Часть 8

1 На окраине округа Колумбия царила ранняя весна — ещё холодная, пахнущая свежей краской и полированными панелями из ДСП. Это было безликое федеральное здание, принадлежащее юридическому департаменту исполнительной ветви власти. Процедура, ради которой Томаса привезли сюда под конвоем военной полиции, меньше всего напоминала медицинский осмотр. Томас Рид шёл по длинному коридору, и его новые, крепкие армейские ботинки глухо стучали по плитке. В свои пятьдесят с лишним лет он шёл прямо, не сутулясь от навязчивой боли в пояснице. Складки кожи на его лбу разгладились, щёки налились здоровым, непривычным для кабинетного аналитика румянцем. Десять месяцев использования инъекции доктора Зандика сотворили чудо — Томас чувствовал себя так, словно его вернули в сорок пятый год. Его провели по коридору мимо череды одинаковых кабинетов. За столами сидели обычные клерки: юристы в строгих костюмах-тройках, военные психологи и гражданские врачи, которые просто измеряли его рост, вес и другие базовые параметры. Они были далеки от секретных формул и сложных научных расчётов. В пятом кабинете худой, с бледными губами мужчина пододвинул к Риду стопку плотных документов. На верхнем листе стоял штамп: «Имущество США. Особый контроль». — Ваш текущий контракт более не действителен, мистер Рид, — монотонно, как банковский сотрудник, произнёс юрист. Он даже не посмотрел на Томаса. — Проект «Lazarus» перестал быть просто медицинским экспериментом. Теперь вы — собственность государства. Пожалуйста, изучите перечень побочных эффектов вашего статуса. Томас опустил глаза на текст. Никакой латыни, никаких обтекаемых медицинских формулировок. Всё было прописано с пугающей, бюрократической прямотой: 1. Частичная или полная деградация автобиографической памяти. (Томас невольно сжал зубы, вспомнив, как не смог вспомнить девичью фамилию своей бывшей жены Мэри. Он помнил цвет её волос, но фамилия исчезла, словно стёртая ластиком). 2. Прогрессирующее изменение личностной матрицы. 3. Стойкие неврологические нарушения и очаговые психозы. 4. Риск полной деструкции персональной идентичности. — Проще говоря, сынок, — подал голос пожилой психолог, сидевший в углу с чашкой остывшего кофе, — ваше тело будет жить долго. Очень долго. Возможно, оно переживёт нас всех. Но парень по имени Томас Рид, который родился в Пенсильвании и служил в аналитическом отделе, постепенно погаснет. На его месте останется идеальная, нестареющая функция с чистым разумом. Ты согласен с этим? Томас посмотрел в окно. Там, за толстым стеклом с армированной сеткой, шёл вялый дождь. Томас посмотрел на свои ладони — пальцы мелко дрожали. Этот тремор преследовал его еще с Форт-Брэгга, накатывая по утрам вместе с глухой паникой. «Только не пансионат для ветеранов, — подумал он, сжимая кулаки, чтобы унять дрожь. — Только не эта дешёвая богадельня для беспомощных стариков». — Согласен, — спокойно сказал Томас и взял перьевую ручку. Он размашисто вывел свои инициалы, заключив их в аккуратную дугу полумесяца. После этого его повели дальше, вглубь здания, пока они не упёрлись в массивную дубовую дверь без номера. Охранник приложил карточку к электромагнитному замку — редкость для этих времён. За дверью открылся просторный зал заседаний, весь обточенный тёмным деревом. В центре стоял длинный стол из полированного махагони, за которым сидели шесть человек. Перед каждым из них лежала одинаковая кожаная папка. Томас успел разглядеть золотое тиснение на ближайшей к нему обложке: «С.С.