Море волнуется три

— Постойте!       Кэйа послушно замер посреди выложенной камнем дорожки. Покачал головой снисходительно. Уж столько раз распрощались ведь, что же ей надо? Хочет прогуляться с ним в город? Он, конечно, не откажет, но ему, честно говоря, решительно некогда.       И всё же пришлось ждать пока она, придерживая широкополую шляпу, опрометчиво не подвязанную, и по-детски подбирая на ходу свободной рукой мешающую юбку, подбежит к нему. Платье благо было домашнее, совсем простое, далёкое от континентальной моды. И всё равно она так спешила, что останавливаясь едва не упала – Кэйа вовремя придержал её под локоть.       — Ну, юная госпожа, — начал он смеясь, — чем ещё я могу помочь вам?       Графская дочка распрямилась и блеск счастливой гордости мелькнул в её взгляде.       — Вы же догадываетесь, что мы с матушкой приглашены на бал, который даёт губернатор в начале лета?        — Уж по возрасту ли вам такие мероприятия? Ведь вы до сих пор тайком умыкаете джем с кладовой и едите ажно всей пятернёй, — мягко упрекнул Кэйа. В самом деле, она, по-мальчишески неугомонная в свои четырнадцать лет, едва ли походила на готовую выйти в свет даму. — Не переживайте, я вас не сдам.       Беленькие щёчки покрылись румянцем, она, быть может, даже малость обиделась.       — Раз пригласили, значит, я могу пойти! — тон глубоко оскорблённой леди милейшим образом подчёркивал этакий по-детски виноватый взгляд, будто она ждала от Кэйи дозволения пойти на губернаторский бал.       — Ну что ж, это верно. А как у вас с танцами? — осведомился он мягко.        Безусловно она была хорошо воспитана, матушка позаботилась об её образовании. Однако рядом с их семьёй был капитан Кэйа Альберих, который никогда не умел отказывать её молящим глазам – и учил чему мог. Будь она мальчишкой, Кэйа нисколько не устыдился бы, что вместо уроков танцев юная госпожа предпочитает биться с ним на шпагах. Хотя, безусловно, дурно танцующий мальчик не впечатлил бы ни одной дамы на балу, но в Кэйиных силах было привить ему другие значимые мужские качества. А вот показать пример женского очарования и достоинства – увы.       Он глянул на юное наигранно самоуверенное лицо, и протянул ей руку. Сперва легонечко сжал маленькую ладонь, мягкую и нежную, кроме одной не известно как заработанной царапины, а после поднял вверх, оставляя лишь иллюзию прикосновения. И изогнутый соломенный диск шляпки провернулся перед глазами. Высокий неряшливый смех разбежался по саду.       — Боюсь, я не могу обещать вам шелка и кружева для нового платья, — он снова стиснул её ладошку, — мы едва-едва успеем обернуться до бала.       — А мне ничего и не нужно, — рассмеялась она. — Я прошлые-то ткани приспособить не успела, куда мне ещё! Понимаете, я хочу, чтобы вы сопровождали нас с матушкой.       Кэйа закашлялся, подавившись воздухом от изумления. Его и прямиком на бал? Да ни за что!       — Помилуйте, госпожа моя, меня никто и не подумает звать туда.       — А вот и подумают! — возразила она. — Я ведь хорошо дружу с младшей дочкой и старшими внучками губернатора. Я буду вас очень-очень ждать!       — Как вам откажешь? — вздохнул Кэйа. — Но сейчас меня ждут дела, а вас не менее часа музицирования. По секрету скажу, я вам сердечно сочувствую.       На том они и расстались. Ещё до заката судно должно быть загружено.       