Эпилог. Вместе

Говоря, что обчистил Хосоков сейф, Намджун не был до конца честен. Брать у Хосока было почти нечего, но он взял, называя про себя это долей Чонгука. И продал пистолет. И машину. Её купил Джин. Ругался как старый дед, поносил на чём свет стоит, ворчал «заебал ты меня, Джуни», промывал мозги и призывал взяться за ум, но деньги за машину выдал. Намджун оставил её на парковке аэропорта и сомневается, что Джин её заберёт — это ведь память об отце, которого Джин ненавидит.       Пусть делает как хочет, главное, им хватило на билеты и даже для Косячного, тот летит с ними, но в отсеке для перевозки животных, а Чонгук дрыхнет в соседнем кресле у иллюминатора. Говорил, что весь полёт будет «палить облака», но вырубился почти сразу, как только съел свою порцию и выдул десять стаканов сока. Десять — потому что тихо на ухо Намджуну: «Жмотяры, наливают всего по паре сантиметров».       Впервые за все эти дни Намджун не чувствует себя измотанным. Усталость казалась ему нескончаемой. Она влезла в его жизнь постепенно, шаг за шагом занимала его территорию, вытесняя человека, которому никогда прежде не приходилось работать на износ. Жизнь в исправительном учреждении на фоне этой каторги вспоминалась как санаторий. Однако, у новой жизни был один огромный плюс — свобода. А Намджун не знал, как ею пользоваться.       Зато об этом хорошо был осведомлён Чонгук и начал учить Намджуна даже раньше, чем они скрепили это сделкой. Сделку эту Намджун предложил ему сам.       Теоретический разум утверждал, что нельзя верить незнакомцу, появившемуся в его жизни случайно. Однако случайности не случайны, это знают все, особенно те, кто очень долго провёл на нарах, закапываясь в книги. Но вот к нему на пассажирское падает мальчишка (в свои девятнадцать Намджуна мальчишкой назвал был только слепоглухонемой, а этот — сущий мальчишка), и придавливает своей незамутнённой пошлостью бытия невинностью. Что-то внутри Намджуна не позволило выгнать его. И нет, это не грустный рассказ о несчастном животном, хвост которого пострадал. И не большие глаза, в которых таяла надежда. Просто практический разум уже тогда принял решение. Видимо, сработала абдукция, и он интуитивно выбрал гипотезу, которая оказалась важнее любой логической цепочки.       А может, дело именно в его глазах — слишком чистых для девятнадцатилетки.       Что зацепило его по первой, наверняка он так и не смог понять для себя, опираться на философию как науку и подвязывать поступки к чужим учениям было проще, но важно здесь то, что в дальнейшем он поймал себя на желании сохранить его душу. Где-то там и родилась сделка.       Чонгук напоминал ему юного набоковского Мартына, а юность не бесконечна и полна опасностей сбиться с пути. И судя по всему, его старший брат только и делал, что менял указатели на его дороге. С одной стороны, Хосок хотел Чонгуку добра, поэтому так ратовал за получение высшего образования, с другой — был слишком ярким персонажем, замещающим фигуру отца в его жизни, при том что образцом для подражания не был. Намджуну это знакомо: его собственный отец был примерно таким же, человеком в шаге от зоны, балагуром и весельчаком, который жил по понятиям. Намджун, конечно, млел от него. Его брат — Джин — наоборот, отца ненавидел. Когда-то они вдвоём мечтали поступить в полицейскую академию, а потом Намджун слишком «влюбился» в отца, и между братьями выросла стена из колючей проволоки. Хотя Джин и любил нравоучать и часто говорил, что Намджун плохо кончит, он всё же оставался ему братом. И пусть ходили слухи, что именно он Намджуна закрыл, это таковым не являлось — Джин сказал, что сам распустил этот слух, потому что «авторитет может хоть заработаешь». Намджун спросил: «Враньём?» А Джин ответил, что врать Джуни всё равно не умеет — только воровать, и посоветовал «просто помалкивать и играть мускулами».       Это стало хорошим советом по жизни.       Когда Чонгук появился на горизонте его бытия, Намджун именно это и делал — помалкивал и играл мускулами, а Чонгук смотрел, и смотрел так непосредственно и невинно, что Намджун хотел верить, что эта мелочь не имеет на него виды, но видел — Чонгук влюбляется. Неосторожно и стремительно, сам не понимая, что влюбляется, и даже масляный блеск в его глазах, и жадность, с которой он оглядывал покрытые тату руки, задерживая взгляд на кадыке и ключицах, залипая на губах — всё это сопровождалось умилительным смущением. Почему-то Намджун не чувствовал дискомфорта, но надежду давать не хотел. Наоборот — отгораживался как мог.       А тут прилетает: «Чё ел сегодня?» — забота?       «Я новый трюк разучил» — и какое Намджуну до этого дело?       