на своём, но больше не тушуется, не считает, что должен спрашивать других, как правильно.       — Ты нарушил течение, Цин-лун, вмешался в давно сотканную судьбу! — выпаливает Тянь-му, ему ответы ставшего смертным бога не нравятся. — И смеешь просить нас о снисхождении? Это не будет справедливо по отношению к тем, кто принимал свою судьбу безропотно.       — Безропотность оставьте себе. Я о своей любви молчать не намерен. — Тэхён чувствует сместившуюся ему на плечо ладонь Юнги, это безмолвная благодарность и принятие. — Любовь — это не нарушение.       — И только поэтому ты поставил своё желание выше мира? — ядовито выплёвывает Тянь-му ему в лицо, в глазах его чернеет холодное серебро.       Тэхён молчит. Потому что поставил. Потому что ради Юнги поставит снова.       — Это я, — произносит вдруг Юнги, вклиниваясь стремительным порывом. — Это я поставил своё молчание и свою любовь выше мира, — кается он с исступлением. — Цин-лун приходил ко мне каждый год. А я не понимал, почему моё сердце тянется к нему, ждёт. Это я слепо не замечал ни своих чувств, ни его. Я был слеп. И в этой слепоте я позволил ему стоять перед вами одному. Это я виноват в том, что он вынужден был просить вас о снисхождении к нам. Иначе я сам бы просил сплести наши судьбы. Но видя вас сейчас, понимаю, что это было бы бесполезно. И всё же, Лазурный Дракон не виноват.       — Юнги, — давится родным именем Тэхён. Юнги сжимает его руку сильнее, Тэхён кладёт свою ладонь поверх.       — Замолчите оба, — вспыльчиво приказывает Тянь-му. От его голоса лепестки будто срываются сильнее. — Вы оба виноваты, оба и наказаны.       — Вы наказали нас, чтобы сохранить порядок. Но порядок всё равно оказался нарушен. А пострадали те, кто не был причастен и вовсе. Так это в вашем понимании и есть справедливость? — не терпит его выпады Тэхён. Он смотрит прямо на Смотрителей. Лицо Тянь-му становится смурнее. Тэхён не щадит: — Весна перестала приходить. Лето и осень сидят как на цепи, не могут одарить смертных своими дарами, урожай погиб, а нового и нет. Зима задержалась. Реки замёрзли, нет и улова. В лесах нет добычи, нечего собрать, один лишь ветер. Смертные голодают и умирают. И так день за днём. Могила за могилой, — продолжает Тэхён, он насмотрелся на это сполна. — Бесконечные насыпи из земли и камней, ведь у семей ни сил нет, ни возможности уважить ушедших надгробиями.       Тянь-чжи молчит. Конечно, он знал, что так и будет. Он видел, что весна не возвращается, ведь Страж наказан. Видел, как гаснут смертные жизни, как землю всё выше засыпает снегом. Но это казалось достойной ценой наказания. Ведь Небесная Река знает, куда ей течь, но впервые Тянь-чжи допускает мысль, что течение её было нарушено не чужим своеволием…       — Мир смертных ждёт погибель, — звучит оглушающе. — Разве это и есть гармония, которую вы обязались хранить?       Тэхён замолкает, и никто не может возразить ему. Молчание под сенью цветущего мэйхуа ложится на плечи тяжёлым грузом и лежит несколько долгих мгновений.       — Я лишил его воспоминаний собственными руками, — нарушает тишину Хэ-син. Он смотрит на Тэхёна с раскаянием. — Сохранил лишь кроху, спрятал глубоко. Но даже без памяти он искал весну. Даже без памяти он искал Сюань-у. — Хэ-син переводит взгляд на остальных. — Это чувство пережило бессмертие. Пережило наказание. Пережило забвение…       — Что ты хочешь сказать этим? — не дрогнет голос Тянь-чжи. Он уже знает, но Хэ-син озвучивает:       — Может быть… это мы ошиблись?       Тяжёлый взгляд Тянь-чжи скользит по дереву, которое не должно было цвести, но смотрит он глубже — словно впервые сверяет сотканную нить с тем, что происходит перед его глазами. Таков был порядок: каждый из Четырёх Небесных Стражей влачит своё одинокое существование. Он не нарушался испокон веков, но сердца Лазурного Дракона и Чёрной Черепахи притянулись друг к другу вопреки всему, что написано, вопреки тому, что Смотрители читали в течении Небесной Реки, вопреки всем запретам и всем «никогда». И чем дольше Небесный Ткач смотрит на цветущую среди снега сливу, тем отчётливее понимает: их взаимное притяжение не нарушало смены сезонов, нарушило его решение это притяжение оборвать — течение нарушила не любовь. Любовь прожила бы свою судьбу, как проживали её весна и зима тысячи лет. Нарушить её пытался он сам. И сделал ошибку.       Небесный Ткач молчит.       Погружённый в размышления о том, что слова Цин-луна тоже справедливы, теряет запал к спорам даже Тянь-му, только ворчит себе под нос:       — Старый ты дурак, Джин, пропустил петельку.       — Замолчи, Чонгук, не в этом дело, — тихо шикает на него Хэ-син, защищая старшего и улыбаясь ему с печалью.       — Чимин, прошу, — ложится на узкое плечо его широкая ладонь, Тянь-чжи прикрывает глаза.       Смотрители замолкают и переглядываются. Возможно, они продолжают разговор безмолвно, но Тэхён, которого Юнги держит крепко и отказывается отпускать, не боится их решения. Он уже пережил одно наказание, переживёт и остальные. Лишь бы с Юнги. Даже если их разделят, два сердца найдут дорогу друг к другу. Снова.       И будут находить вновь.       — Это действительно всем нам стало уроком, — заключает Тянь-чжи, припоминая слова среднего брата. — Но мы не можем вернуть Лазурного Дракона. Его силы больше нет в этом мире.       — Есть, — выступает вперёд Чёрная Черепаха. Короткое слово ложится между ними тяжело. Даже дух ветра перестаёт тревожить цветущие ветви. — Часть его бессмертной сущности бога была сохранена.       Брови Тянь-чжи летят вверх, впервые на его лице появляется удивление, а Тянь-му и вовсе распахивает рот, словно простачок из деревни. Хэ-син прижимает ладони ко рту — он сохранил воспоминания Цин-луна, а кто-то другой сохранил силу. Значит, он оказался не единственным, кто ослушался. Он обязательно узнает, кто это сделал, обязательно найдёт того, кто не сумел исполнить приговор до конца.       — И всё равно, — совладав с удивлением, стоит на своём Тянь-чжи. — У нас нет силы, способной повернуть всё вспять.       — Вам и не придётся ничего делать. Я сам всё исправлю, — заверяет их Сюань-у. — У меня есть то, что поможет её восстановить.       У Тэхёна перехватывает дыхание — чёрная жемчужина… Чжэнь-жу…       — Вы не можете, но я могу, — упрямо говорит Юнги, делая шаг вперёд. Величие Чёрной Черепахи чувствуется даже на расстоянии.       — Погоди, — выдыхает Тянь-чжи. — Ты готов лишиться жемчужины бессмертия ради другого? Нет другой такой ни в этом мире, ни в других.       — Зачем мне смерть или бессмертие, если в них не будет Тэхёна?       Не Лазурного Дракона Цин-луна, не Стража Востока и не бога весны. Тэхёна. Это признание заставляет Небесного Ткача отступить.       Юнги разворачивается, чтобы встать прямо перед Тэхёном и спрашивает:       — Ты хочешь остаться смертным или вернуть свои силу? — Юнги догадывается, какой тот даст ответ, но не лишает себя удовольствия услышать его.       — Одной смертной жизни на двоих нам будет мало, — не думает и секунды Тэхён.       И тогда Юнги протягивает ему Чжэнь-жу. Обеими руками. Как если бы вынул сердце из груди и отдал себя полностью. Он знает, сохранённая добротой Чжу-цюэ часть бессмертной души откликнется на зов Чжэнь-жу, и теперь, когда воспоминания к нему вернулись, препятствий не осталось.       Хэ-син, в платине волос которого застряла пара лепестков, снова ахает. Ради такой любви он и протягивает мосты, соединяя влюблённых. Ради такой любви он идёт на ухищрения и врёт братьям, что лишил наказанного воспоминаний.       — Но ведь её нельзя трогать никому, кроме тебя! — удивляется Тэхён, он смертный, и помнит, как Юнги всегда прятал её от него. Его пальцы зависают в воздухе.       — Только потому, что в ней заключена часть моей энергии, моей души. Но она и так вся для тебя. Поэтому бери, — настаивает Юнги.       — Но вдруг… вдруг моё тело не справится с этой… энергией?       А как справиться с душой бога, даже с небольшой его крупицей, когда сам он так велик и необъятен? Тэхён не знает. Знает Юнги.       — Тэхён, твоё тело было создано для того, чтобы впустить в себя силу бога. Конечно, оно справится. — Юнги действительно знает, о чём говорит. — Оно выдержит даже небо.              Смотрители не вмешиваются. Они переглядываются и исчезают так же бесшумно, как появились, оставляя после себя одно лишь сияние. Вместе с этим неуловимым сиянием гора погружается в первозданную тишину, словно делает последний вдох перед тем, как начать просыпаться.       Небо начинает покрываться сеткой золочёных трещин — солнце становится настойчивее, пробиваясь лучами к земле.       Лазурная гора Циншань готовится признать возвращение своего хранителя.              Лепестки всё летят и летят, и опускаются на плечи Юнги и Тэхёна как благословение их любви. Тянь-чжи не сказал этого, но Юнги знает — Небесный Ткач уже распускает старую нить. В этот раз она будет соткана без ошибки.       Аромат Мэйхуа обволакивает их — как надежда и как исполненное обещание. Свидетелей того, что далее происходит под сенью цветущего дерева, нет. Только лепестки. А они умеют хранить как воспоминания, так и молчание.