Пролог

Чонгук сидел в кабинете мистера Кана на двадцать четвёртом этаже крупного бизнес центра в самом центре города. За окном серое утро размазывалось по стеклу влажной дымкой, и весь город казался акварельным наброском, который кто-то забыл закончить:  размытые очертания зданий, бледные силуэты, ни одного яркого пятна.             Перед ним на столе лежали бумаги, обычные листы, скрепленные в углу, с ровными строчками текста, который он знал наизусть. Он смотрел на них уже несколько минут, но рука не поднималась. Ручка, которую он держал, была тяжелее, чем обычно. Холодный лакированный металл, от которого пальцы слегка немели, и Чонгук вдруг подумал о том, сколько такие ручки могут стоить. Целое состояние, наверное. Тэхён всегда предпочитал именно такие: вещи, которые подчёркивают статус.             Мистер Кан только что зачитал документ вслух в последний раз, скорее из вежливости, чем из необходимости. Его ровный голос, без единой эмоции, перечислял пункты, которые они и так уже обсуждали раз пять, и по телефону, и на прошлых встречах. Параграф пятый, пункт третий: отказ от претензий, добровольное согласие. Чонгук знал всё это  уже почти наизусть, потому что сам пришёл к этому решению. Сам, без чужого давления, без уговоров, один.             И странное дело: ещё полчаса назад, когда он шёл по коридору двадцать четвёртого этажа, он был абсолютно уверен в своём решении. Он даже не сомневался. Он сжал челюсти, сжал кулаки в карманах кардигана и повторял про себя: это правильно, это единственный выход. Он действительно так думал, а теперь бумаги лежали перед ним, и он просто сидел и смотрел на них, а рука застыла над строчкой для подписи, будто перестав слушаться. Он смотрел на чистую строку в нижней части листа, и она казалась огромной пропастью.             В кабинете было тихо, только гул кондиционера и где-то в приёмной приглушённые голоса секретарши и ассистентки. Мистер Кан сидел напротив, сложив руки на столе, и не торопил. Он вообще казался воплощением терпения, но Чонгук кожей  чувствовал его вежливый, выжидающий взгляд. Пожилой мужчина явно видел это уже сотни раз и знал, что в последний момент всегда наступает пауза, когда человек перестаёт быть уверенным и начинает искать пути назад.             Мистер Кан вежливо кашлянул.             — Может быть, что-то не понятно, мистер Ким, вас что-то смущает? — спросил он тихо. — Или что-то нужно исправить в документе? Мы можем внести изменения.             Голос вывел Чонгука из оцепенения. Он моргнул, встряхнул головой, словно просыпаясь, и посмотрел на бумаги снова, на ручку, снова на бумаги. Буквы расплывались, хотя он не пил и не спал уже вторые сутки, просто устал, просто вымотался, просто хотел, чтобы это всё закончилось. Он уже не мог смотреть на эти строчки. «Так правильно. Ты принял решение, — повторил он себе в который раз. — Ты обдумал всё... Ты не можешь продолжать так… Это конец».             Он наклонился над столом. Ручка заскрипела по белой бумаге, и он вывел своё имя — с наклоном, с изящной закорючкой, как его учили в художественной школе. Ким Чонгук. А потом на секунду замер, и вдруг, сам не зная почему, вспомнил, как раньше подписывался по-другому. Чон Чонгук. Он привык к фамилии Ким так сильно, что почти забыл, каково это — выводить Чон, а не Ким. Но  именно сейчас, в эту секунду, он почему-то вспомнил. Странно, рука дрогнула на последней букве.             Он закончил, отодвинул бумаги от себя резко, словно они обжигали пальцы. Словно если он задержится ещё на секунду, он передумает. И это будет катастрофа или спасение, Чонгук не  хотел думать, что именно. Кисть дрогнула, и он сжал руку в кулак, пряча её под столом. Мистер Кан тут же взял документы, пробежал пальцами по страницам, проверяя подписи, удовлетворенно кивнул, сложил листы в папку и поднял глаза.             — Всё верно, — сказал он. — Вы поступили правильно, мистер Ким. Раз решение принято, не стоит сомневаться, это только отнимает силы. Мы встретимся снова через пару недель, когда всё будет завершено. Я свяжусь с вами.             Чонгук машинально кивнул и поднялся. Ноги стали ватными, и он на секунду испугался, что не сможет удержать равновесие. Мужчина коротко поклонился, откинув вьющуюся чёлку, упавшую на лицо и вышел из кабинета, ничего не сказав, слова застревали в горле. Шаги по мягкому ковру казались глухими, нереальными. Он просто закрыл дверь и оказался в коридоре.             За панорамным окном коридора рядом с приёмной всё тот же серый утренний Сеул. Чонгук прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Воздух ушёл из лёгких, и он не мог вздохнуть, он ожидал, что станет легче. Он шёл к этому решению долгими месяцами, убеждал себя, что это правильно, готовился, повторял, что это единственный выход. Он думал, что когда поставит подпись, камень упадёт с души. Но камень, превратившись в бетонную плиту, стал тяжелее. Он придавил Чонгука к земле, и тот просто стоял и не мог дышать. Он стоял так, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Он даже не всхлипывал — просто стоял и смотрел в никуда, а слёзы катились по его лицу и падали на дорогую одежду, оставляя тёмные пятна. «Это конец, — думал он. — Это действительно конец».             Он не знал, сколько прошло времени, не чувствуя ничего, кроме этой странной тяжести и пустоты. Мужчина вытер лицо рукавом, сделал глубокий вдох и пошёл к лифту. Шаги были тяжёлыми, ноги не слушались, он нажал кнопку, дождался, пока двери откроются, зашёл внутрь и нажал на первый этаж. Лифт начал спускаться, и Чонгук смотрел на отражение в зеркальных стенах. На человека, который только что поставил подпись, который выглядел как незнакомец. Он не узнавал себя, не знал, кто он теперь. Просто человеком в лифте, который спускался вниз, в этот серый утренний город, и не знал, что делать дальше. ****             Вечер опустился на Каннам незаметно, как всегда  через подсвеченные окна соседних башен и монотонный гул машин где-то внизу, на уровне двадцати этажей. Чонгук вернулся от мистера Кана и  несколько часов сидел в гостиной, смотря в одну точку, не в силах заставить себя заняться чем-то, что отвлекло бы его от мыслей. Руки безжизненно лежали на коленях, и он снова и снова прокручивал в голове тот момент в кабинете: как ручка скрипела по бумаге, как он вывел своё имя, как на душе стало тяжелее. Он до сих пор не был уверен, правильно ли поступил, но пути назад уже не было.             Он не заметил, как пролетело время. Тэхён был в своём кабинете — закрылся там сразу после того, как вернулся из офиса, и, судя по приглушённому голосу, который иногда доносился из-за двери, разговаривал по телефону. Чонгук не прислушивался. Он просто сидел и ждал, когда наступит вечер, когда можно будет лечь спать и хотя бы на несколько часов перестать чувствовать эту странную смесь пустоты и тяжести.             Внезапно в прихожей раздался настойчивый, требовательный звонок, разрывая тишину. Не домофон, а именно звонок входной двери, который означал, что кто-то уже прошёл через систему безопасности и стоит прямо за дверью их квартиры. Чонгук поднял голову, нахмурился, он никого не ждал. Тэхён не появился и, судя по тому, что из кабинета не доносилось никаких звуков,  не собирался прерывать своих дел, ради неожиданного гостя. Звонок продолжал звучать, раздражая  слух,             Чонгук поднялся с дивана, чувствуя, как затекли ноги от долгого сидения, и пошёл к входной двери. Он открыл её, и не успел даже произнести ни слова, как его сгрёбли в медвежьи объятия, сжали так, что хрустнули позвонки, и в уши ворвался голос, который он узнал мгновенно. Джин всегда звонил так, будто за дверью горело всё, что он любил, и каждая секунда промедления стоила ему нервной клетки.             — А вот и я! — прокричал Джин, вваливаясь в прихожую с пакетом в руках и с такой энергией, будто за ним гналась стая обезумевших фанатов. — Я  не стал предупреждать, звонить, чтобы вы не придумали оправданий или не слиняли куда-нибудь, решил, что вы от меня не спрячетесь!             Чонгук попытался высвободиться из объятий, но Джин держал крепко. Он пах дорогим парфюмом, свежестью, и может быть, особенной энергетикой, которая всегда исходила от Джина, когда он был в хорошем настроении. Это был неповторимый запах родного человека, знакомого ещё со студенческих времён, когда жизнь была проще и вся вмещалась в прокуренную общагу и ночные прогулки по городу.             — Джинни, — выдавил из себя Чонгук, когда его наконец отпустили. — Ты… как ты…             — Как я прошёл? — Джин рассмеялся, снимая кроссовки и ставя их на коврик. — Ты, что забыл, что я звезда. Охранник внизу оказался моим поклонником. Я только сказал, что иду к друзьям с сюрпризом, а он уже открывал дверь и улыбался во все тридцать два. Даже автограф попросил, пока я ждал лифт, — он хлопнул Чонгука по плечу. — Вы же знаете, слава имеет свои преимущества.             Он прошёл в гостиную, оглядываясь по сторонам, и присвистнул. Чонгук закрыл за ним дверь и прошёл следом.             — Господи, у вас тут как в склепе, — Джин сдвинул брови, качая головой. — Тишина, мрак, хоть свечи зажигай, как на кладбище. Я полгода не был, а вы будто законсервировались. Вы что, в трауре?             Чонгук улыбнулся, и улыбка вышла почти настоящей. Джин всегда умел заполнять собой пространство, делать его живым, громким, вытаскивать на поверхность то, что пряталось глубоко внутри, даже когда Чонгук сам не знал, что там лежит. И даже когда у Чонгука не было сил на улыбку, Джин умудрялся её вытащить.             — Ну, привет, — сказал Чонгук, и теперь его улыбка была чуть более искренней. — Мы не ждали тебя.             — А я люблю сюрпризы! — Джин развернулся на пятках, оглядывая гостиную. — Вы же знаете, я без предупреждения. Иначе вы бы прибрались и стало бы слишком идеально, а я люблю вас настоящих. — Он подошёл ближе, заглянул в глаза Чонгуку. — Ты какой-то бледный, Чонгук. Не высыпаешься? Рисуешь много? Или плохо ешь? Или всё вместе?             Чонгук открыл рот, чтобы ответить, пытаясь придумать нейтральный ответ, но не успел. Дверь кабинета хлопнула, и через несколько секунд в гостиную вошёл Тэхён, немного бледный, с тенью под глазами, которую не мог скрыть даже полумрак гостиной. Впервые за весь день Чонгук увидел его не со спины, не сквозь приоткрытую дверь кабинета. Тэхён вежливо улыбнулся гостю, но Чонгук заметил, что его улыбка не задержалась надолго.             — Джин, — сказал Тэхён почти тепло. — Ты мог бы предупреждать о том, что приедешь, хотя бы за час. Я бы освободил время.             — А зачем? Вы что не рады мне? — Джин подошёл к нему, обнял, хлопнул по спине. — Вы оба выглядите так, будто на вас могильную плиту уронили. Что случилось? У вас проблемы какие-то?             Чонгук ощутил внутренний укол. Он посмотрел на Тэхёна, ища в его лице хоть какую-то реакцию. Тэхён стоял, слегка улыбаясь, но Чонгук знавший его лучше, чем кто-либо другой, заметил, что он старался скрыть эмоции.             — Давно не виделись, — произнёс Тэхён, уходя от прямого ответа и хитро переводя тему. — Ты как? Съёмки закончил?             Вопрос попал в цель. Джин, как всегда, с готовностью ухватился за возможность поговорить о себе. Он любил свою работу, не ради славы, а по-настоящему, до дрожи в голосе, когда рассказывал о новых проектах, о сложных сценах, о том, как выматывают съёмки и как он мечтает об отпуске. Тэхён знал эту его страсть и умело использовал.             