У. Экстренный комитет». Про себя он вспомнил обрывок закрытой переписки, где эту аббревиатуру расшифровывали как Совет Сохранения Умов. Томас Рид ожидал увидеть здесь кого угодно: тайную ложу, фанатиков, планирующих мировое господство, или безумных генералов, бредящих ядерным превосходством. В конце концов, он сам был аналитиком и привык строить масштабные логические схемы. Но реальность оказалась куда более прозаичной и серой. Напротив него сидели безрадостные, глубоко пожилые люди. Первым в глаза бросился дряхлый генерал с орденскими планками на обвисшем кителе. Справа от него — сенатор от ключевого оборонного штата, чьё лицо было покрыто печёночными пятнами. После был замечен представитель закрытого военного фонда, тяжело и хрипло дышавший через кислородную трубку. Томас узнал директора научного комитета при президенте и магната из энергетического сектора, чьи заводы питали первые американские реакторы. А шестым у края стола сидел Маккенна, курящий сигару. — Мистер Рид, — заговорил сенатор, и его голос был сухим, как пергамент. — Вы — наш первый успешный долгосрочный протокол. Статистическая единица, доказавшая, что сыворотка способна не просто регенерировать ткани, но и сохранять когнитивные функции аналитика. Нам нужны ваши мозги и способности. Генерал у стола тяжело вздохнул и потянулся к стакану с водой, пролив несколько капель на сукно. Рид смотрел на эти капли, на эти дрожащие пальцы хозяев жизни, и внутри него росла холодная, детективная ясность. Латинская Америка, засекреченные бюджеты, длительная конспирация… Неужели всё, ради чего сотрудники разведки ломали чужие жизни, затевалось только ради этого? Чтобы продлить агонию горстки дряхлеющих стариков в дорогих смокингах? Несколько секунд Томас постоял, и затем, решившись, ступил ближе ко столу. — Я готов работать, господа, — вздохнул он и положил подписанную папку со своим именем на ней на край стола. Маккенна молча кивнул ему — коротко и по-деловому. Томас повернулся и пошёл к выходу. Память снова сбоила — он поймал себя на том, что уже не помнит имя своей первой собаки. Ну и хрен с ним. Уходя от застывших у стола стариков, он уносил кое-что получше: понимание, что его финал будет куда легче их агонии. Тяжёлая дубовая дверь закрылась, глухо хлопнув напоследок. Дональд Маккенна остался один на один с Советом Сохранения Умов. Встав из-за стола, директор размашистым движением поправил лацканы безупречного пиджака и шагнул к столу с другой стороны, демонстрируя принесённые документы. В его глазах горел неприкрытый азарт. Он аккуратно, с особым удовольствием перелистнул страницы перед Советом и слегка повёл плечами, словно сбрасывая груз прошлых лет. Каждое его движение излучало уверенность победителя, который наконец дорвался до вершины. — Как видите, господа, — Маккенна сдержанно, но с явной гордостью раскрыл ведомость, расчерченную резкими линиями графиков. — Показатели Томаса Рида по дешифровке советских радиоперехватов выросли на сорок процентов. Сон сократился до трёх часов, и это без малейшей потери когнитивных функций. По сути, мы получили безупречный, несменяемый аналитический инструмент. Если мы масштабируем «Lazarus» хотя бы на триста человек в ключевых штабах Пентагона… — К чёрту штабы, Дональд, — негромко, со свистом перебил его сенатор, сидевший в самом центре. Маккенна осёкся на полуслове. Фраза застряла в горле, тяжёлая и нелепая. Он моргнул, переводя недоуменный взгляд с сенатора на генерала. Но старик в мундире, увешанном тусклыми орденами ещё времён Второй мировой, даже не посмотрел на его тактические таблицы. Мутные, подёрнутые белёсой катарактой глаза со смесью зависти и какого-то дикого, почти животного вожделения были прикованы к лицу самого Дональда. К его крепкой шее, ещё не знавшей старческой дряблости. — Дональд, — подал голос представитель оборонного фонда. Он