Акт II. Глава 10

В тесной подсобке дворцовой кухни стоял все тот же привычный, неизменный запах. Здесь, укрывшись от глаз всех любопытных за горой мешков с мукой, вновь собралась привычная компания бездельников: кухарка Надя, грузчик Миша и мойщица Оля, которая сейчас, правда, спала. С ними была и Оксана – новенькая горничная, которая устроилась во дворец не больше недели назад и до сих пор выглядела так, будто её в любой момент утащат на казнь. На деревянном столе, между консервной банкой с окурками и кружкой холодного чая, лежал помятый, явно провезенный контрабандой свежий выпуск фонтейнской газеты «Паровая птица». Газета эта была запрещена в Снежной из-за содержания ее статей. И дело не сколько в суровой северной пропаганде, сколько в желании сохранить психику снежнянцев здоровой. — Я вам говорю, она ненормальная, — шепотом, но очень эмоционально твердила Оксана. — Она в коридоре мне улыбнулась. Вот так же, как эта… — Как Арлекино? — сухо спросил Миша. — Да, прямо как она, — подтвердила горничная. — Только лицо у неё при этом было... не знаю, как описать. Я чуть там со страху не умерла. Думала, она прямо сейчас решает, какую ногу мне первой оторвать. — Да тише ты. А то нас услышат – и выгонят отсюда, — Надя выпустила плотную струю дыма в потолок и кивнула на газету. — Миш, ну чего там пишут? Не томи… — Тут... ну, в общем, пишут, что Двенадцатая… Ну, администраторша наша новая... она вместе с Дотторе устроила во дворце концлагерь для прислуги. Ставят на бедных девках жуткие опыты, чтобы они работали лучше. — Какие опыты? На нас будут ставить опыты? — испуганно пискнула горничная, прижав руки к груди. — Ну, пишут, что делают шестируких уборщиц, — Миша ухмыльнулся, но тут же постарался сделать самое серьезное лицо, на какое только был способен. — И прачек со щупальцами из спины, чтобы белье быстрее выжимать. И металлические протезы, которые в швабры превращаются. А вместо ног некоторым паучьи лапы пришивают. По потолку чтобы ползали. А ещё говорят, — Миша понизил голос до едва различимого шепота, — что по пятницам Арлекино и Соппортато заказывают на ужин детей из «Дома Очага». — Пресвятая Селестия… Паучьи лапы? Дети? Да как же так можно-то… — прошептала Оксана, бледнея. — Только где же они все? Почему я никого не вижу? — Потому что, — начала отвечать кухарка, — Ее величество их только по ночам выпускает. Видела я одну такую как-то раз. Жуткое зрелище… — А за непослушание, — продолжал Миша, явно наслаждаясь эффектом, — садистка Соппортато разрывает девушек на части. Особенно любит сердца вырывать. Написано, что мол удовольствие от этого получает. — И самое главное, — Надя ткнула пальцем в край страницы, — эта журналистка, Шарлотта, пишет, что сама во дворец пробралась, в плен попала и всё своими глазами видела. И что Двенадцатая ей сама разрешила статью опубликовать, чтобы мир содрогнулся в страхе перед Фатуи. И еще тут написано, что её в Фонтейне арестовали за покушение на Судью и Архонта ихнего. Дворец там разгромила, шороху навела. Это если кратко. Горничная закрыла лицо руками. Миша и Оксана, обменявшись испуганными взглядами, поспешили выйти из подсобки, забрав с собой Олю и пробормотав что-то о неоконченных делах. Надя осталась одна. Она медленно затушила сигарету, глядя на помятую газету. В кухне за дверью внезапно стало подозрительно, неестественно тихо. Исчез звон посуды, ругань поваров и гул вытяжки. Женщина нахмурилась. Она осторожно толкнула дверь и вышла в главный зал. Свет на кухне мерцал, кристаллы в лампах под потолком трещали, выбрасывая горячие, синие искры. В воздухе стоял тяжелый, отвратительный запах. Надя сделала шаг и замерла, почувствовав, что наступила в жидкость. Вся кухня была завалена трупами. Повара, подсобные рабочие – те, с кем она только что курила и смеялась – лежали в жутких, переломанных позах, а пол был залит густой, темной кровью – той самой жидкостью, в которую наступила Надя. Посреди этого кошмара стояла Ноэлль. Она не была похожа на человека. Её лицо было абсолютно пустым, глаза – светились желтым. Одной рукой она держала Мишу за шею, приподняв его над полом. Грузчик судорожно дергал ногами, но Предвестник не замечала его сопротивления. Вторую руку она медленно, со странным изяществом, загнала ему в грудь. Раздался страшный, леденящий душу хруст ломаемых ребер. Ноэлль вытащила еще бьющееся