За время капитанствования Кэйи короткие остановки на Русалочьих островах стали для «Алис» безусловно естественны, и никакое ныне существующее судно не могло похвастать тем же. Почти столь же стабильным в течение без малого десятка лет оставался состав команды, отчего капитану за глаза приписывали болезненную мнительность и бесчеловечное себялюбие. Разве гуманно скрывать от мира самые подробные – единственные предполагаемо существующие – карты Проклятых островов! На деле же капитан Альберих не боялся кражи карт. В них не то что бы не было ничего особенного – их не существовало вовсе. Единственные невнятные наброски Кэйа давно уничтожил. На кой они ему в конце концов? Своё в меру скверное умение выкладывать на бумагу тёмные графитные линии Кэйа предпочёл тратить на скорые – опять же в меру скверные – наброски причудливой заморской природы и уже родной гавани, на давно знакомые лица. И одно такое личико, после того как раскроет все привезённые подарки и наболтается о собственных делах, с упоением разглядывало новые рисунки, обсмеивая непонятные ей каракули.        Ошибались и те портовые обитатели, что шептались по углам о проданной дьяволу душе капитана Альбериха. На помаранных клочках бумаги, помимо впитавшихся в них воспоминаний о детском смехе, красовались по краям мелкие шершавые морщины, какие остаются, когда вымоченный до прозрачности, разваливающийся от сколько-нибудь существенного прикосновения лист выжаривается под горячим солнцем. И всё потому, что не грешная душа, но его сердце, исправно бьющееся в груди, всецело принадлежало глубине Русалочьих островов. Как естественна для «Алис» лазурная вода, что шумно бьётся о скалы пролива, а по другую сторону корпуса, где-то в видимой дали забегает на песчаное полукружье берега, так привычен Кэйе горячёный камень, словно слепленный из наслоенных пластин, тревоживший заскорузлую кожу рук.       Годами в бездну океана, к подножью причудливых коралловых замков сыпались золотые монеты, а к озерцу приносились материковые безделушки, они отражались, как в залитой заревом воде, в больших алых глазах. «Алис» Кэйа представил когда-то как «Рассветную Алис», объяснив, что менять судну имя – дело дурное, но в пределах собственной головы он зовёт свою девочку так, как считает единственно верным. Отдавая дань уважения тому, кто сам того не помышляя круто развернул его жизнь. Капитан мог сколько угодно мыслить «Алис» почти живым и свободным существом, однако для судна стоянка на Русалочьих островах была подневольной работой, о которой она, сотворённая из дерева, ничего не могла думать. Для Кэйи же это – огорчительно короткий глоток воздуха. Спешный вдох и мгновенный выдох, которые он не мог продлить. Кэйа до сих пор не вполне уразумел, что же значили для Дилюка их недолгие встречи, но знал, что для того они точно вспышка молнии на небосводе жизни, необъятном для человеческого сознания.       – Можешь себе представить? Она ещё совсем дитя, но разве её отговоришь? – делился своими беспокойствами Кэйа.       Как же он понимал теперь старого капитана, скрупулёзно подбиравшего партию для младшей любимицы! Нет, Кэйа, конечно, никого не подыскивал. Не было у него такого права, в конце концов! Но мысль, что девчонка, которую он знал с малых её лет, угодит в загребущие руки какого-нибудь выродка, приводила в ужас.       – Я едва ли представляю как выглядит этот «бал», – отозвался Дилюк. – Но раз ты говоришь, что ей там обитать не стоит, значит, так и есть.       Дилюка, как бы ни пытался он отрицать этого, безумно тянуло к познанию жизни на берегу. Сколь дурно он отзывался о людях, столь же внимательно слушал Кэйины рассказы и рассуждения обо всём подряд. И сейчас, без сомнения, всё его воображение усердно собирало из воспоминаний об их бесчисленных беседах мозаичную картинку слова «бал». Живой блеск глаз и колыхание в воде плавника выдавали обитателя морей с головой. Кэйа мог лишь улыбнуться в ответ. Кто он такой чтобы сердиться или обижаться на того, кто в самом деле не способен понять всех граней его переживаний? Впрочем, нет, людскую жестокость, Кэйа знал, Дилюк представлял очень хорошо…       – Кажется мне, ты очень уж долго сидишь под солнцем, – заметил Кэйа.       