говорил медленно, с трудом переводя дыхание; портативный концентратор кислорода тихо и ритмично шипел при каждом выдохе. — Вы действительно полагали, будто мы санкционировали выделение Зандику тридцати миллионов долларов по закрытым статьям бюджета ради того, чтобы повысить когнитивные функции трёхсот полевых офицеров в Фульдском коридоре? В зале заседаний воцарилась тяжёлая, душная тишина. Воздух казался неподвижным, пропитанным запахом табака, медикаментов и неизбежного увядания. Маккенна медленно опустил руку с зажатым в ней отчётом. Иллюзия контроля, которую он так тщательно поддерживал в статусе куратора, была разрушена в одно мгновение. — Я… не вполне улавливаю суть, сэр, — впервые за годы безупречной службы голос Маккенны дал очевидную, выдающую растерянность осечку. Сенатор пододвинул к себе личное дело Томаса Рида, безразлично перелистнул страницу с картой медицинских показателей и с сухим, категоричным стуком закрыл папку. — Наш биологический ресурс исчерпан, Дональд, — констатировал он. В его глазах, подёрнутых возрастной желтизной, на секунду промелькнул первобытный, ничем не прикрытый страх. — У генерала диагностирована неоперабельная онкология. Моя почечная недостаточность перейдет в терминальную стадию через восемь месяцев. Мы сформировали геополитическую архитектуру этого мира, мы контролируем ключевые финансовые и сырьевые потоки, но собственное тело выносит нам приговор. Разработка доктора Зандика изначально не предназначалась для армейских нужд. Это ключ к преодолению биологического лимита. И этот актив принадлежит нам. Маккенна замер, словно получил пулю в грудь. Его пальцы судорожно вцепились в тугой воротник кителя, пытаясь разорвать удушающую хватку ткани. Он стоял посреди кабинета, глядя на Совет расширенными, невидящими глазами. Вся его безупречная субординация испарилась — осталась лишь глухая, парализующая растерянность. — Каковы причины сокрытия информации на начальном этапе? — тихо спросил Маккенна, чувствуя, как внутри всё каменеет от осознания собственного бессилия. — Это оперативная необходимость, — произнёс председатель научного комитета, сидевший рядом с безмолвным представителем энергетического конгломерата. — Офицер прикрытия должен ликвидировать любые угрозы объекту с абсолютной убеждённостью в том, что действует исключительно в интересах национальной безопасности. Осведомлённость о коммерческом и стратегическом потенциале формулы сделала бы вас уязвимым. Появились бы сомнения, задержки в принятии решений или, в худшем случае, попытка заявить права на долю в активе. Но сейчас этап верификации завершён. Объект Томас Рид демонстрирует стабильные показатели жизнедеятельности и является успешным прецедентом. От вас и вашего ведомства требуется обеспечить абсолютную безопасность при финальной транспортировке результатов синтеза. Генерал с трудом протянул руку — его сухие пальцы заметно дрожали, когда он бросил на зелёную поверхность стола перед Маккенной тонкий бланк с водяными знаками закрытого госпиталя в Форт-Миде. — Ваша мартовская диспансеризация, Дональд. Зандик проверял вашу кровь на тканевую совместимость со штаммом «Lazarus». Поздравляю. Ваша структура подходит на девяносто два процента. Вы в списке, Дональд, сразу за нами. Через две недели, когда протокол Рида будет окончательно закрыт, вы получите свою первую дозу. Маккенна опустил глаза на листок. На его собственных анализах наискось стояла жирная, багровая печать: «Категория 1. Допуск к консервации». Он медленно поднял голову. Воздуха в лёгких не хватало. Ещё минуту назад он был без пяти минут хозяином положения, директором, вершителем судеб — а теперь остался ни с чем. Затоптан