Они устроились на большом диване, который занимал почти половину их просторной гостиной. Чонгук смотрел, как Джин оживляется, как жестикулирует, как его глаза загораются при упоминании нового режиссёра или необычной роли. Разговор легко потек сам собой, привычно, по накатанной колее, которую Тэхён так ловко проложил. Джин рассказывал о проектах, о том, как устал, о том, как хочет в отпуск. Чонгук слушал, иногда вставляя короткие фразы, но мысли его были не такими радужными. Он видел перед собой Джина, всё такого же живого, такого же яркого, каким он был в их студенческие годы, и думал о том, как сильно изменилась его собственная жизнь. Десять лет назад они были молоды, безумны, влюблены. Теперь они сидели в этой идеальной гостиной и улыбались, и никто из них не говорил правды.             — Ах да, совсем забыл! — Джин вдруг хлопнул себя по лбу, прерывая рассказ о своём новом режиссёре. — Я же привёз вам пиво. Хорошее, крафтовое, из той пивоварни, про которую я рассказывал, стоит попробовать. Чонгук, будь другом, принеси из коридора, я оставил там пакет.             Чонгук прошёл в прихожую, нашёл сумку Джина. Внутри несколько тяжёлых тёмных бутылок с этикетками, на которых красовались витиеватые буквы. Он взял их и пошёл на кухню. Там он не задумываясь прихватил с полки три пивных бокала, потому что Тэхён не любил пить из горлышка бутылки, не любил, когда пена попадает на руки, не любил это ощущение, которое казалось ему неаккуратным. Чонгук помнил, как в первые годы их брака Тэхён всегда просил: «Можно мне бокал?». Чонгук привык наливать пиво в бокалы, разливая ровно, с лёгким наклоном, чтобы пена не выходила за край. Он делал это машинально, не думая, просто потому что за десять лет это стало привычно. Он вернулся в гостиную с бутылками и бокалами, поставил всё на стеклянный столик.             — О, даже бокалы! — удивился Джин. — Ты всё такой же предусмотрительный.             Чонгук улыбнулся, ничего не ответив. Он открыл бутылку и аккуратно разлил пиво по бокалам,  сначала Тэхёну, потом Джину, потом себе.             — За встречу! — провозгласил Джин, поднимая свой бокал. — За то, что мы всё ещё вместе, несмотря на наши… сложные жизни!             Чонгук поднял бокал, чокнулся, сделал глоток. Тэхён тоже выпил. Они сидели втроём, и это было странно похоже на старые времена, когда они собирались в маленькой комнатке общаги Чонгука, болтали до утра, пили дешёвое пиво, и смеялись, и никто не думал о будущем, потому что будущее казалось бесконечным.             Воспоминания лились рекой, как будто их прорвало. Говорили о прошлом: вечеринках, которые длились до рассвета, глупых розыгрышах. Джин рассказывал смешные истории со своих первых съёмок, вспоминал их студенческие годы, их походы в ночные клубы, их громкие вечеринки и пьяные признания. Он говорил легко, с улыбкой, словно всё это случилось вчера. Тэхён тоже расслабился, он вышел из своего кабинета больше часа назад, и впервые за последние несколько недель, не торопился туда вернуться. Джин рассказывал, жестикулируя, и Чонгук смеялся по-настоящему, чувствуя, как в груди отпускает напряжение сегодняшнего дня.             Тэхён сидел рядом, так близко, и Чонгук вдруг заметил, что он улыбался искренне, он не видел  такую улыбку так давно, что почти забыл, как она выглядит. И в этот момент, при свете торшера, с бокалом в руке, смеющийся над очередной историей Джина, Тэхён казался Чонгуку всё тем же студентом последнего курса, с мягкими чертами лица, с той лёгкостью, которая притягивала к нему людей. Тем парнем, в которого Чонгук был влюблён по уши и не решался признаться целых полгода, потому что думал, что такие люди, как Тэхён, не могут любить не слишком талантливых начинающих художников. И поверил лишь когда Тэхён сам признался ему в любви: романтично, со свечами, на крыше их общей общаги, глядя на ночной город.             Они говорили о прошлом, о том, какими они были, как они верили, что дружба длится вечно, а любовь не умирает. Чонгук смотрел на Джина, потом на Тэхёна, и в какой-то момент ему показалось, что всё может быть как раньше. Что ещё можно вернуть ту лёгкость, которую они потеряли.             