Нашарив свою незамысловатую куртку, капитан, крепко держа за ворот, окунул её в озеро и не выжимая накинул на Дилюка. Чтобы прикрыть его алую макушку и плечи. От рождения смуглый и не один год работавший на палубе, Кэйа мог жариться под палящим солнцем сколько угодно, но Дилюк, созданный Богом для жизни в тёмных глубинах океана, – совсем иное дело. И об этом Кэйа тоже знал не понаслышке.       Он помнит, как привёз однажды на Русалочьи острова баночку клубничного джема – того самого, который так любила графская дочка. Смятая ягода в загустевшем сиропе основательно заняла обитателя морей. Он корчился, вытягивая лицо, пытаясь понять вкус и размолоть языком крохотные косточки. А уж сколько потом Кэйе пришлось говорить о сахаре и специях! Так или иначе, он и не подумал прикрыть чем-нибудь Дилюка, не без помощи выбравшегося на берег. Тогда впервые столь надолго. Кэйа помнит покрасневшую, почти под цвет джема на губах, тонкую кожу на руках, плечах, груди. И как при следующей встрече обнаружил пятна, – какие-то мелкие, точно клубничное семечко, иные – много крупнее, – похожие на только затянувшиеся раны, нездорово потускневший чешуйчатый живот, а на плечах – слезающая змеиная кожица. Дилюк завывал от самомалейшего прикосновения, и из сочувствия Кэйа долго не смел докоснуться его.       А ещё Кэйа помнил, например, какими же обжигающе холодными показались ему тонкие синевато-розовые губы при первом случившемся меж ними поцелуе. Зато сколько по-настоящему тёплого чувства было на них после в течение долгих лет.       — Я думал когда-то, будто ты – дитя дьявола, Дилюк. — Кэйа поднял вытянутую кисть, совсем людскую, если не считаться с шёлковыми перепонками, растянутыми между нижними фалангами сероватых пальцев, и непривычно длинными для человека ногтями. — Но ты создание Божье, и я всё яснее понимаю, что ты – лучшее из его творений.       Дилюк заинтересованно наклонил голову. Кэйа улыбнулся ему, не в силах объясняться. Он, наверное, безумец, раз с такой нежностью в сердце расплачивается поцелуями с тем, кого иные боялись бы до потери рассудка. Но Дилюк был очарователен, как морской простор, как озёрный цветок, как яркая полоса заката над гаванью, как все те подводные пейзажи, с трудом им же описанные.       — Я – дитя моря, — улыбнулся Дилюк в ответ.       — Чьим бы сыном ты ни был, люблю я тебя оттого не меньше.       Со значением слова «любовь» они, кажется, давно разобрались. Потому так боязно Кэйе каждый раз произносить его, приравнивая все те сложные эпитеты, коими пришлось объяснять его, к собственным чувствам в сторону Дилюка. Дилюка, который, чёрт возьми, был то ли спасением, то ли проклятием для глупого мальчишки, позорно бросившего родной дом.       Ещё только натягивая сапоги, Кэйа уже начинал думать о следующей встрече. Представить только, ни один человек не смог стать ему ближе, чем хозяин Русалочьих островов. Однако, впрочем, кому бы ещё Кэйа, любивший море страстно и беззаветно, мог доверить самые потаённые части своей души, как не хранителю самой сути тёмных глубин океана.       В родной порт Кэйа вернулся, как и всегда, точно в срок, за день до губернаторского бала. Привёз серебряную шпильку и крохотный ножичек с тиснением на кожаной рукояти. Выудил из закромов лучший свой костюм, натёр пуговицы, накрахмалил воротники, только бы капитан Альберих не позорил своим видом двух знатных дам. Так он, неотёсанный казалось бы морячок, вошёл в свет, вспоминая все изыски воспитания, о которых позаботились его родители вечность назад.       