Сам вспоминал о том, что как-то смотрел соревнования по телеку, некоторые трюки на досках заставляли даже его, взрослого и всякого повидавшего в жизни, задержать дыхание. Он надеялся, что Чонгук не делает ничего такого, что может уложить его на койку со сломанным позвоночником. Ломать свою жизнь в юности… Это Намджуну было знакомо. Не больничная койка, но койка и четыре стены с решёткой в маленьком просвете под потолком — такая себе юность.       Атака сообщениями не прекращалась дни напролёт. Из-за того, что прикреплённый посередине приборной панели телефон, не снимаемый с зарядки, отключить от уведомлений нельзя, так как есть риск пропустить заказ, ему приходилось «наслаждаться» навязчивым буквенным обществом в постоянном режиме. В какой момент это стало частью его рутины, Намджун упустил.       «Очень крутой трюк, даже ты бы оценил».       «Ну и не оценивай».       «Тебе тел нафиг ваще, если ответить не судьба?»       Руки тянулись к телефону, чтобы набрать что-то колкое, потому что смена продолжалась уже четырнадцать часов, а сказать, что он подзаебался, не сказать ничего. В такие моменты ему хотелось послать Чонгука, объяснить, что он заколебал. Но высвечивалась новая поездка, и вектор приоритетов смещался.       На ум пришёл день, когда один из этих пассажиров блевал потом в салоне, Намджун несдержанно выкинул его на тротуар, а тот кричал, что не оплатит. И не оплатил, и отзыв оставил такой отвратный, что рейтинг тут же свалился, он и так не был высок. Но Намджун не жалел, что обматерил его с ног до головы, выплеснул эмоции, ведь отмывать салон после такого приходится самому, ибо химчистка стоит как половина смены. А на заправке выяснилось, что почти вся дневная выручка уйдёт на бензин, цены вдруг подскочили по всему городу. Схомяченный на ужин богатый калориями батончик отозвался кручением живота (видимо, не зря по скидке продали — просрочка). После такого ехать в комнатушку, которую он снимал у знакомой аджуммы со скидкой за то, что занимается ремонтом у неё по дому, совсем не хотелось. Это другой конец Сеула, снова траты на бенз. Того, чтобы отхватить пару часов сна в духоте, этого не стоило.       И вот он ловит себя на том, что торчит около круглосутки, а хлипкий пластик стула трещит под мощью бёдер, которые даже без ежедневных тренировок не теряют набранный за годы объём. Телефон снова вибрирует, опасно отъезжая к краю хлипкого стола.       «Ты же живой?»       «Ну, маякни хотя бы, что ты живой».       Намджун помнит свои тяжёлые вздохи, помнит, что сделал глоток прямо из горла и поймал своё отражение, со стекла витрины на него смотрел человек, который больше похож на тень себя прошлого: заострившиеся черты лица, тёмные провалы под глазами, ослабленный узел галстука, бутылка в руке. Картина настолько отвратительная, что хотелось её исправить хотя бы бросив бутылку в стекло, но снова его отвлекла вибрация — чужая истерика, выраженная в буквенном эквиваленте и зашифрованная под юношеский максимализм: «Я пойду прыгать с крыши, если не ответишь».       Ответить стало необходимостью. Не чтобы этот шкет перестал переживать, и не чтобы не стращал его пустыми обещаниями, а потому что… просто потому что достал он Намджуна. Не более. Но вместо сообщения опухшие к ночи пальцы случайно выбрали иконку видеозвонка. Он даже не помнит, что говорил, но помнит, как ошарашенный Чонгук хлопал махровыми ресницами, будто перед ним Иисус шлёпал по воде. Помнит как тот замарал футболку и побежал её менять, и как Намджун хотел сказать, что ему похер, он недавно блевотину руками вытирал, лапша — это вообще цветочки, но не стал. И помнит, как Чонгук обхватывал себя руками, как лез ладонями себе в дыры на коленях — как человек, которому отчаянно не хватает касаний, вот он и трогает себя сам. Всё это отпечаталось в голове и привело к «Научи меня отдыхать!»       О, как Намджун жалел об этой просьбе! Но что ещё он мог сделать, когда глаза Чонгука горели настоящим счастьем, потому что его берут на дело. Намджун знал, что не пустит, а запретить не мог. Он мог лишь использовать влюблённость в него мальчишки, которая с каждым разом становилась всё более и более очевидной; а себе объяснял это тем, что отдыхать он и правда разучился. Сам вытянул эту карту из рукава.       В ретроспективе Намджун видит, что несмотря на их частые встречи, рациональных причин, которые рождали в нём привязанность к этому парню, нет. Левинас наверняка смеялся бы над ним и его попытками их найти, потому что некоторые люди становятся нашей ответственностью не потому, что мы им что-то обещали, а потому что мы однажды просто встретились взглядами. Но в те дни Намджун смеялся над Левинасом. И в противоречие этому глупому смеху, когда Хосок пришёл к нему с недвусмысленными намёками, Намджун задумался, а после сам пришёл к нему и попросился занять место Чонгука в банде. Хосоку Намджун поставил одно условие — Чонгука от криминала нужно оградить.       