сердце, поднесла к лицу, а затем... просто раздавила его, превратив в кровавое месиво. В следующую секунду её пальцы сомкнулись на горле Миши. Раздался сухой, короткий звук лопающихся костей, и обмякшее тело рухнуло на кафель. Ноэлль молчала. Она даже не обернулась на Надю. Рядом, прислонившись к разделочному столу, стояла Коломбина. В её руке был тяжелый мясницкий тесак, с которого лениво капала кровь. Третья Предвестница слегка покачивалась, напевая жуткую, завораживающую мелодию. — Пожалуйста... — выдохнула Надя, рухнув на пол. — Пожалуйста, госпожа... пощадите... я ничего не сделала... я никому ничего не скажу… Коломбина перестала петь. Она медленно повернула голову к кухарке, открыв глаза. Её глаза, пустые и глубокие, казалось, видели Надю насквозь – все её сплетни, всю её ложь, все её страхи. — Маленькая ткачиха из подсобки. Ты так усердно шьешь свои саваны из слов, но забываешь, что нити могут душить того, кто их прядет. Послушай, что шепчет лед под фундаментом этого дома. Ты будешь искать огонь, чтобы согреть свой страх, но найдешь лишь пепел своих же сказок. И когда небо над Снежной упадет в твой котел, ты поймешь... — ...что тишина – это самый громкий крик. Твоя страсть и твоя душа всегда будут холодны, Наденька. Даже если ты подожжешь всё небо, чтобы их разогреть. Третья подошла к огромному котлу, стоявшему на плите. Котел был до краев наполнен густой, дымящейся кровью. Коломбина окунула в него маленькую кастрюльку, зачерпнула до краев и, не глядя на кухарку, направилась к выходу. Белое платье Предвестницы волочилось по окровавленному полу, но на нем не оставалось ни пятнышка. Ноэлль последовала за ней, шагая прямо по телам коллег Нади. Мир перед глазами кухарки поплыл, и она рухнула лицом в холодный, пахнущий медью кафель. — Надь! Надя, вставай! Надь, ты чего? Надя резко открыла глаза, хватая ртом воздух. Она лежала на полу подсобки, привалившись к мешку с мукой. Над ней стоял Миша – живой, целый, с привычной усмешкой на лице. Оля рядом лениво протирала глаза, зевая. — Ты чего завалилась-то? — спросил грузчик, протягивая ей руку. — Вы... вы живые? — прохрипела Надя, оглядываясь. — А чего нам сделается? — удивился Миша. — Мы тут пока ты спала, гостью встретили. Коломбину. Надя вздрогнула, вспомнив «сон». — Заходила? Зачем? — Да за кастрюлей. Вышла к стойке раздачи, встала и молчит. Дашка, раздатчица, как её увидела – сразу в слезы, забилась под стол. Ну ты ее знаешь – сильно уж она пугливая. А Коломбина только пальцем на пустую кастрюлю ткнула. Мы ей её отдали, она её подмышку взяла и ушла. Сколько себя помню – никогда ее здесь не видел. Миша покачал головой. — Богиня как – никак. Жуткая она все – таки. Надя медленно поднялась, её руки всё еще мелко дрожали. Она нащупала под мешком с мукой помятую газету «Паровая птица», достала её и, не говоря ни слова, бросила в печь, стоявшую в углу. В то время как в Заполярном дворце Коломбина насылала ужасы на персонал и воровала кухонную утварь, на окраине Снежнограда собрались двое. Особняк Панталоне снаружи выглядел как самое роскошное здание, которое только видел Тейват. Огромный участок, площадью в несколько гектар занимали несколько строений – но главным был жилой дом. Дом, выложенный темным дубом, стоял на фундаменте из камня, добытом на дне ныне затопленного Заоблачного Предела – то был лучший камень, который только можно было найти. Феофан Сергеевич считал, что когда-нибудь этот дом вновь наполнится жизнью, как в те времена, когда он еще был женат. Вторым из зданий на участке был гараж. Внутри стояли не только кареты и лошади, но и несколько роскошных машин производства НашГородского Автомобильного Завода. Правда автомобили эти никогда не покидали место своей стоянки. Пьеро сидел в кресле слева от камина. Одет он был в белую рубашку с закатанным рукавом, темно – синие брюки и черные туфли. Его неизменный красный галстук был ослаблен, а в руках мужчина держал бокал с тёмной жидкостью, но почти не пил – лишь держал, будто забыл о нем. Банкир сидел напротив, за шахматным столиком. Будучи как всегда в перчатках, на которых были надеты несколько колец, Панталоне поставил рядом с собой кейс из светлого дуба. Он хранил в себе десяток сигар натланского производства – формально, они были запрещены в Снежной, как и все натланские товары. — Твой ход, — сказал Панталоне. Пьеро посмотрел