В остальном всё шло своим чередом. Со временем Кэйа смирился, что вместо диковатой девчонки на пристани рядом с графиней стоит, из раза в раз провожая его, почти что взрослая женщина, с гордостью надевавшая без конца возимые им шляпки и бусы. Он надеялся только, что она хорошо усвоила всё, чему он учил, и сможет методично выковать свою удачу.       Как-то постепенно капитан стал видеть графиню всё реже. Пожилая женщина почти не покидала дома, где служанки обхаживали её со всех сторон. Потому в одну из крупнейших бурь капитана Альбериха провожал одинокий бежевый платочек с вышитой золотом монограммой.       Кэйа давно не видел у Русалочьих островов такого шторма, пожалуй, с тех пор как впервые оказался в этих водах. Бедная «Алис» стонала каждой досочкой, её раскачивало точно неваляшку, и шла она не слыша штурвала – громкая волна и свистящий ветер несли туда, куда им хотелось, полнотрюмое судно сопротивлялось как могло, но этого едва хватало, чтобы не остаться в знакомой акватории новым деревянным скелетом. Вымоченные до костей матросы с не меньшим трудом оставались на борту, да и сам капитан едва держался на ногах. Ледяной дождь обрушивался с небес, окутывая всё непроглядной пеленой. И где-то там впереди пролив меж двух островов, через который лежал их путь.       Капитан был непреклонен. Строго на север, на пролив. Команда «Алис» страшилась как никогда: даже если их разом не размажет об скалы, точно вылетят поодиночке к подножью нещадно бьющих «Алис» серо-зелёных гор. Проклятые острова редко были приветливы, но никогда ещё не приходилось так отчётливо слышать в воздухе запах близкой смерти, тяжёлый и холодный, дурной как болотная тина. Да при всём желании ничего уже не предотвратить! Только истирать обесчувствленные руки в кровь, дабы позадыхаться чуть подольше. Люди настолько выбились из сил, что казалось, уже и сама «Алис» упала духом. Она, готовая упасть замертво, не делала этого разве только потому, что капитан, покрививший лицо в причудливом оскале и вымокший не хуже прочих, производил на неё жутковатое впечатление, и шатко-валко с горем пополам она исполняла его волю.       В конце концов Кэйа встал у штурвала сам, поняв, что мальчишка, день напролёт боровшийся со стихией, вот-вот рухнет вместе с судном.       — Ну чего же ты сегодня такой несговорчивый! — выкрикнул Кэйа в бушевавшую непогоду.       Он привык к капризам Русалочьих островов, но нынешняя буря здорово подыграла буре в его душе. Кэйа не боялся моря, он знал, что даже сейчас погибнуть не может – таков был старый уговор. И хоть косвенно каждый подобный приветственный шторм угрожал его людям, Кэйа ни разу не злился. Но теперь, когда меланхолия и едкая скорбь уничтожали его душу, он испытал отвращение к этому беспощадному в своей бессмысленности спектаклю. «Всё одно пропустишь же!» – подумал он.       Да, всё одно пропустит. Именно эта мысль вернула капитану свойственное ему спокойствие. И он продолжил держать «Алис», пока она наконец не оказалась в спокойных водах по другую сторону чёрных скал. Тучи уступили место яркому южному солнцу, и вместо перекатывающихся тёмных гор вокруг распростёрся мелко волнующийся бирюзовый атлас. Такая удача не объяснялась никаким мастерством, никто давно уж объяснений и не просил, тихо радуясь, что капитан – явно любимчик Божий.       А когда Кэйа наконец добрался до родных глубин острова, у него не было сил ни злиться, ни ругаться. В самом-то деле, было бы о чём сокрушаться. Поэтому он растянулся у озера, прохрустев уставшими суставами. Может, морские просторы уже начали отвергать его? Когда Кэйа узнал, что капитан, спасший его когда-то, отходит от дел, внутри поселилась странная тоска и острая жалость. А вот теперь, когда старик упокоился в земле, Кэйа не переставая думал о чём-то холодном и непроглядно тёмном. Он будто находился не в своей тарелке с тех пор, как положил в гроб замученную курительную трубку. Без моря старый капитан зачах очень скоро, а моря его лишила беспощадная человеческая природа.       