Почти в конце вечера Джин поставил бокал на стол и посмотрел на них с хитрым, загадочным видом.             — Кстати, — сказал он с театральной торжественностью. — Я тут вспомнил кое-что. Вы, может быть, и забыли, но я не мог такое забыть.             Чонгук нахмурился, Тэхён тоже поднял бровь.             — Через  пару недель у вас годовщина, — сказал Джин, глядя на них с улыбкой. — Десять лет, если я правильно считаю. И не говорите, что забыли, потому что я это помню, я был там, я видел всё, никогда не встречал больше такой огромной любви, что у вас двоих.             Джин  откинулся на спинку дивана, явно готовясь к долгому рассказу. Чонгук замер, ладонь на бутылке перестала чувствовать холод стекла.             — Я же был у вас шафером, — продолжал Джин. — И я никогда не забуду, как Тэхён стоял у алтаря в своём кремовом костюме и ждал, весь трясся от волнения. Всё просил меня сходить проверить как там Чонгук, не передумал ли он. А ты, Чонгук, стоял в это время перед зеркалом и ревел, а я вытирал тебе лицо салфетками, потому что тушь растеклась за минуту до выхода. А потом я пошёл к Тэхёну, чтобы сказать, что всё готово, и увидел, как он смотрит на проход, и у него самого глаза были мокрые, хотя он пытался притворяться, что просто соринка попала.             Тэхён сжал челюсть, словно от удара. Чонгук увидел, как напряглись желваки на его лице, как пальцы на колене сжались в кулак и тут же разжались. Он смотрел в одну точку на столе, не поднимая глаз, и его лицо было каменным. Но Чонгук знал, что он тоже чувствует эту боль, хотя и не показывает её. Чонгук сглотнул, ему казалось, что он слышит собственное сердце, оно билось гулко и тяжело. Слёзы подступали к глазам, но он не дал им пролиться,  просто сжал зубы и сглотнул ещё раз, стараясь сохранить лицо. Воспоминания о том дне замелькали в голове: о белом костюме, о дрожащих руках, о том, как он шёл к алтарю и видел Тэхёна, стоящего в свете свечей, и думал, что сердце сейчас разорвётся от счастья.             — А потом ты появился, Чонгук, — продолжал Джин, не замечая, что его друзья затихли. — Ты шёл по проходу в своём ослепительно белом костюме, и ты был так красив, что я сам чуть не заплакал. Тэхён увидел тебя, и у него просто… слёзы потекли, да он говорить не мог ещё минут пять. А когда ты подошёл, и он прошептал тебе что-то, и вы оба плакали, и все вокруг плакали, и это было самое красивое, что я видел в своей жизни.             Чонгук почувствовал, как внутри всё сжалось, ведь он помнил этот день, словно это было вчера, а не десять лет назад. Помнил, как стоял перед алтарём, как его руки дрожали, как он боялся, что ошибётся, что скажет не те слова, что Тэхён передумает. Он помнил, как Джин сказал ему тогда, вытирая слёзы: "Ты справишься, он тебя любит больше жизни, он никогда не передумает". Помнил, как он вышел весь в белом, как ангел. Помнил, как Тэхён посмотрел на него и заплакал. Помнил, как они стояли друг напротив друга и смеялись и плакали одновременно.             — Этот день невозможно забыть, — сказал Джин мягче. — Я смотрел на вас и думал: "Вот оно, настоящее счастье. Они нашли его". И я хочу, чтобы вы знали — я до сих пор так думаю, вы созданы друг для друга.             Чонгук с трудом выдавил из себя улыбку. Тэхён едва заметно кивнул. Джин заметил их странное молчание, но решил не обращать на это внимания. Он достал из кармана большой конверт и протянул его Чонгуку.             — Держите, это вам от меня, подарок на годовщину: семь дней, Шри-Ланка, всё включено, — он вручил подарок Чонгуку, потому что тот сидел ближе. — Программа шикарная: поездки, экскурсии, посещение храмов. В прошлый раз вы вообще ничего не видели, — Джин фыркнул, задорно подмигивая. — Все дни до и после свадьбы пробыли в номере. Трахались как обезумевшие кролики, если я правильно понимаю.             Тэхён едва заметно качнул головой, и Чонгук не мог понять то ли от неловкости, то ли от боли.             — Ну теперь-то вы взрослые, — продолжал Джин. — Можно провести время с комфортом и с пользой. Посмотрите на океан, дышите воздухом. Вы оба выглядите так, будто год не спали. Я знаю, что вы оба можете себе позволить что угодно, но это я хотел сам подарить от души.             Он торжественно вручил конверт Чонгуку и посмотрел на них, ожидая реакции. Чонгук держал конверт в руках  и казалось, он жжёт его пальцы:  Шри-Ланка - остров, где они были счастливы, где они обещали друг другу вечную любовь. Где он стоял перед алтарём и дрожал от счастья, глядя на Тэхёна. Джин нахмурился.             — Я что-то не вижу счастья и радости на ваших лицах, — сказал он с лёгкой обидой. — Это подарок, между прочим, я старался.             Чонгук очнулся и посмотрел на друга с выражением благодарности, выдавив из себя вежливую, почти убедительную улыбку.             — Спасибо, Джинни, — сказал он и взял руку друга, сжал её. — Просто это очень… неожиданно. Мы не знаем, что сказать.             — Спасибо, — сказал Тэхён спокойно. — Это очень… щедрый подарок.             — Ну, тогда будем считать, что всё в порядке, — сказал Джин, поднимая бокал  после небольшой паузы, и глядя на них поверх стекла. — Вы поедете, отдохнёте. Шри-Ланка — она такая, знаете... Там воздух сам напоминает о том, что важно. Иногда достаточно просто оказаться в том же месте, чтобы вспомнить, какими вы были там, когда всё начиналось. Он не сказал прямо: «вспомните, как любили друг друга», но это прозвучало между строк. Чонгук опустил глаза. Тэхён молчал. Джин, кажется, не заметил их странной тишины или сделал вид, что не заметил, списав всё на усталость.             Он ещё оставался около часа, снова говоря о своих съёмках, о новом проекте, о том, как соскучился по ним. А когда наконец ушёл, хлопнув дверью и оставив после себя запах одеколона и лёгкий хаос, квартира снова погрузилась в ту ватную тишину, которая стала привычной. Тэхён убрал бокалы, стёр пролитое пиво, поправил подушки на диване. Чонгук стоял в гостиной, держа в руках конверт, и не отрываясь смотрел на мужа, словно пытаясь прочитать его лицо до того, как тот заговорит. Тэхён уже направился было в кабинет, но муж окликнул его.             — Мы поедем?             Он был почти готов услышать отказ. Тэхён наверняка скажет, что слишком занят, что работа не позволяет, что он не может освободить столько дней. Тэхён остановился. Он перевёл взгляд на конверт в руках Чонгука, на золотые буквы, на пальмы, на синюю гладь океана. Задержался на пару секунд дольше, чем требовалось, и Чонгук увидел, как дрогнули его пальцы, сжатые в кулак, а затем медленно разжались.             — А почему бы и нет, — ответил он. В голосе не было привычной ледяной отстранённости, только усталость и что-то похожее на надежду, которую он сам не решался признать. — Я попробую освободить неделю.             Чонгук уставился на него, не веря своим ушам, он ждал отказа. Тэхён переступил с ноги на ногу и добавил:             — Джин прав. Мы почти не отдыхали последние годы. И он прав насчёт того, что там здорово. Я попытаюсь освободить неделю.             Чонгук не нашёлся, что ответить. Он просто стоял и смотрел на мужа, на его лицо, которое он всё ещё любил, на его глаза, в которых мелькнуло то ли сомнение, то ли надежда. Тэхён шагнул ближе, наклонился и коротко поцеловал его в уголок губ, как делал когда-то, в самом начале, когда ещё боялся прикасаться слишком долго.             — Спокойной ночи. — Развернулся и ушёл в кабинет.             Чонгук остался один в гостиной с конвертом в руках. Он смотрел на золотые буквы, на яркую картинку океана и пальм, и думал о том, что через неделю они сядут в самолёт и улетят туда, где всё начиналось. На остров, где они стали мужьями, целовались на рассвете под шум прибоя. Где были счастливы так, что это казалось вечным. Он медленно пошёл в свою спальню,  лёг в постель, глядя в темный потолок, и понял, что когда они вернутся, всё уже будет другим. Они вернутся другими. Может быть, эта поездка сможет вернуть то, что было потеряно. Или, наоборот, показать то, что уже невозможно сохранить.             