Но Чонгук продолжал лезть. Продолжал ходить за Намджуном по пятам. И почему-то вывалить на него грубое «отвали», как раньше, не получалось — Намджун снова стал отгораживаться занятостью. Не получалось расторгнуть сделку, но старое-доброе «занят» работало безотказно. Не получалось не переживать, что тот может найти неприятности себе на пятую точку, вместо него в неприятности окунался Намджун. Добровольно. Ведь теперь было за кого переживать. Переживать искренне, обособляя себя физически, но наблюдая со стороны. Не переживать больше не получалось.       Ещё и Джин лез со своим «беспокойством», но всё только портил.       Обнаруживая, как во всегда расширенных глазах Чонгука надежда сменяется обидой, Намджун понимал — нужно что-то делать.       Плана у Намджуна не было, но он догадывался, что одним ограблением Хосок не ограничится, но прикинул, что после большого дела они залягут на дно. Это даст ему передышку, а главное — деньги, из-за которых можно будет бросить извоз и тратить больше времени на Чонгука. Однако всё пошло наперекосяк.       Намджун, кажется, был единственным, кто почувствовал на себе слежку — ощущение чужого присутствия, липкого и ненавидящего, как смотрели обычно надсмотрщики, ползло вдоль позвоночника. Он привык доверять чувствам, но в последнее время эмоциональный фон шалил, и он решил не делиться подозрениями, а держать на контроле. Хосок был слишком серьёзен, Чимин разряжал напряжение шуточками, а он ворчал на него и фыркал. Юнги закатывал глаза и прислушивался к наушнику, в нём мелодичный голос Тэхёна держал их на контроле и периодически сообщал, всё ли чисто.       В дом они вошли как-то очень легко. И снова Намджун решил отпустить, доверился тем, с кем провёл несколько недель вместе. Но дальше всё начало сыпаться: сигналка сработала раньше, чем Юнги к ней притронулся, сирены зазвучали сразу же, как если бы агенты притаились в кустах, и всё же слишком рано для заранее подготовленной профессионалами ловушки. Будто кто-то предупредил полицию — обычного звонка в участок хватит — об ограблении, но сделал этот так неумело, что сорвал их коллегам операцию. Либо он сделал это специально. Специально вызвонил патрульных, которые не могут проигнорировать звонок, и те нагрянули раньше, чем агенты предполагали показать себя, давая фору грабителям, чтобы сбежать.       Сколько бы ни думал, сколько бы ни перебирал людей механически, остановиться на определённом человеке Намджун не мог. Каждый имел причины за и против, ну разве что обиженный Чонгук мог… Вдруг мальчишка действительно испугался? Вдруг после их разговора решил, что это станет отличной местью — набрать три цифры? Версия рассыпалась почти сразу, просто потому что Чонгук не умеет предавать. Он вообще не умеет жить против собственного сердца. И даже глубоко обиженный, подозревающий и сомневающийся, он всегда приходил к Намджуну и спрашивал всё в лоб, без прикрас.       Намджун испереживался, пока ждал его. Чимин скинул сообщение по секретному каналу, что Чонгук приедет, и Намджун ждал. Отдать паспорт и исчезнуть из его жизни — самое простое, что он мог сделать. Намджуна не засекли, он был в маске и в одежде с длинными рукавами, он мог бы вернуться к тому, чем занимался, но Намджун решил, что не станет подводить Чонгука. Тот и так лишится брата на какое-то время, если не навсегда, а Намджун оставить его уже не может.       Не мог с первой встречи, поэтому выполнил просьбу и отвёз его.       Левинас оказался прав гораздо раньше, чем Намджун нашёл в себе готовность это признать. Ответственность за Чонгука действительно пришла первой.       Когда-нибудь он обязательно доберётся до Фромма. Прочитает, подчёркивая карандашом особенно удачные мысли, поспорит с половиной книги, согласится с другой половиной и наверняка найдёт объяснение своим поступкам и принятым решениям, но это будет потом. Сейчас же всё кажется гораздо проще любой философии — Ким Намджун на страже безопасности Чон Чонгука.       Чонгук спит, привалившись носом к иллюминатору. В руке он сжимает свой полудохлый телефон, на который прицепил медведя-антистресс, купленного Намджуном в том же «дико дорогом» аэропорту. Вместо брелока-сердца, которое разбилось. Намджун зачем-то собрал осколки и попытался склеить, но гуляющий мимо Чимин посоветовал купить что-то от себя: «Гук-и кипятком будет ссаться от счастья, обещаю». Намджун выбрал медведя, и не зря — улыбка Чонгука дороже денег.       Намджун осторожно поправляет съехавший с его лба капюшон и выдыхает. Спать хочется дико, напряжение последних дней спало, усталости нет, но сон не идёт. Они летят в Макао, там столько всего, что мысли разбегаются, но Намджун хочет набросать план, который Чонгук обязательно нарушит, потому что «я же обещал научить тебя отдыхать, значит делаем, как я скажу». А Намджун не теряет надежды, что Гук всё-таки выучится и получит вышку. У него будет будущее, это обязательно.       И на сердце так спокойно.       И хорошо.       И никакой заёбанности. The end