Дилюк тихонько подплыл к берегу, и Кэйа приветственно протянул ему руку. Мокрая ладонь ответила незамедлительно, легонько сжав пальцы. Кэйа медленно сел, простонав от боли в мышцах. Он хотел сперва к чертям стянуть сапоги, но передумал, когда ветерок прокатился по не просохшей рубахе, прилипшей к телу. Крохотная улыбка озарила его лицо, стоило пролететь в голове мысли: о том, что только вот так можно прижать Дилюка к груди, не волнуясь, что собственное тело больно уж тёплое. Они обменялись парой-тройкой добрых слов, а затем Кэйа помог своей древней рыбке выбраться из объятий озёрной воды.       — Знаешь, он ведь умер недавно, — хрипло сообщил Кэйа глядя вдаль. Он чуть поднял голову, как если бы хотел удержать слезу, но слёз не было.       Конечно, Дилюк должен был понять, кто этот «он». В их разговорах лишь пару человек удостаивались от Кэйи такой нежной интонации. «Он», без уточнений и с болью в голосе, мог быть лишь старый капитан. Едва ли Дилюк мог разделить боль утраты такого толку. Но у него были иные чувства, которые уже Кэйа обязан был разделить.       — Иногда, — начал Дилюк, пристроив голову на Кэйином плече, — мне так сильно желается забрать тебя с собою. На самую глубину, которая кажется мне год от года всё холоднее… Думаю, что-то этакое люди зовут «одиночеством». Когда поднимаешься в ночи наверх и мыслишь, что для Кэйи узоры звёзд имеют совсем иное значение, когда прячешь твои смешные подарки… Ты говорил, что я могу звать себя человеком, если зажелаю этого, но я знаю: во мне нет человеческого. А ты перестанешь быть собою, если отдашься океану.       — Дилюк, океан ведь не может забрать меня, — улыбнулся Кэйа. Он пока не понимал, как отнестись к романтически-пугающей речи повелителя морей.       — Да, — согласился Дилюк, — но это не значит, что ты не можешь отдать себя добровольно.       Кэйа усмехнулся. Его искренне забавляло, как просто Дилюк рассуждает о таких вещах, как говорит, что если Кэйе так же одиноко, он всегда может добровольно найти покой… А солнце тем временем медленно уплывало всё ниже, им следовало бы чуть ускорить привычный сценарий встреч.       — Ну что, попробуем прогуляться ещё чуть дальше?       Дилюк кивнул, вытягивая из воды свой рыбий хвост. Кэйа поднял его, влажные белые руки обхватили шею. Дилюк, несмотря на болезненный (для человека, разумеется) вид, был ношей весьма увесистой: под хрупкой кожей – весьма крепкие мышцы, а его алый хвост, мерцая чешуёй, почти касался земли кончиком нежного плавника. Под водой он, должно быть, становился невесом, точно птичье пёрышко, долго кружащее в потоках ветра. Но на суше, даже на том крохотном участке, который справедливо относился к его владениям, он оказывался беспомощен.       И хоть Кэйа обещал Дилюку показать ещё хоть пару новых метров земли со всеми её зелёными красотами, исполнить это едва ли было в его силах. Первые пятнадцать шагов уже казались ему испытанием.       Дилюк не старел. Сколько бы лет ни прошло, на Кэйю по-прежнему смотрело всё то же около человеческое лицо. Лицо большеглазого очаровательного юноши с гладкой кожей. Пока в зеркале Кэйа видел глаз, осевший поглубже в глазницу, глубокие морщины, избороздившие лоб, серебро на висках и в некогда иссиня-чёрной косе. Впрочем, в отражении на гранатовой радужке Кэйа продолжал видеть молодого, крепкого, влюблённого мужчину. Таким ему и положено быть. Одышка и ноющее тело не имели права понижать градус его поцелуев!