на доску, но не двинул фигуру. Вместо этого он сделал глоток из бокала и поставил его на стол. — Как они меня достали… — сказал он, вздохнув. — Кто именно? Опять Натлан? Или тебе не нравится то, что я устроил на бирже Фонтейна? — спросил Панталоне, не поднимая глаз. — Все достали. Особенно эта горничная, которая взвалилась мне на голову по очередной прихоти Царицы. — Я думал, ты любишь хаос, — заметил Феофан. — Я люблю контролируемый хаос. А это – просто хаос. Не более того. К тому же – вы все делаете вид, что всё абсолютно нормально и ничего не произошло. Панталоне наконец поднял глаза. На его лице появилась лёгкая улыбка. — Стоит ли нам сейчас говорить о величии наших титулов, Пьеро, — сказал он. — Что? Панталоне поднялся с кресла, подойдя к окну и сложив руки на груди. — Титулы, Пьеро. Когда ты сам в последний раз доставал из шкафа свой парадный комплект? — А какая в общем – то разница в том, во что мы одеты и как называемся, Феофан? Суть же не в титулах. И уж тем более не в одеждах, — парировал лидер Фатуи. — Продолжай. Хотя я понимаю, к чему ты клонишь, — произнёс Панталоне, изящно откусывая гильотиной кончик натланской сигары. — Суть в том, что раньше мы были элитой, Феофан, — Пьеро тяжело откинулся на спинку кресла, глядя на тёмно-красные угли в камине. — Когда мы только выстраивали эту систему… Когда я собирал это все по крупицам со всего разрушенного Катаклизмом Тейвата. Одно наше имя заставляло Архонтов бледнеть. А теперь? Пьеро сделал глоток, поморщившись не то от вкуса напитка, не то от собственных мыслей. — А теперь мы, дорогой мой Феофан – не более чем посмешище и груша для битья. Один бухает и спит лицом в картах. Другой, дорогой наш мэр и спикер думы, с депутатами разобраться не может. Третья воет так, что лопаются стекла, ходит по дворцу как неприкаянная и комнату свою глазами изрисовала, — Пьеро выдержал паузу перед тем, как продолжить, — И как вишенка на торте – девчонка из Мондштадта, которая разносит все вокруг просто потому что мир, видите ли, несправедлив. Дак еще и на совещаниях спит. Панталоне чиркнул спичкой, сняв перчатки – боялся огня, что мог их поджечь. Огонек на мгновение осветил его лицо, подчеркнув тонкие, аристократичные черты и легкую, зеленоватую бледность кожи рук, о природе которой Пьеро предпочитал не вспоминать. Банкир глубоко затянулся и выпустил густое облако дыма. — С тобой трудно не согласится, Пьеро, — тихо ответил Феофан Сергеевич, — Вспомни как все начиналось. Я никогда не забуду, как ты часами вещал о «Свержении богов» и «Плане Царицы». Мы ведь тогда еще не знали, что весь Небесный порядок – лишь сказка ведьм. Банкир перевёл взгляд на роскошный, но абсолютно пустой зал своего особняка, а затем посмотрел в окно, за которым завывала метель. — А началось всё с него, — Панталоне не нужно было называть имя, они оба знали, о ком речь. — С того дня, когда этот сумерский ублюдок выбил дверь с ноги, назвал нас мудачьем и закинул свои пыльные сапоги на стол. И мы ведь тогда проглотили это. И с тех пор не прекратили – вспомни статьи, которые о нас пишут. Пьеро посмотрел на него долгим взглядом. — Статьи… зря ты напомнил, Феофан. Помнишь того журналиста из Ли Юэ? — Журналиста? Никогда не забуду тот материал, что он выпустил. Тарталья ведь тогда еще работал на меня коллектором. И одному из его агентов очень не понравились гадости, которые писали про Фатуи. Он тогда нашел этого журналиста, связал его… — Панталоне. Не продолжай. Я прекрасно помню эту историю, — со злостью в голосе ответил Пьеро. — Нет уж, друг мой. Я продолжу. Уж слишком эта история хороша, чтобы ее не рассказать. Дак вот. Агент этого журналиста похитил и связал, пару зубов выбил, сказал, мол семью Фатуи тоже похитили. Хотя заметь – семья тогда была в безопасности, ибо ее никто не крал. — А потом этот агент надеялся, что журналист из Цисин выпустит опровержение. Что он достаточно напуган для того, чтобы перестать писать. Я помню эту историю, Феофан. Прекрасно помню. — Перебивать друзей – не хорошо, — парировал Банкир, — Я все же закончу. Журналист этот, когда домой вернулся, — Панталоне начал загибать пальцы, положив сигару на столик, — Во-первых: он запер свою семью в подвале на неделю. Во-вторых: он отрубил себе палец. И в-третьих: он сделал это все, чтобы во второй статье про «Зверства Агентов Фатуи», у него были доказательства