наблюдение IV

Первые недели после сделки не происходило ничего.       Панталоне ждал боли, новых обследований, бессонных ночей в лаборатории, ждал хотя бы намека на то, что сегменты Зандика снова полезут в человеческое тело так глубоко, как он когда-то полез в собственное, но вместо этого получил оскорбительно обычную жизнь, в которой изменилось лишь одно – теперь Омега окончательно перестал делать вид, что между ними существует хоть какая-то дистанция.       Отныне в его комнатах всегда было теплее обычного – Омега велел слугам топить камин, даже когда сам Панталоне не чувствовал холода. На столе все чаще появлялись свежие чернила прежде, чем старые успевали закончиться. Иногда исчезали документы, которые он оставлял на ночь в кабинете, а утром возвращались обратно уже аккуратно разложенными по степени важности, будто кто-то молча навел порядок в его мыслях.       Особенно бесили лекарства.       Панталоне до сих пор не понимал, в какой именно момент Омега начал считать нормальным оставлять на его столе склянки с настоями, порошками и таблетками так, словно они были частью ежедневного расписания наравне с финансовыми отчетами.       Самое отвратительное – иногда Панталоне действительно их принимал.       Однажды он поймал себя на том, что машинально ищет взглядом темный флакон на привычном месте у края стола, чтобы поскорее разделаться с ним и приступить к ежедневной рутине, и в очередной раз почувствовал себя подопытной крысой. Осознание было горьким, как и очередная микстура, действие которой ему никто не объяснял.       Особенно невыносимо было то, что сам Омега, кажется, вообще не замечал ничего странного в собственном поведении.       Он мог совершенно естественно поправить сползший с плеч Панталоне плед во время ночной работы, задержать пальцы на его запястье чуть дольше необходимого, пока измерял пульс, проверить температуру воды в ванной прежде, чем туда войдет сам Панталоне, и делать все это с таким спокойствием, будто это был совершенно нормальный жест между людьми, которые якобы всего лишь заключили сделку.       Каждый раз Панталоне хотелось отшатнуться и каждый раз он этого не делал, словно уже принадлежал пространству чужой жизни так же неоспоримо, как собственные части его “я”.       И самое неприятное заключалось в том, что сам Панталоне все реже находил в себе силы возмущаться.       – Ты опять не спал.       Панталоне даже не поднял головы от бумаг.       – А ты, я смотрю, окончательно решил стать моей нянькой.       Омега проигнорировал сарказм так же спокойно, как обычно игнорировал большинство попыток выставить его за дверь.       – Ты куришь больше обычного.       – Ну и что?       На стол рядом с ним с тихим стуком опустилась чашка кофе.       Панталоне раздраженно прикрыл глаза.       – Если ты решил следить за каждым моим шагом, предупреждаю: это начинает утомлять.       – Начинает? — лениво уточнил Омега.       Панталоне все-таки поднял взгляд.       Тот стоял слишком близко – как всегда в последние недели – и смотрел с тем странным, почти исследовательским вниманием. Не как ученый на удачный эксперимент, а как человек, который не может поверить, что ему позволили оставить что-то себе.       Панталоне резко отвернулся.       – У тебя есть работа, Дотторе, – последнее слово сорвалось раньше, чем он успел себя остановить.       На несколько секунд в комнате повисла тишина.       Омега замер. А потом уголок чужих губ медленно дернулся вверх.       – Повтори.       Панталоне раздраженно нахмурился.       – Не начинай.       – Ты впервые назвал меня Дотторе.       Тишина стала плотнее. Панталоне почувствовал, как внутри поднимается запоздалое сожаление, потому что Омега выглядел слишком довольным для такой мелочи.       Да и он сам не должен был вообще замечать разницу.       – Не придавай этому значения, – холодно произнес Панталоне, возвращаясь к бумагам.       Несколько секунд Омега молчал, а потом тихо сказал:       – Поздно.       После этого Панталоне не разговаривал с ним почти два дня, что оказалось удивительно сложно – отсутствие Омеги в доме теперь ощущалось почти так же отчетливо, как его присутствие раньше.       На третий день младший сегмент, сидевший на полу у камина, внезапно поднял голову от книги и спросил:       – Вы поссорились?       Панталоне, прикуривавший сигарету, промазал спичкой по коробку.       – С чего ты взял?       Мальчишка пожал плечами.       – Омега второй день не выходит из лаборатории.       – Наконец-то от него будет какой-то толк.       Младший сегмент не ответил, но взгляд его оставался прикован к Панталоне с той упрямой внимательностью, которая иногда делала его пугающе похожим на оригинал.       Панталоне терпеть не мог, когда на него так смотрели.       – Что? – резко спросил он.       Мальчишка чуть нахмурился, будто пытался подобрать правильные слова.       – Он думает, что тебе не понравилось.       Панталоне закашлялся. В груди неприятно жгло – глубоко под ребрами дым осел раскаленной металлической стружкой. Последние недели подобное случалось все чаще, особенно по ночам или после сигарет, но и загруженный работой и терзаемый переживаниями Панталоне только и делал, что курил да пил кофе. Неудивительно, что изжога снова разыгралась.       – Что именно? – хрипло спросил он наконец, неосознанно приложив ладонь к груди.       – Что ты назвал его Дотторе.       Где-то в глубине дома тихо скрипнули трубы. За окнами бушевала метель, ветви деревьев царапали стекло, ветер завывал в печной трубе, но Панталоне почему-то слышал только собственное сбившееся дыхание.       – Это уже не смешно, – произнес он наконец.       – Я не шучу.       Младший пожал плечами с той обезоруживающей простотой, которая делала любые его слова опаснее насмешек старших сегментов.       – Он два дня ходил странный, а потом ты перестал с ним разговаривать.       Панталоне устало прикрыл глаза.       Конечно.       Разумеется, Омега умудрился превратить случайно сорвавшееся обращение в событие почти вселенского масштаба.       – У вашего Омеги слишком много свободного времени, – сухо сказал Панталоне.       – Он не наш.       Фраза прозвучала быстро и спокойно, будто мальчишка ни секунды не размышлял над ответом.       – Что ты имеешь в виду?       Младший задумался на секунду.       – Он давно уже не как мы.       Панталоне почувствовал неприятный холодок где-то в затылке.       – И чем же он отличается?       Мальчишка поднял голову. В отблесках камина его лицо вдруг показалось не по-детски серьезным.       – У него весь мир крутится вокруг тебя. ______________       Позже, уже глубокой ночью, Панталоне проснулся от знакомого жжения в груди. Несколько секунд он неподвижно лежал в темноте, надеясь, что неприятное ощущение пройдет само, но воздух будто превратился в тягучий кисель и никак не хотел наполнять его легкие.        Кашель согнул его резко и болезненно. Панталоне едва успел сесть, прижимая ладонь ко рту. Горло обожгло до тошноты, и на мгновение ему показалось, что он сейчас задохнется – настолько сильно перехватило дыхание. Сердце заколотилось попавшей в западню птицей, но приступ закончился так же внезапно, как начался.       В комнате снова стало тихо, если не считать его свистящего дыхания. Теплые слезы, выступившие от кашля, остыли на щеках и теперь холодили кожу. Ладонь, которой он прикрывал рот, стала влажной, и Панталоне даже успел удивиться - неужели слез было так много? – а потом медленно опустил взгляд.       В полумраке кровь казалась почти черной.       Несколько секунд он просто смотрел на нее, будто не до конца понимая, что именно видит.       А потом равнодушно вытер руку о простыню, потянулся за сигаретами и закурил.