Чонгук проснулся за два дня до вылета с чувством, что он что-то упускает. Внутри появилась тревога, которую невозможно объяснить логикой: всё необходимое куплено, билеты подтверждены, паспорта лежат на столе. Но руки всё равно тянулись к телефону, пальцы открывали прогноз погоды на Шри-Ланке вновь и вновь, перепроверяя температуру воды и воздуха, влажность, вероятность дождей. Он читал отзывы туристов, запоминал советы про одежду: лён, хлопок, обязательно лёгкие брюки, потому что в джинсах невыносимо, и обязательно тёмные очки и защитный крем, потому что солнце там другое, более жаркое, более агрессивное. Он искал информацию про местную кухню, про то, что стоит попробовать, а что может вызвать аллергию, про чаевые, про разницу во времени. Он читал про достопримечательности, которые они не видели в прошлый раз, потому что тогда им было не до экскурсий.             В день вылета Чонгук сидел на полу в своей спальне, вокруг него: всё ещё открытый чемодан, стопки одежды, футляры с очками, баночки с кремами, которые он, скорее всего, не откроет ни разу. Он долго перебирал вещи, складывая и перекладывая их с места на место, стараясь предугадать каждый возможный сценарий. Вдруг пойдёт дождь? Вдруг будет слишком жарко? Вдруг им предложат спонтанную экскурсию, для которой нужны закрытые туфли? Он брал всё: и то, что точно пригодится, и то, что скорее всего останется лежать на дне чемодана до самого возвращения. Каждый раз, когда он клал очередную вещь, ему казалось, что он упускает что-то важное. Как будто если он забудет взять нужную вещь, это станет катастрофой, будто от этого зависит что-то большее.             У них уже почти год были отдельные спальни. Формально — из-за несовпадающих графиков: Тэхён часто работал до глубокой ночи, а Чонгук просыпался и не мог заснуть, когда слышал шаги мужа. Но на самом деле это произошло незаметно, как-то само собой, когда однажды Тэхён просто не пришёл, а Чонгук не позвал. Чонгук остался в их супружеской спальне, что была больше, светлее, с панорамным окном, откуда открывался вид на ночной Каннам. Тэхён переселился в комнату напротив, которая в проекте значилась как детская. Он спал в комнате, которая так и осталась пустой, с голыми стенами и кроватью, купленной на скорую руку, когда стало ясно, что детской ей уже не быть. Иногда Тэхён заходил в бывшую супружескую спальню, когда нужно было заняться сексом, но и тогда не оставался ночевать, а уходил к себе.             Тэхён собрал свой чемодан в день вылета за двадцать минут. Чонгук слышал, как он прошёл в свою спальню, как открыл шкаф, как зашуршали вещи— и через полчаса он уже стоял в коридоре с закрытым чемоданом и портфелем с ноутбуком. Чонгук смотрел на него с лёгкой завистью, Тэхён всегда собирался так: быстро, без лишних раздумий. Для него вещи были просто вещами, он брал только то, что действительно нужно: несколько рубашек, пару футболок, брюк, шорты, бельё, ноутбук и два телефона.             Когда чемодан наконец был закрыт, Чонгук обвёл взглядом комнату. Пустые стены, аккуратно застеленная кровать, приоткрытая дверца шкафа. Они жили в этой квартире четыре года, с тех пор, как Тэхён стал главой корпорации и они переехали в Каннам. Тогда она казалась огромной, как целый мир, и они выбирали каждый предмет вместе, спорили о цветах стен, о том, на каком месте поставить диван. Теперь в ней было слишком много воздуха и тишины. Он стоял посреди спальни и чувствовал, как пространство давит на плечи, как стены отодвигаются, становятся холодными и чужими. Ему казалось, что он прощается с этой квартирой. Как будто он уже знал, что, когда они вернутся, здесь уже не будет ничего, что держало его здесь.