и выброшен. Но взамен… Взамен они протягивали ему билет, ради которого любой на этой планете перешагнул бы через родную мать. Место в ковчеге. — Каковы мои дальнейшие инструкции, господа? — спросил Маккенна. Голос Маккенны вернулся к привычному официальному тону, но руки, свисающие вдоль пиджака, всё еще были напряжены. Сенатор с тихим скрипом откинулся на спинку старого кожаного кресла. Он понимающе улыбнулся, удовлетворенный тем, что разговор наконец сдвинулся в нужное русло. — Для начала, Дональд, вы вернётесь в Лэнгли и инициируете процедуру ликвидации всех оперативных отчётов по делу Рида, — тон сенатора оставался ровным, но в нём звучала непреклонная формулировка приказа. — Официально проект будет упразднён ввиду отсутствия практических результатов. Финансирование по линии Министерства обороны прекращается. Внутренний аудит зафиксирует «Lazarus» как нерентабельную ошибку. — А как поступить с ведущим исследователем? — Маккенна не узнал собственный голос, настолько тот казался чужим и обезличенным. — Доктор Зандик не примет закрытие лаборатории. Его мотивация лежит вне финансов. Ему необходимы ресурсы для продолжения работы. — Доктор получит необходимое обеспечение, но по закрытым каналам, — председатель научного комитета перевёл взгляд на представителя энергетического конгломерата. — Мы переводим проект под юрисдикцию частных фондов. Однако объект демонстрирует признаки деструктивной автономности. Зандик осознаёт степень контроля и требует суверенитета. Наша задача — изолировать его в рамках предоставленного бюджета, но сделать это бесконфликтно, чтобы не сорвать финальную стадию синтеза. Генерал, сидевший справа, тяжело опёрся локтями о стол. Ордена на его груди глухо звякнули. — Нам нужен тотальный контроль над Зандиком, — прохрипел генерал, пуская кислород через маску. — До консервации формулы доктор не должен делать ни одного самостоятельного шага. Как вы контролируете его сейчас, полковник? Маккенна выпрямился, мгновенно подстраиваясь под новый тон разговора. — На его департамент уже натравлен аудит, господа. Я назначил главным за расходы лаборатории старшего аналитика Феофана Векселя. Он из финансового управления. Сенатор слегка приоткрыл тяжелые веки, оценивая ход Дональда. — Вексель… — протянул он, едва заметно улыбнувшись. — Приятно видеть, что вы продвигаете преданных людей, директор. — Вексель исполнителен, — ровно ответил Маккенна, проигнорировав укол. — Официально я поставил ему задачу перекрыть Зандику все лазейки и найти скрытые дыры в закупках из Европы. — Хорошо, — сухо выдохнул директор научного комитета. — Сжимайте кольцо. Используйте вашего аналитика, чтобы придержать доктора. Зандик должен чувствовать, что у него под ногами горит земля. Пусть думает, что ЦРУ вот-вот закроет проект за растраты. Тогда он поторопится с финальным синтезом. — И держите Векселя в полном неведении, — подал голос сенатор, и его сухие пальцы постучали по столу. — Он должен копать искренне, со всем рвением. Если он узнает истинную цель С.С.У., вся схема рухнет. Для него это просто аудит. Вы меня поняли, Дональд? — Абсолютно, — ответил Маккенна. — Вексель продолжит давить на Зандика. Я лично прослежу, чтобы доктор был зажат в тиски. — Можете быть свободны, Маккенна, — сенатор слабо взмахнул рукой, теряя к нему интерес. — И помните: через две недели ваша кровь должна быть идеально чистой для первой инъекции. Никакого алкоголя. Вы нужны нам здоровым. — Я понял вас, господа. Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за его спиной с глухим стуком. Маккенна оказался в длинном, пустом коридоре без окон. Напряжение в груди уступило место холодному, расчётливому азарту. Пазл сложился. Вексель, сам того не зная, стал идеальным инструментом, чтобы заставить Зандика выдать финальный штамм сыворотки. Дональд убрал бланк со своими анализами во внутренний карман, поправил фуражку и уверенным шагом направился к выходу. Нужно было вернуться в Лэнгли и скорректировать инструкции для своего ревизора. 2 Сквозь высокие матовые стекла пробивался ровный, почти хирургический дневной свет, заполняя пространство между рядами столов. Лаборатория жила своей привычной, строго упорядоченной жизнью. Лаборанты в белых халатах бесшумно перемещались от прибора к прибору, кто-то выверял уровень маслянистой жидкости в мерных колбах, а у стены мерно пощёлкивал автоматический термостат. Маккенна остановился у входа в новое отделение, заложив руки за спину. За стеклом, не меняя ритма, двигались десятки людей в одинаковой форме — каждый строго на своем месте, без лишних жестов и разговоров. Он поправил манжет и пошёл дальше. Перо скрипело по плотной бумаге. Маккенна подошёл к светлому креслу, провёл пальцем по кожаному подлокотнику и остановился, дожидаясь, пока доктор допишет строку. — Какие параметры наблюдаются у человека в первые минуты после принятия инъекции? — спросил Маккенна. — В отчётах С.С.У. описаны только цифры. Хотелось бы услышать личную оценку от эксперта. Зандик поставил точку и закрыл журнал. — Скачок давления, жар в крупных артериях, спазм аккомодации на пару секунд. Цвета станут слишком контрастными. Затем стабилизация. — Это болезненно? — Томас Рид не жаловался. Но у него половина нервных окончаний уже отмерла от старости и хронического стресса. Для здорового организма — да, это будет чертовски неприятно. Перестройка тканей не бывает комфортной. Если вы искали бессмертия без боли, то ошиблись веком. Маккенна даже не моргнул. Он медленно развернулся всем корпусом, пряча ладонь в глубокий карман пиджака. Ткань тихо шуршала в такт его шагам. — Меня интересует не комфорт, — голос Маккенны звучал глухо, почти обыденно. — Меня интересует финальная стадия. С.С.У. сдвигает графики. Мне нужны чистые результаты, без сюрпризов на финише. Металлическое перо со звонким стуком легло на край чернильницы. Учёный медленно развернулся на скрипнувшем стуле, глядя на Маккенну снизу вверх, тяжело и в упор. На его виске едва заметно дёрнулась жилка. — Проверка, которую вы сюда прислали, — Зандик выдержал тяжёлую, расчётливую паузу, — как раз и ломает этот ваш график. — Безопасность — это не шпионские игры и не уступки, доктор. Изменений в регламенте не будет. Вексель просто делает свою работу. Так, как положено. Маккенна замолчал, глядя Зандику прямо в глаза. Из дальних помещений донёсся глухой гул тяжёлой техники, но в кабинете воздух словно застыл. — Вы верите в идеальных людей, доктор? Я — нет, — директор едва заметно усмехнулся. — А вот отчёты Векселя буквально светятся от праведности. Ни единого сбоя. В нашем деле такая безошибочность означает только одно: парень профессионально заметает следы. И сейчас я пытаюсь понять, чья это инициатива — его личная, или вы подсказали ему, какие именно цифры нужно переписывать? Зандик не пошевелился. Его ладони так же спокойно лежали на столе, а пальцы были сцеплены. — Процедуру нужно ускорить, — Маккенна опустил руку на спинку кресла, слегка сжав кожу пальцами. — Времени на идеальные отчёты у нас больше нет. — Мистер Вексель — педант, — ровно ответил доктор. — Наука тоже требует педантизма. Если вам не нравятся его чистые ведомости, пришлите кого-то, кто умеет ошибаться. — Я здесь не для дискуссий, доктор. Будете затягивать со штаммом сыворотки — я просто перестану сдерживать эту проверку. На следующей неделе вы не получите ни