этих самых «зверств». — И мы ведь пытались писать опровержения. Выкупали газеты, делали все, что возможно. И что в итоге? — с тоской в голосе спросил Пьеро. — А в итоге их никто не читал. Более того: в них никто не верил, — ответил Феофан, — Зато все с лихвой читали про то, какие Фатуи злые. Как хорошо, что эти газеты не попадают в Мондштадт. Хоть, где – то ведьмы оказали нам услугу, а не стали строить козни. — Это точно… — подметил Пьеро, допив свой напиток залпом, и сделав ход на доске, про которую они уже забыли. Феофан вновь затянулся, наблюдая за тем, как деревянная пешка со стуком опустилась на новую клетку. — А ведь было время, Пьеро, — негромко произнес банкир, стряхивая пепел в тяжелую хрустальную пепельницу. — Время, когда даже Царица соответствовала своему титулу. Помнишь? Ледяной трон, абсолютный холод, непроницаемый взгляд. Никаких эмоций, никаких поблажек. Буквально Ледяное божество. Пьеро усмехнулся — коротко и горько. — Помню. Она могла часами сидеть в зале, выслушивая доклады. От одного её взгляда послы падали ниц. А теперь? Теперь она прячется в куполе, постоянно спит и заставляет меня бегать за ней с документами, потому что ей, видите ли, лень. И этот её дырявый пиджак, который она пыталась сама отстирать… Во что мы превратились… — Но зато какие плоды приносил этот её фасад, — Панталоне задумчиво покрутил сигару в пальцах. — Вспомни Инадзуму. Розалина тогда сработала безупречно. Мы не просто забрали Сердце Бога у этой бесхребетной куклы, мы купили целую страну. Тенрё, комиссии, финансы – всё оказалось под нашим протекторатом. И как Её Величество тогда ждала отчетов... Каждые два часа, с ледяным лицом, хотя мы-то знали, как сильно она волнуется за Синьору. Это был абсолютный, чистый триумф. Мы перекроили политическую карту мира, просто поставив их перед фактом. Пьеро молча слушал, гипнотизируя взглядом расстановку фигур на доске. Его пальцы легли на ферзя. — Триумф, — эхом отозвался он, но тон его вдруг неуловимо изменился. Привычная усталость сменилась той самой стальной, безжалостной хваткой, благодаря которой он когда-то собрал эту империю из пепла Катаклизма. — Мы любим ностальгировать, Феофан. Любим жаловаться на Дотторе с его перегаром, на идиотизм Тартальи, на паучьи истерики Арлекино и на лень Насти. Он сдвинул ферзя по диагонали, агрессивно отрезая путь белому королю Панталоне. — Но давай смотреть правде в глаза, — жестко продолжил Пьеро. — Да, мы выглядим как сборище сумасшедших. Да, газеты поливают нас грязью, а наш дворец напоминает дурдом. Но именно сейчас Снежная сильна как никогда прежде в своей истории. Мы абсолютный гегемон. Технологии Зандика и Сандроне работают безотказно. Твои финансовые сети опутали Тейват так, что они дыхнуть без нашего ведома не могут. Раньше мы носили маски, играя в грозных богов. А теперь – мы стали государственной машиной, которая этих богов перемалывает. Аресты дипломатов – это допустимый ущерб, особенно учитывая то, кем являются эти дипломаты. Панталоне сузил глаза. Его рука зависла над доской, просчитывая варианты. — Почти перемалывает, — холодно поправил банкир. — У нас осталась одна заноза. — Натлан, — кивнул Пьеро, и в его голосе проступил глухой, тяжелый рык. — Мавуика и её проклятые пиро-кристаллы. — Она возомнила себя великим стратегом, выкручивая нам руки тарифами, — скривился Панталоне, и в его тоне проскользнула искренняя ненависть экономиста к монополисту. — Этот её дешевый пиар, пока она держит нас за горло ресурсной блокадой. Это единственное, что не даёт нам сейчас нормальной жизни. Уже и в Китежграде заводы пришлось на уголь переводить - дефицит штука такая, сам знаешь... — Мы решим и это. Капитан сейчас там и я на него ставлю. Он справится, — Пьеро не стал дожидаться, пока банкир уберет руку от своей фигуры. Он взял своего черного слона и с тихим, но веским стуком опустил его на финальную клетку, отрезая белому королю последние пути к отступлению. Председатель Правительства поднял взгляд и посмотрел прямо в глаза Банкиру. — Мат, Феофан. Детский мат, прошу заметить. — Действительно. Спору нет, ты победил. Кстати, что касаемо Арлекино. Я надеюсь ты не будешь повышать ей бюджет на двадцать процентов? — Разумеется не буду. Ее приют и так черная дыра для твоих финансов. Пол - процента, не более того. — Приятно слышать, друг мой, — сказал Панталоне, усмехнувшись.