нового оборудования, ни «добровольцев» из списков. Будете тестировать свои недоработки на крысах. Или на самом себе. Маккенна сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию, и его голос опустился до баса: — Выдайте мне готовый, стабильный протокол в течение десяти дней. Это мой прямой приказ. Получив его, я смогу закрыть проверку Векселя на законных основаниях, перевести проект в полностью закрытый режим и убрать аудит от вашей лаборатории. Если штамма не будет — бумаги Феофана уйдут наверх, и тогда систему контроля над вами будут устанавливать уже другие люди. Те, с кем вы точно не захотите разговаривать. Директор бросил короткий, проницательный взгляд на работающих в глубине зала лаборантов и, не дожидаясь ответа, направился к выходу. — Десять дней, Зандик. Постарайтесь уложиться ради нашего общего блага. Тяжёлая дверь закрылась за ним с глухим, чистым щелчком. Доктор Зандик остался сидеть у стола. Лаборанты в дальнем углу переговаривались у центрифуг, но этот мерный рабочий гул больше не казался упорядоченным. Доктор медленно поднял руку, коснулся пальцами подбородка, глядя на телефонный аппарат внутренней связи. Несколько секунд он смотрел на диск набора, затем резко поднялся. Металлические ножки стула коротко чиркнули по кафелю. В три шага Зандик пересёк комнату, открыл шкаф с реактивами и достал тяжёлую бутыль из тёмного стекла. Быстрым движением проверил плотность укупорки, переставил её на рабочий стол и сразу же потянулся за следующей. Вся прежняя академическая неторопливость исчезла — движения стали механическими и быстрыми. Время вышло. 3 В отделе логистики утро началось с фырканий по поводу запаха дешёвого клея для конвертов. За тонкой перегородкой дробно, с металлическим перезвоном строчили пишущие машинки — малая механизация работала на пределе возможностей, перерабатывая тонны документов и ведомостей. На дальнем столе надрывался телефонный аппарат; кто-то, зажав трубку плечом, хрипло доказывал интендантам, что вагоны с брезентом застряли на распределительной станции не по его вине. На ещё одной трубке сидела девушка, внушительно советуя что-то по линии горячей связи. Джордж снял тяжёлые очки в роговой оправе, оставив на переносице две глубокие красноватые вмятины. Сделать больше глотка кофе он не успел: матовая дверь в кабинет бесшумно приоткрылась. — Разрешите, Джордж? — Заходи, Коул. Конечно. Вошедший притворил за собой дверь — бесшумно и плавно. Светло-серый костюм сидел идеально. Никакого аромата яркого одеколона, только запах чистоты и лёгкий шлейф хорошего табака. Под мышкой он держал тонкую папку из кожи. — Давненько не заглядывал, — Джордж протянул руку через завал из папок. Они скрепили ладони в рукопожатии. — Дела в архивном секторе, — Коул сел на приставной стул, не расстёгивая пиджака. Тонкую папку он положил на колени, придерживая ладонью. — Как ваш младший? Пробился в состав? Джордж невольно улыбнулся, и усталость вокруг глаз на секунду разгладилась. — Попал-таки. На вторую базу поставили. Тренер говорит, реакция хорошая, только массы не хватает. — На второй базе масса не главное, — Коул скользнул взглядом по окну. — Там важна координация. Вы ведь говорили, он левша? — Надо же, запомнил, — Джордж тихо хмыкнул. — Мне казалось, я тогда просто ворчал от усталости. Жена утверждает, что после сорока я стал невыносимо занудным. Рассказываю одно и то же по кругу. — Это нормальное следствие многолетней ипотеки, — Коул улыбнулся — одними уголками губ, вежливо и понимающе. — Она заземляет. Разговор потёк дальше — так же лениво и неохотно, как утреннее солнце ползло по стене кабинета. Они перебрали забастовки в Париже, которые опять сорвали поставки оборудования для типографии, обсудили новые цены на моторное масло и сошлись на том, что субботний матч по телевизору был на редкость унылым. — …наши опять в защите просидели, смотреть тошно, — Джордж махнул рукой. — Тренер трусит, — согласился Коул. Он откинулся на спинку стула и усмехнулся. — Я вот на выходных пытался племяннику правила объяснить. Парень выдержал ровно пять минут, потом включил свой транзистор на полную мощность и ушёл слушать этот их новый рок. Сказал, бейсбол придумали деды, которым нечего делать. Джордж негромко рассмеялся. Коул взглянул на часы, поднялся со стула и поправил пиджак: — Ладно, обед кончился, пора возвращаться к себе. Увидимся на неделе, Джордж. — Хоть живым человеком себя почувствовал среди этих накладных. Заходи на следующей неделе, кофейный автомат обещали починить. Коул кивнул и взялся за латунную ручку двери. На долю секунды его взгляд соскользнул вниз, к краю стола, где прямо у кружки лежала открытая ведомость спецоснащения. Коул даже не замедлил шаг, но ручка двери качнулась, и он чуть повернул голову назад. — Хм. Джордж, уже потянувшийся за очками, замер. — Что там? Коул сделал два шага назад. Он не стал трогать бумагу, просто слегка наклонился, заложив одну руку в карман брюк. На серой ткани пиджака не было ни складки. — Странная разбивка по статьям, — негромко сказал он, указав кончиком закрытой ручки на нижнюю часть листа. — Три целевых транша. Сентябрь, октябрь, ноябрь. Джордж прищурился, пытаясь разглядеть цифры вверх ногами. — А что с ними? Обычные квартальные субсидии для медицинского блока. — Да нет, ничего, — Коул тихонько усмехнулся, пряча ручку обратно в карман. — Просто бухгалтерская привычка. Обычно такие крупные суммы по закрытым статьям раскидывают подальше друг от друга. По разным ведомостям или хотя бы с интервалом в полгода, чтобы отчётность не раздувать перед годовым аудитом. А тут — три месяца подряд, кучно. Джордж равнодушно пожал плечами. Он смотрел на шевелящиеся губы собеседника, но уже перестал вникать в смысл слов, просто качая головой в такт. — Может, финансирование ускорили. Профессору вечно не хватает на немецкие реактивы. Ты же знаешь этих учёных. — Ну разумеется, — Коул согласно кивнул. — Ладно, Джордж. Спасибо за компанию. — Удачи, Коул. Дверь закрылась, щёлкнув замком. В кабинете снова стало тихо. Джордж сел, вернул очки на место и придвинул к себе раскрытый документ. Пальцы машинально нащупали карандаш. Он посмотрел на три аккуратные строчки с круглыми суммами. Сентябрь. Октябрь. Ноябрь. Это были штампы казначейства. Он провел тупым концом карандаша по колонке цифр, собираясь закрыть папку и сдать её в архивный накопитель. Но папка так и осталась лежать на углу стола до самого вечера. В половине шестого коридоры начали стремительно пустеть. Стихли машинистки, уборщица с ведёрным стуком прошлась по паркету вестибюля, и в здании воцарилась та особая, гулкая тишина, которая бывает в офисе только после окончания смены. Джордж уже надел плащ и взял с вешалки шляпу. Он стоял у массивного дубового шкафа, где хранились дубликаты документов за прошлые годы. Рука уже лежала на ключе, но он медлил. В памяти почему-то навязчиво, как заевшая пластинка, всплывал спокойный, негромкий голос Коула: «Обычно раскидывают подальше… чтобы отчётность не раздувать». Джордж вздохнул, поправил узел галстука и повернул ключ в замочной скважине. Тонкие петли шкафа тихо запели. — Ладно, — негромко произнес он в пустоту темного кабинета. — Посмотрим, как они закрывали прошлый год. Раз уж всё равно задержался. Он потянулся к верхней полке, где в серой пыли покоились толстые бухгалтерские регистры федеральных целевых программ.